– Ну а чё такого, Лен, у тебя же три комнаты, я в детской перекантуюсь, пока себя не найду! — Я выставила чемодан золовки за дверь, когда увидела, как она тушит окурок о мою любимую орхидею.
Ну здрасьте-приехали. Приплыли. Я стояла в прихожей и вдыхала этот дивный аромат. Запах перегара, дешёвых сигарет и какой-то тухлятины. В моей квартире. В моей идеально чистой, выстраданной квартире, где ещё неделю назад пахло лавандовым кондиционером и свежесваренным кофе.
Инна развалилась на диване в гостиной. Ноги — грязные, между прочим, пятки — прямо на светлом велюре. В одной руке бокал с моим коллекционным вином (открыла-таки, зараза, берегли на годовщину!), в другой — телефон.
– Инн, ты не офигела? — Голос у меня сел. Честно. Я не кричала, просто внутри всё как-то разом онемело. — Ты обещала, что это на одну ночь. Переспать и к подруге. Сегодня седьмой день пошёл.
Золовка лениво повернула голову. На лице — маска из огурцов (моих, из холодильника!), взгляд томный, как у королевы в изгнании.
– Ой, Ленка, ну не начинай. Какая ты душная, честное слово. Ну куда я пойду? У Светки ремонт, у мамы давление. А у тебя хоромы. Ты же мне как сестра. Почти. (Ага, «почти». Десять лет меня грязью поливала, а тут — сестра нарисовалась!)
Я прошла на кухню. Липкий пол. Под ногами что-то хрустнуло — кажется, чипсы. На столе — гора грязной посуды. Сковородка с остатками пригоревшей яичницы пахла так, будто в ней кто-то сдох неделю назад. В раковине — болото.
– Серёжа! — крикнула я в сторону спальни. — Выходи, разговор есть.
Муж вынырнул из комнаты. Вид помятый, глаза виноватые. Серёжка у меня хороший, но бесхребетный, как медуза, когда дело касается его родни.
– Ленусь, ну ты чего... Инка просто в сложной ситуации. Её из съёмной выперли, работы нет, парень бросил. Пусть поищет себя пару недель. Нам жалко, что ли?
– В смысле — жалко? — Я села мимо стула, едва успев ухватиться за край стола. Руки затряслись так, что пришлось их в замок сцепить. — Серёж, она вчера сожгла мою плойку. Она вылила мой дорогущий крем для лица на свои коленки, потому что «кожа сохнет». Она спит до двух часов дня, а потом требует, чтобы я ей завтрак готовила. Я работаю по двенадцать часов, я кормлю тебя, её, плачу ипотеку... А она себя ищет?
– Ну, Лен... — Серёжа попытался подойти, обнять.
– Не «нукай», не запряг! — Я оттолкнула его руку. — Короче, так. Либо она уходит сегодня, либо я вызываю полицию. Мне плевать, что она твоя сестра.
Диалог наш, конечно, затянулся. Из гостиной выплыла сама «виновница торжества». Огурцы с лица опали, явив миру красные пятна гнева.
– Ты посмотри на неё, Серёж! — взвизгнула Инна. — Хозяйка медной горы нашлась! Да если бы не мой брат, ты бы до сих пор в своей коммуналке с клопами жила! Эта квартира наполовину его!
Я аж воздухом поперхнулась. Внутри всё заклокотало.
– Твоим братом? — Я медленно встала. В ушах зашумело, как в старом радио. — Серёжа, скажи ей. Ну? Чья это квартира?
Серёжа молчал, изучая узор на линолеуме. (Трус. Боже, какой же он в эту минуту был жалкий.)
А я вспомнила. Вспомнила всё. Как пять лет назад я продала бабушкину «однушку» на окраине. Как я пахала на трёх работах, ведя бухгалтерию у сомнительных типов, засиживаясь над таблицами до кровавых мальчиков в глазах. Как я экономила на сапогах, ходя в старых, с подклеенной подошвой, в мокрый снег. Как я брала кредит на своё имя, потому что Серёже его не давали — он тогда как раз «искал призвание» в сетевом маркетинге, где профукал все наши сбережения.
В этой квартире нет ни одного Серёжиного рубля. Только его прописка и моё безграничное терпение.
– Инна, — сказала я, и голос мой стал холодным, как лёд в морозилке. — Эта квартира куплена на мои деньги. Ипотека оформлена на меня. И плачу её я. Твой брат здесь живёт на птичьих правах, потому что я его люблю. Пока ещё. А ты здесь — никто. Нарисовалась — не сотрёшь.
– Да пошла ты! — Инна швырнула бокал в раковину. Тонкое стекло жалобно звякнуло и рассыпалось на тысячи осколков. — Серёжа, ты слышал? Она нас выгоняет! Маме всё расскажу, она тебя проклянет!
– Пусть проклинает, — отрезала я. — У тебя есть час.
Я ушла в ванную. Включила холодную воду, умылась. В зеркале на меня смотрела женщина сорока двух лет. Серая кожа, тёмные круги под глазами. Уставшая. Смертельно уставшая. Я вспомнила, как Инна вчера привела какого-то «духовного наставника» в татуировках, и они до трёх ночи слушали мантры, мешая мне спать перед важным отчётом. Запах дешёвых палочек-вонючек до сих пор стоял в коридоре.
Выхожу. Картина маслом: Серёжа пытается утешить сестру, а та картинно рыдает, размазывая тушь по моим новым обоям.
– Лен, ну ты перегибаешь, — подал голос муж. — Ну куда она в ночь? Дождь на улице. Давай до утра.
Я посмотрела на окно. Там и правда лило. Небо серое, тяжёлое. На мгновение мне стало её жалко. Ну, девка же бестолковая, тридцать лет, а в голове — ветер и селфи.
– Ладно, — выдохнула я. — До утра. Но завтра в восемь её здесь быть не должно.
Ошиблась я. Ох, как я ошиблась.
Утром я проснулась от странного треска. Вылетаю в коридор — дым. Сизый, вонючий дым из детской, которую мы только-только отремонтировали (дочку к бабушке отправили на каникулы, хотели сюрприз сделать).
Врываюсь туда. Инна спит, раскинувшись на кровати. На полу — перевёрнутая пепельница. Одеяло тлеет. Вонь стоит несусветная — смесь палёной шерсти и табака.
Я схватила графин с водой, плеснула на одеяло. Шипение. Пар. Инна подскочила, выпучив глаза.
– Ты чё, дура?! — заорала она. — Ты меня утопить решила?
Я посмотрела на подоконник. Моя орхидея, которую мне подарили коллеги на юбилей, была изуродована. Инна использовала горшок как пепельницу. Один цветок был прожжён насквозь — она просто затушила об него сигарету.
В этот момент во мне что-то лопнуло. Не «сердце пропустило удар», нет. Просто в голове что-то перемкнуло. Тишина такая настала, звонкая.
Я молча подошла к шкафу. Вывалила её шмотки — все эти стразы, перья, грязные джинсы — прямо на пол. Сгребла в охапку.
– Э! Ты чё делаешь? — Инна попыталась вцепиться мне в волосы.
Я не глядя оттолкнула её. Сила откуда-то взялась нечеловеческая. Вытащила чемодан из угла, начала запихивать туда всё подряд, не разбирая. Носки, трусы, недопитую бутылку вина.
– Серёжа! Серёжа, она меня убивает! — заверещала золовка.
Муж прибежал, застыл в дверях.
– Лен... ты чего...
– Молчать! — рявкнула я так, что он присел. — Оба вон отсюда.
Я вытащила чемодан в прихожую. Инна бегала за мной в одной футболке, что-то орала про права человека и Гаагский суд. Серёжа пытался её урезонить, но выглядело это вяло.
Я открыла входную дверь. Выставила чемодан на лестничную клетку.
– Пошла. Вон.
– Я не уйду! Я в полицию позвоню! — Инна вцепилась в косяк.
Я спокойно достала телефон.
– Звони. Заодно объяснишь им, как ты устроила поджог в чужой квартире. И как ты здесь находишься без регистрации и согласия собственника.
Инна посмотрела на моё лицо. Видимо, там было написано что-то такое, от чего у неё пропало желание спорить. Она схватила свои босоножки, чемодан и, осыпая меня проклятиями, вылетела в подъезд.
– И ты, — я повернулась к Серёже. — Собирайся.
– Лен... ну ты чего... из-за Инки? Я же ни при чём...
– Ты при чём, Серёж. Ты позволил ей превратить наш дом в притон. Ты молчал, когда она меня оскорбляла. Ты — балласт. А мне ипотеку ещё десять лет платить. Лишние рты мне не нужны.
Я захлопнула дверь и повернула ключ. Дважды. Лязг металла прозвучал как музыка.
Через полчаса приехал мастер. (Благо, сейчас сервисы работают быстро). Личинку замка сменили за десять минут. Я стояла в пустом коридоре и слушала, как за дверью Серёжа тихо скребётся, пытаясь вставить свой ключ.
– Лен, открой... Нам надо поговорить...
– Поговорим в суде, Серёжа. Вещи заберёшь завтра, выставлю к консьержке.
Я прошла на кухню. Открыла окно. Холодный воздух ворвался в помещение, выметая запах гари и Инны. Я взяла тряпку, налила в ведро воды с хлоркой.
Я мыла этот пол три раза. Скребла каждый сантиметр. Выкинула прожжённое одеяло. Выкинула пепельницу. Отрезала мёртвый цветок у орхидеи. (Ничего, оклемается. Она живучая. Как и я).
Потом я налила себе чай. Крепкий, чёрный. Села у окна.
Тишина. Господи, какая же в квартире настала тишина. Оказывается, одиночество — это не страшно. Страшно — это когда в твоём доме живёт крыса, а ты боишься её выгнать, потому что «неудобно» и «родня».
Ну что, Ленка. Теперь ты одна. Ипотека — сорок тысяч в месяц. Зарплата — семьдесят. Коммуналка, еда... Хвостик прижмём, конечно. Никаких ресторанов и новых шмоток пока. Зато — чисто. Зато — никто не курит в детской и не пьёт твоё вино, когда ты на работе.
Я достала ноутбук. Надо доделать отчёт. Цифры — они надёжные. Они не предают и не ищут себя за чужой счёт.
В голове крутилась одна мысль: «Почему я не сделала этого в первый же день?». Наверное, надо было дойти до точки. Чтобы увидеть, как тушат окурок о твою жизнь.
Через неделю Серёжа прислал смс: «Мама говорит, что ты совершила большую ошибку. Инна в депрессии, живёт в хостеле. У тебя сердца нет».
Я не ответила. Просто удалила номер. У меня теперь другие заботы — дочке скоро возвращаться, надо в её комнате стены перекрасить. Хочу, чтобы пахло свежестью. Чтобы ни следа от той липкой недели не осталось.
Жизнь — она как та ипотека. Тяжёлая, долгая, но когда она только твоя — дышится совсем иначе.
А вы бы пустили родственников пожить "пока не найдут себя"?