– Лен, ты чего такая? – спросил Саша, входя на кухню.
Я стояла у плиты и мешала борщ. Руки дрожали. На столе лежала распечатка. Выписка с его карты за последние три месяца. Конверт из банка лежал в общем почтовом ящике, я открыла думая что реклама.
Три года назад мы договорились: он откладывает на отпуск, я веду дом. Каждый месяц Саша говорил, что переводит на накопительный счёт по пятнадцать тысяч. Три года. Тридцать шесть месяцев. Пятьсот сорок тысяч рублей. Этих денег не существовало.
– Ничего, – ответила я. – Борщ варю.
Он кивнул и ушёл в комнату. А я смотрела на цифры. Кофейня «Бриз» – восемьсот рублей. Кофейня «Бриз» – девятьсот. Кофейня «Бриз» – тысяча двести. За три месяца только на кофе ушло сорок семь тысяч. Я пью растворимый за сто двадцать рублей за банку.
Мне сорок три года. Саше сорок шесть. Мы женаты двенадцать лет. Дочке Маше шестнадцать, она от первого брака. Саша её не усыновлял, но всегда говорил, что любит как родную.
На следующий день я начала считать. Достала все старые выписки, которые смогла найти. Залезла в историю переводов. И поняла масштаб.
За три года Саша потратил на себя около восьмисот тысяч рублей. Обеды в ресторанах, когда я варила суп из костей. Подписки на сервисы, о которых я не знала. Покупки в магазинах электроники. У него был второй телефон. Дорогой. А я ходила с разбитым экраном полтора года.
Я же экономила на всём. Покупала Маше форму в секонд-хенде. Сама стриглась по видео из интернета. Варила компоты вместо соков. Считала каждый рубль. Потому что «мы копим на море».
– Саш, – сказала я вечером. – А сколько у нас на накопительном счёте?
Он даже не оторвался от телевизора.
– Около полумиллиона. Может, чуть больше.
Я кивнула. Сердце билось где-то в горле.
– Покажи.
– Что?
– Счёт покажи. Хочу посмотреть, сколько нам ещё копить.
Он замер. На секунду. Потом пожал плечами.
– Телефон в комнате. Потом покажу.
Потом. Это его любимое слово. Потом покажу. Потом сделаю. Потом поговорим.
Прошла неделя. Он так и не показал счёт. Зато я нашла ещё кое-что.
Маша пришла из школы расстроенная. Оказалось, что её не взяли на экскурсию в Санкт-Петербург. Классный руководитель сказала, что заявку подали поздно. Но я помнила, как месяц назад давала Саше деньги на эту экскурсию. Двенадцать тысяч. Он должен был оплатить через приложение.
– Саш, ты оплатил Машину экскурсию?
Он смотрел футбол. Не обернулся.
– Какую?
– В Питер. Месяц назад я давала тебе двенадцать тысяч.
Пауза. Долгая.
– А, эту. Да, оплатил. Наверное, сбой какой-то.
Я позвонила в школу. Никакой оплаты не было. Я извинилась перед классным руководителем и перевела деньги со своей карты. Места уже не было. Маша плакала в комнате.
– Ты не оплатил, – сказала я мужу.
– Оплатил. Значит, деньги не дошли.
– Саша. Я звонила в школу.
Он выключил телевизор. Посмотрел на меня.
– Лен, я забыл. Бывает. Что ты начинаешь?
Забыл. Двенадцать тысяч забыл. А кофе за восемьсот рублей три раза в неделю не забывает. Я ничего не сказала. Просто вышла из комнаты. Руки тряслись так сильно, что я разбила чашку.
Ещё через неделю приехала свекровь. Без предупреждения. С чемоданом.
– Сашенька сказал, что вы меня примете на месяц, – заявила она с порога.
Я посмотрела на мужа. Он пожал плечами.
– Мама одна, ей тяжело. Поживёт немного.
Немного. Месяц. В нашей двушке. Где Маша делает уроки в комнате, а я работаю на кухне. Да, я работаю. Удалённо, на полставки. Потому что Саша сказал, что так будет лучше. Чтобы дома был порядок. Чтобы обед всегда был горячий.
Свекровь заняла нашу спальню. Мы с Сашей переехали в комнату к Маше. На раскладушке.
– Мама привыкла спать на ортопедическом матрасе, – объяснил муж.
А я привыкла спать в своей кровати. За двенадцать лет. Но кого это волнует.
Первые три дня я терпела. Галина Петровна критиковала всё. Борщ жидкий. Полы грязные. Шторы старые. Маша слишком громко разговаривает. Я слишком тихо. Телевизор работает слишком поздно. Кофе невкусный.
– У Сашеньки на работе наверняка кофе лучше варят, – говорила она каждое утро.
И смотрела на меня. Я думала о кофейне «Бриз». О сорока семи тысячах за три месяца.
На четвёртый день свекровь нашла мои рабочие файлы на компьютере.
– Ты что, работаешь? – спросила она с ужасом. – А дом на ком?
– На мне, – ответила я.
– Вот поэтому и беспорядок везде! Женщина должна заниматься домом. А деньги пусть мужчина зарабатывает.
Я посмотрела на неё. Потом на Сашу. Он молчал.
– Саша зарабатывает, – сказала я.
– Вот и хорошо. А ты занимайся хозяйством.
В тот вечер я впервые за три года пересчитала семейный бюджет. Мой заработок за полставки – около тридцати тысяч в месяц. Небольшие деньги. Но именно на них мы покупали продукты последние полгода. Саша говорил, что у него на работе задержки.
Через две недели случилось то, чего я боялась. Маша пришла с тренировки и сказала, что ей нужны новые кроссовки для волейбола. Старые развалились.
– Сколько? – спросила я.
– Хорошие – около шести тысяч. Можно дешевле, но тренер говорит, что в плохих обуви травмы бывают.
Шесть тысяч. У меня на карте было четыре.
– Саш, – обратилась я к мужу вечером. – Маше нужны кроссовки.
– Сколько?
– Шесть.
Он поморщился.
– Опять? Я же недавно давал на куртку.
Недавно – это три месяца назад. И куртку мы купили в секонд-хенде за полторы тысячи.
– Шесть тысяч, – повторила я. – На спортивные кроссовки.
– У меня сейчас нет. Может, через неделю.
Свекровь сидела рядом. Молчала. Смотрела на нас.
– Хорошо, – сказала я. – Через неделю.
На следующее утро я увидела, как Саша выходит из дома с пакетом из магазина электроники. Маленький такой пакетик. Я ничего не сказала.
Вечером он достал новые беспроводные наушники. Дорогие. Я узнала модель – Маша о таких мечтала год назад.
– Старые сломались, – объяснил Саша.
Я кивнула. Посмотрела цену в интернете. Четырнадцать тысяч.
– А Маше на кроссовки через неделю, да? – спросила я.
– Лен, не начинай. Это разные деньги.
– Какие разные?
– Наушники мне для работы нужны. А кроссовки – это твоя статья расходов.
Моя статья расходов. Дочь. Ребёнок, которого он «любит как родную». Моя статья расходов.
Свекровь молчала. Но улыбалась.
Через три дня после истории с наушниками позвонила моя мама. Ей семьдесят два, живёт одна, и я стараюсь звонить каждый день. Мы разговаривали о Маше, о школе, о погоде. А потом мама спросила:
– Леночка, а вы когда в отпуск? Третий год собираетесь.
Я промолчала секунду. Две.
– Пока не знаю, мам.
– Сашенька же говорил, что копите. Маше надо море увидеть, пока молодая.
Сашенька говорил. Моей маме. Про наши накопления. Про море. Рассказывал, какой он заботливый муж, который думает о семье.
– Скоро поедем, мам, – сказала я.
После разговора я вышла на балкон. Стояла там минут двадцать. Дышала. Думала о том, сколько людей он обманывает. Меня. Мою маму. Мою дочь.
Свекровь нашла меня на балконе.
– Простудишься, – сказала она. – И вообще, что за привычка – торчать на холоде? Нормальные женщины дома сидят.
Я посмотрела на неё.
– Галина Петровна, вы давно с Сашей разговаривали?
– Каждый день разговариваю.
– А про накопительный счёт он вам говорил?
Она нахмурилась.
– Какой счёт?
– На который три года деньги откладывал. На море.
– А, этот. Конечно, говорил. Молодец какой, о семье думает.
Я кивнула. Зашла в квартиру. И в тот момент окончательно поняла, что буду делать.
Всё решилось ещё через два дня. Я нашла старую сумку Саши в шкафу. Хотела постирать подкладку. И нашла конверт. С деньгами. Сто двадцать тысяч рублей. Наличными.
Руки у меня тряслись, когда я их считала. Сто двадцать. Тысяч. Рублей. А дочери на кроссовки нет.
Я положила конверт обратно. Села на кровать. И приняла решение.
Вечером была пятница. Саша собирался с друзьями в бар. Свекровь смотрела телевизор. Маша делала уроки.
– Саш, – позвала я. – Можно тебя на минуту?
Он вышел в коридор.
– Чего?
– Покажи накопительный счёт.
– Опять? Лен, я тороплюсь.
– Покажи. Сейчас.
Он достал телефон. Нехотя открыл приложение. И показал мне экран. Там было семьдесят три тысячи рублей.
– А где остальные? – спросила я спокойно.
– Какие остальные?
– Три года по пятнадцать тысяч. Пятьсот сорок. Минус семьдесят три. Где четыреста шестьдесят семь тысяч?
Он убрал телефон.
– Были расходы. Непредвиденные.
– Какие?
– Лен, я не обязан отчитываться.
– Обязан, – сказала я. – Потому что я три года экономила на всём. На дочери экономила. На себе. Чтобы мы поехали на море. А денег нет.
– Ну нет, и что теперь?
Я смотрела на него. На этого человека, с которым прожила двенадцать лет. Который три года врал мне в лицо. Который тратил на кофе больше, чем я на продукты. Который купил себе наушники за четырнадцать тысяч, когда дочери нужны кроссовки за шесть.
– Ничего, – ответила я. – Иди в бар.
Он ушёл. А я открыла ноутбук и начала работать.
На следующий день была суббота. Свекровь сидела на кухне. Я готовила завтрак.
– Лена, – сказала она. – Яичница подгорела.
Я посмотрела на сковородку. Яичница была нормальная.
– Нет, – ответила я.
– Что – нет?
– Яичница не подгорела.
Она фыркнула.
– Я лучше знаю. У Сашеньки должен быть нормальный завтрак, а не это.
Что-то во мне сломалось. Или наоборот – собралось.
– Галина Петровна, – сказала я. – Вы здесь живёте две недели. За это время вы съели продуктов примерно на двенадцать тысяч рублей. Это мои деньги. Моя зарплата. При этом вы спите на моей кровати, пользуетесь моим шампунем и критикуете мою еду. Яичница нормальная.
Она открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Саша! – крикнула она.
Муж вышел из комнаты. Заспанный после вчерашнего.
– Чего?
– Твоя жена меня оскорбляет!
Он посмотрел на меня.
– Лен, мама – гостья.
– Гостья, – повторила я. – Которая живёт бесплатно в моём доме две недели. Спит на моей кровати. Ест на мои деньги. И учит меня жарить яичницу.
– Это наш дом, – сказал Саша.
– Наш, – согласилась я. – Поэтому я имею право голоса. Галина Петровна уедет сегодня.
– Что?!
Они сказали это хором. Муж и свекровь. Одинаковыми голосами.
– Уедет сегодня, – повторила я. – Потому что у меня дочь, которой нужно делать уроки. Потому что я работаю из дома. Потому что это мой дом тоже.
– Лен, ты охренела? – Саша шагнул ко мне.
– Нет. Я три года молчала. Пока ты врал мне про накопительный счёт. Пока тратил деньги на кофе и наушники. Пока говорил, что любишь мою дочь как родную, но не можешь найти шесть тысяч на кроссовки. Я молчала. Больше не буду.
Я достала из кармана конверт. Тот самый. С деньгами.
– Это твои сто двадцать тысяч. Я нашла в сумке. Двадцать возьму на Машины кроссовки и на продукты на месяц. Это меньше, чем ты должен мне за три года вранья. Остальные – твои. Вези маму домой.
Саша смотрел на меня так, будто видел впервые.
– Ты рылась в моих вещах?
– Я стирала подкладку твоей сумки. Потому что ты сам этого не делаешь. Никогда. За двенадцать лет.
Свекровь встала из-за стола.
– Сашенька, я не буду здесь оставаться. Эта женщина...
– Эта женщина двенадцать лет варит вашему сыну борщ, – сказала я. – И будет варить дальше. Но не в присутствии тех, кто её не уважает. Вы можете приезжать в гости. На выходные. С предупреждением. И жить будете в комнате. Не в моей спальне.
Маша стояла в дверях. Смотрела на меня с открытым ртом.
– Мам?
– Всё хорошо, дочь. Иди собирайся. Поедем за кроссовками.
Прошёл месяц. Свекровь уехала в тот же день. Саша молчал неделю. Потом начал разговаривать. Но как-то осторожно. Как будто боялся.
Накопительный счёт мы закрыли. Теперь у нас раздельные карты и общий счёт для коммунальных. Каждый тратит своё. Я увеличила нагрузку на работе. Получается около пятидесяти тысяч. На море мы так и не поехали.
Свекровь звонит раз в неделю. Разговаривает только с Сашей. Мне не звонит. Говорят, она рассказывает родственникам, какая я «стерва» и «скандалистка».
А я сплю спокойно. Впервые за три года. И Маша ходит на волейбол в новых кроссовках.
Перегнула я тогда на кухне? Может, надо было мягче? Или правильно сделала – хватит терпеть?
Ваша Милена Край
Оставьте комментарий, поделитесь своим мнением!