– Марин, ну ты чего, непонятливая такая? Я же русским языком сказал: на даче полы сохнут. Лак ядовитый, воняет так, что мухи на лету дохнут. Ты хочешь детей потравить? Или сама в больницу с отеком Квинке загреметь? Сиди дома, я сам поеду, проветрю, проверю всё. Нечего там сейчас делать.
Я продолжила складывать рассаду в коробку, но теперь делала это с такой злостью, что пластиковый стаканчик с помидором «Бычье сердце» хрустнул в моих пальцах, и земля посыпалась на кухонный стол.
– Сережа, майские праздники. У меня рассада перерастает. Помидоры уже в окно стучатся, просятся в грунт. Какой лак? Мы же договаривались только веранду подкрасить осенью. Ты чего вдруг сейчас затеял?
Сергей, мой муж, с которым мы пятнадцать лет тянули лямку под названием «ипотека и двое детей», стоял в дверях кухни и нервно крутил ключи от машины на пальце. Он выглядел как нашкодивший кот, который уже съел сметану, но еще не получил тапком.
– Ну, решил сюрприз сделать. Обновить интерьер к сезону. Короче, Марин, не спорь. Сказал нельзя — значит, нельзя. Я хозяин, я забочусь. Неделю, максимум две, там делать нечего.
Он развернулся и быстро вышел из кухни, пока я не успела задать еще вопросов. Хлопнула входная дверь.
Я смахнула землю со стола в ладонь. Сжала кулак так, что ногти впились в кожу. Хозяин он. Ага, конечно.
Дача эта — моя отдушина. Моя личная крепость. Куплена она была на деньги, оставшиеся от продажи бабушкиной квартиры, плюс я три года без отпусков пахала на двух работах, чтобы достроить дом. Серега там только гвозди забивал, и то под моим чутким руководством, иначе бы криво пошло. А теперь он меня туда не пускает?
В квартире пахло землей и моим раздражением. Дети в комнате рубились в приставку, не подозревая, что шашлыки на природе отменяются.
Что-то здесь не клеилось. Сережа и ремонт — вещи несовместимые. Чтобы он сам, по своей инициативе, взял кисточку? Да он лампочку вкручивает только после третьего напоминания и угрозы, что я вызову «мужа на час». А тут — полы лакирует. В одиночку. В выходные.
Неделя прошла как на иголках. Сергей вернулся в воскресенье вечером, пах он не лаком и растворителем, а костром и перегаром.
– Проветривал? – спросила я, глядя на его помятое лицо.
– Ага. Надышался этой химией, аж голова трещит. Пришлось пивка выпить, чтоб токсины вывести.
– И как полы?
– Блестят! – он слишком бодро улыбнулся. – Но сохнут долго. Еще неделю точно нельзя ходить. Липнет всё.
В пятницу я не выдержала.
Рассада помидоров уже напоминала джунгли Амазонки на моем подоконнике. Перцы грустно свесили листья. И соседка по даче, баба Валя, позвонила утром:
– Мариночка, а вы чего не едете? У вас там музыка играет, веселье такое, а тебя не видно. Ты не заболела?
– Музыка? – переспросила я, чувствуя, как внутри начинает закипать та самая лава, которая сносит города.
– Ну да, «Ласковый май» орет на весь поселок. И шашлыком тянет так, что у меня Тузик с цепи срывается. Сережа твой молодец, компанию собрал, трудятся, наверное?
Я положила трубку.
Трудятся. Ага.
Я не стала звонить мужу. Я не стала устраивать истерику по телефону.
Я просто собрала детей, отвезла их к своей маме («Мам, срочное дело, форс-мажор, спасай»), а сама прыгнула в машину.
Ехать до дачи час. Этот час я не слушала радио. Я слушала стук собственного сердца и придумывала способы убийства мужа. Самый гуманный был — закопать его в компостную яму под кабачки.
Я подъехала к нашему участку в семь вечера. Солнце еще не село, но «праздник» был в самом разгаре.
Ворота были распахнуты настежь (Сережа вечно ленился их закрывать). На моем газоне, который я стригла маникюрными ножницами, стояли две машины. Одна — наша старая «Шкода», вторая — какой-то наглухо тонированный джип.
Музыка действительно орала. Только не «Ласковый май», а какой-то блатной шансон про «золотые купола».
Я вышла из машины. Ключ в руке казался раскаленным.
Запахло не «токсичным лаком». Запахло дешевым розжигом, подгоревшим мясом и табачищем.
Я вошла в калитку.
Картина маслом. «Приплыли».
В моей беседке, увитой девичьим виноградом, сидела компания. Трое мужиков — Серега и двое каких-то мордоворотов в майках-алкоголичках. И две дамы.
Одна из дам, блондинка с начесом а-ля 90-е, сидела у мужика на коленях.
А вторая... Вторая выходила из бани.
В моем купальнике.
В моем любимом слитном купальнике в горошек, который я купила в прошлом году за бешеные деньги и хранила на даче, чтобы не возить туда-сюда.
На этой необъятной женщине он трещал по швам, превращая ее в перетянутую докторскую колбасу.
– Опа, – сказал один из мордоворотов, заметив меня. – Серега, к тебе пришли! Жена, что ли? А ты говорил, она у тещи!
Сережа обернулся. В одной руке у него был шампур с мясом, в другой — стакан.
Его лицо надо было видеть. Сначала оно вытянулось, потом побелело, потом пошло красными пятнами. Он дернулся, шампур выпал из руки прямо на ногу мордовороту.
– Бл...! – взвыл гость.
– Марина? – просипел муж. – Ты... ты чего здесь? Я же говорил... лак...
Я молча прошла к беседке.
На столе стояли бутылки водки, какие-то заветренные салаты в пластиковых контейнерах, гора хлеба прямо на грязной скатерти. Моей вышитой скатерти, которую я стелила только по праздникам.
– Лак, говоришь? – я провела пальцем по липкому столу. – Хорошо сохнет. Качественный.
– Слышь, мать, ты кто такая? – подала голос «колбаса» в моем купальнике. Она подошла ближе, держа в руке банку пива. – Чего приперлась? Мы тут отдыхаем, уплочено.
– Уплочено? – я перевела взгляд на мужа. – Сережа, поясни даме.
Сережа вскочил, начал суетиться, пытаясь загородить меня от гостей.
– Марин, давай отойдем! Поговорим! Это... это пацаны с работы, попросили отметить днюху... Я не мог отказать... Мы тихонько...
– Тихонько? – я кивнула на колонку, из которой хрипел Круг. – Так тихонько, что у бабы Вали вставная челюсть вибрирует?
– Слышь, Серега, это твоя мымра что ли? – захохотал второй мужик, разливая водку. – Садись, мать, штрафную нальем. Чё ты кислая такая? Мужик твой нормальный пацан, дачу нам подогнал за полцены. Мы ему полтинник на карту кинули за месяц, гуляем!
Полтинник. За месяц.
Он сдал нашу дачу. Мою дачу. Своим собутыльникам. На все лето.
А мне сказал про ремонт.
Значит, я должна была сидеть в душной квартире с детьми все лето, пока тут эта шваль топчет мои розы и жрет на моих тарелках?
Я почувствовала, как внутри меня что-то щелкнуло и встало на место. Спокойствие. Ледяное, страшное спокойствие.
Я подошла к колонке и выдернула шнур из розетки.
Музыка оборвалась. Стало слышно, как шумят березы и как тяжело дышит «колбаса».
– Представление окончено, – сказала я громко. – У вас есть десять минут, чтобы собрать свои манатки и исчезнуть с моего участка.
– Ты чё, больная? – мужик с подбитой ногой встал, угрожающе нависая надо мной. – Мы деньги заплатили! У нас договор... ну, устный! Серега, разберись со своей бабой, а то я ей сейчас всеку!
Сергей жалко заблеял:
– Витёк, ну погоди... Марин, ну не позорь меня! Ну давай они досидят выходные, а потом... Ну деньги-то я уже взял... Потратил... Нам же на ремонт машины надо было!
– На ремонт машины? – я усмехнулась. – Или на твои долги по кредитке, о которых я знаю?
Я достала телефон.
– Время пошло. Девять минут. Если через девять минут здесь останется хоть одна живая душа, кроме меня, я вызываю наряд полиции. И пишу заявление. Незаконное проникновение в жилище, кража личного имущества, – я выразительно посмотрела на свой купальник, – и организация притона.
– Какого притона? – визгнула блондинка на коленях.
– Такого. Я собственница. Вот фото документов в телефоне. Никакого договора аренды нет. Вы здесь никто. А вот этот гражданин, – я ткнула пальцем в мужа, – здесь только прописан. Но прав распоряжаться имуществом без моего согласия не имеет.
– Да ты стерва! – заорал Витёк. – Серега, ты че молчишь?! Ты ж говорил, ты хозяин, жена слова поперек не скажет! Кидалово!
Он схватил Сергея за грудки и встряхнул.
– Бабки верни! Прямо щас!
– Пацаны, нет у меня сейчас... я отдам... потом... – лепетал мой «хозяин жизни», болтаясь в руках собутыльника как тряпичная кукла.
– Это ваши проблемы, – я посмотрела на часы. – Семь минут. Потом звоню участковому, он тут рядом живет, злой мужик, давно на вас зуб точит за шум.
Витёк отшвырнул Сергея. Тот отлетел на мангал, перевернув его. Угли рассыпались по газону.
– Собираемся! – рыкнул Витёк своим. – А с тобой, гнида, мы потом поговорим. На счетчик поставим.
Началась суета. Дамы визжали, бегая в дом за сумками. Мужики швыряли в багажник джипа пакеты с едой, недопитую водку. Женщина в моем купальнике пыталась стащить его прямо в бане, я слышала, как она матерится, запутавшись в лямках.
– Купальник оставь! – крикнула я ей вдогонку. – Брезгую я после тебя его в руки брать. Выкинешь в мусорку на выезде!
Через пять минут джип с пробуксовкой, вырывая куски дерна из газона, вылетел за ворота.
Мы остались одни.
Я, Сергей и дымящийся мангал.
Тишина стояла такая, что ушам было больно.
Сережа сидел на траве, обхватив голову руками. Весь в саже, жалкий, помятый.
– Марин... – начал он, не поднимая головы. – Ну зачем ты так? Ну перед пацанами неудобно... Я же хотел как лучше. Денег заработать. Тебе же на теплицу хотел...
– Мне на теплицу? – я подошла к нему. – Вставай.
– Чего?
– Вставай и проваливай.
– Куда? Вечер же... Я выпил...
– В машину садись и спи там. Или пешком иди. Или такси вызывай. Мне плевать. Чтобы духу твоего на моем участке не было.
– Марин, это и моя дача!
– Твоя здесь только куча навоза за сараем. Документы на меня, куплена до брака, дом оформлен дарственной от мамы. Забыл? Ты здесь гость. Был.
Я пошла в дом.
Внутри был ад. Грязная посуда, пустые бутылки, перевернутые стулья. На моем любимом диване — пятно от вина. В спальне — скомканное белье.
Чужие запахи. Чужая грязь.
Я не стала плакать. Слез не было. Была только брезгливость.
Я надела резиновые перчатки, взяла большой мешок для мусора.
Сгребла со стола все: тарелки, вилки, остатки еды. Все в мешок. Эту посуду я мыть не буду.
Сняла постельное белье, кинула туда же.
Потом вышла на крыльцо.
Сергей все еще сидел на траве.
– Ключи, – сказала я.
– Марин, ну прости...
– Ключи от дачи и от квартиры.
– От квартиры-то зачем? – он испуганно поднял глаза.
– Затем, что там живут мои дети. А ты приводишь в наш дом, в нашу жизнь грязь. Ты продал наше лето за пятьдесят тысяч. Ты врал мне в глаза. Ты позволил какой-то бабе натянуть мои вещи. Ты для меня умер, Сережа.
Он молча достал связку ключей и положил на ступеньку.
– Ты пожалеешь. Одной-то тяжело будет. Огород, дом... Кто тебе насос починит, если сломается?
– Найму мастера. На те деньги, что сэкономлю на твоем пиве и твоих «долгах».
Он встал, пошатываясь, и побрел к своей «Шкоде». Залез на заднее сиденье. Через минуту оттуда донесся храп.
Я закрыла калитку на засов.
Взяла шланг. Включила воду.
Начала смывать с веранды следы чужих сапог, пепел, грязь. Вода была ледяная, чистая. Она смывала все.
Я полила свои помидоры, которые все-таки привезла в багажнике. Они выживут. Я их посажу завтра.
Потом я села в кресло-качалку на веранде. Уже стемнело.
Где-то пел соловей. Пахло мокрой травой и дымом.
Было страшно? Немного. Развод, дележка имущества (хотя делить особо нечего, кроме кредитов мужа), объяснения с детьми («Папа пожил для себя, теперь поживет отдельно»).
Ипотеку платить одной будет туго. Придется брать подработки. Может, продать машину, она все равно старая.
Но я справлюсь.
Я посмотрела на свои руки. Они были в земле. Это мои руки. Они построили этот дом. Они вырастили этот сад. Они вырастят и детей.
А сорняки... Сорняки надо выдирать с корнем. Иначе они заглушат все живое.
Сегодня я выдернула самый большой и вредный сорняк в своей жизни.
Я налила себе чаю из термоса, который захватила из дома.
Тишина.
Никто не врет. Никто не включает блатняк.
Это было лучшее лето в моей жизни. Лето, когда я наконец-то стала хозяйкой в своем доме.
А вы бы смогли простить мужа, если бы застали в своем доме чужих людей, или выставили бы сразу, как я?