Евгений Ковалев отодвинул штору — и замер.
Икона переместилась.
Нет, это невозможно. Он сам закрепил ее часа полтора-два назад. Перед этим тщательно проверил крепление, затянул винты до упора, даже слегка потряс раму — все надежно, не к чему придраться.
«Спокойно, — сказал себе. — Показалось».
Но взгляд святого, раньше устремленный ввысь, теперь смотрел прямо на него.
— Едрена вошь! — процедил мастер сквозь зубы.
Чтобы не поддаться панике, Евгений резко отвернулся от иконы и уставился в окно. Ну и пусть серые пятиэтажки, пустырь с ржавыми останками гаражей, узкая полоска парка вдали — зато это реально. А здесь, внутри, время застыло в вечном мгновении, тогда как за стеклом кипела жизнь, подчиняясь своим законам. Где‑то далеко залаяла собака, послышался гул проезжающего автобуса — обычные звуки, которые вдруг показались ему спасительными, заземляющими.
Мастерская дышало историей и густо пропиталось ароматами, которые Евгений мог бы воссоздать в памяти с закрытыми глазами: терпкий запах свеженанесенного лака, свежая древесная стружка, едва уловимая нотка старины. Он машинально потянулся к баночке с льняным маслом, приоткрыл крышку — да, именно этот сладковатый оттенок дополнял симфонию запахов. Стены хранили память о мастерах, трудившихся здесь десятилетия, а может, и века назад. Реставратор провел ладонью по шероховатой поверхности верстака: на ней застыли следы стамесок, пятна краски, потертости — молчаливые свидетельства тысяч часов кропотливой работы.
Хаос творческого беспорядка окутывал пространство. На полках теснились кисти всех калибров — от тончайших до массивных флейцев, предназначенных для покрытия обширных поверхностей. Некоторые лежали в специальных деревянных держателях, другие — прислоненные к стенкам в ожидании скорого использования. Рядом — отточенные скальпели, флаконы с красками и растворителями, баночки с золотом для реставрации окладов. Все инструменты лежали на своих местах, ждали, когда мастер снова возьмет их в руки. На краю верстака стояла чашка с остывшим чаем — он забыл про нее еще утром, погрузившись в работу.
На стенах висели иконы. Не выставленные напоказ, а бережно размещенные так, чтобы освещение ложилось на них под идеальным углом. Реставратор возвращал их к жизни, вкладывая в работу все свое мастерство и чуткость. Он всегда считал себя человеком науки и фактов, искренне верил в силу искусства и напрочь отвергал чудеса. Его опорой служили отточенные навыки, глубокие знания и упорный труд. Эта философия защищала его от сомнений.
Погруженный в размышления о своем призвании, Евгений направился к зеркалу над раковиной. По пути машинально отодвинул ногой коробку с обрезками древесины — уже неделю мешала проходу, но у него все руки не доходили убрать ее.
Заглянул в зеркало. Тридцать шесть лет — возраст, когда юношеская непосредственность все еще прослеживается в чертах лица, но уже все очевиднее проступают следы зрелости. Растрепанные темные волосы упали на лоб, придавая облику почти мальчишескую непосредственность. Однако взгляд выдавал человека, познавшего бессонные ночи: в глазах таилась глубокая усталость, а чуть заметные морщины у рта и легкие складки на лбу стали невольными свидетелями бесконечной работы над старинными образами. Провел рукой по щетине — надо бы побриться, но времени и на это вечно не хватало.
Он вернулся к верстаку и осторожно снял с полки икону, принесенную вчера. Образ новомученика. Потемневший от времени левкас, потускневшие золотые нимбы, едва различимые следы утраченной живописи. Что-то в линиях святого лика, в изгибе бровей заставляло сердце биться чаще, пробуждало забытые воспоминания. Принюхался. От доски доносился слабый запах ладана — икона сохранила аромат храма, где ее когда‑то хранили.
Евгений надел очки, взял лупу и склонился над работой. Пальцы уверенно находили нужные инструменты, а мозг четко просчитывал все этапы реставрации. Сначала аккуратно убрал грязь с поверхностности. Для этого использовал мягкую беличью кисть, которую хранил для особо деликатных работ. Затем оценил глубину трещин, и наконец, подобрал оттенок краски, близкий к оригиналу. Достал из ящика палитру с образцами и, прищурившись, сравнил несколько вариантов. Точность цвета для него — дело принципа.
Работа успокаивала. За стенами мастерской мир жил по своим законам. Люди спешили на работу, обсуждали новости, строили планы. Здесь нет места древним тайнам и загадочным знакам. Евгений знал, что стоит ему выйти на улицу — и все таинство вмиг испарится. Именно это противопоставление упорядоченного мира мастерской и хаотичного внешнего мира придавало его работе особую значимость. Здесь он оставался хозяином положения, а там терялся в толпе, растворяясь среди множества людей.
Здесь, в мастерской, все подчинялось законам логики: химия растворителей, физика старения древесины, математика пропорций. Никакого волшебства — только мастерство и терпение.
Но внутри, глубоко внутри, таилась трещина. Дар — необъяснимый, неуместный — проявлялся внезапно, без предупреждения, нарушая привычный ход вещей. Ковалев чувствовал: что-то невидимое тянется к нему сквозь века, шепчет тайны, недоступные логике.
Этот дар пугал его. Не потому, что он какой-то странный, а потому, что ломал все, во что он верил.
«Если признаюсь, что слышу голоса икон, кто скажет, что я не сошел с ума? — думал он. — Одно неосторожное слово — и коллеги решат, что у Ковалева не все в порядке с головой. Реставратор, который видит „живые образы“, слышит их… Черт подери, это будет конец всему — я потеряю работу так же, как потерял Марину. Молчать, нужно молчать и вообще не раскрывать рот по этому поводу. Все, никому ни слова об этом!»
Он стиснул зубы. Больше всего на свете Ковалев боялся не чуда, а сомнений. Потому что если даже он, с его опытом и знаниями, начнет верить в необъяснимое, то где тогда проходит граница между прозрением и безумием?
Эта раздвоенность терзала его. Днем — рациональный реставратор, а ночью мучили вопросы. Что скрывается за гранью осязаемого? Может ли искусство стать больше, чем краски и дерево? Возможно ли, чтобы в иконе жила душа, ждущая освобождения?
Он гнал эти мысли прочь, но они возвращались снова и снова.
Евгений замер перед иконой. Образ излучал парадоксальное сочетание древности и живой, почти пугающей выразительности. Властный, но пронизанный печалью взгляд, плотно сжатые губы, рука, поднятая в благословляющем жесте — все в образе святого дышало скрытой силой, хранило вековую тайну.
Золотые нимбы и орнаменты, хоть и потускневшие от лет, мерцали в отблесках свечи. Он не помнил, когда зажег ее — возможно, машинально, пока размышлял. Складки одежды шевелились, образ — или это переутомление? — оживал.
Глаза святого завораживали больше всего. В них таилась неизъяснимая тайна, от принятия которой становилось некомфортно. Полузакрытые, с каким-то неземным отблеском, они, казалось, неотрывно наблюдали за реставратором; губы шевелились в беззвучной молитве — образ реально жил, дышал и чего-то ждал.
«Вот именно так, наверное, начинают сходить с ума, — мелькнуло в голове. — Сначала „живые“ образы, потом голоса, потом… что? Разговоры с пустотой, с самим собой?»
Евгений четко ощущал исходящее от доски тепло: такое впечатление, что святой ждал, когда он разгадает скрытую в нем загадку.
Образ хранил следы тяжелой судьбы: глубокие трещины на доске, утраты живописи, следы прежних реставраций. В углах сохранились остатки утраченных надписей, в складках одежды угадывались штрихи поздней правки.
Евгений не мог отвести взгляд от образа. В нем боролись два начала: ученый, жаждущий разгадать тайну, и человек, испытывающий трепет перед неопознанным.
Он знал — под слоем грязи и времени таится подлинная красота. Та, что может поразить даже такого циника, каким он от природы являлся, пробудить в душе то, что он так долго пытался заглушить. Руки сами потянулись к флаконам с растворителями, мозг просчитывал последовательность действий с холодной расчетливостью. Но внутри нарастало странное чувство — образ наблюдал за ним, изучал, испытывал.
«Глупости, — одернул себя Евгений, сжимая скальпель. — Наверняка игра света и воображения — мало ли что померещится к концу дня».
За окном шумел город — обычный, понятный, подчиняющийся законам физики.
«Если я скажу вслух, что вижу и слышу это, меня отправят к психиатру, — подумал Евгений. — А если не скажу — кто поможет мне во всем разобраться?»
Одиночество обрушилось на него сильнее, чем запах лака в мастерской. Он оказался наедине с тайной, способной либо возвысить, либо уничтожить.
Воспоминания нахлынули…
👉 Подписывайтесь на канал «Библиомозаика: смыслы между строк», чтобы читать продолжение каждую пятницу!