– Мам, я есть хочу.
Я поставила сумку на пол. Даже разуться не успела. Дима стоял в дверях кухни, семнадцать лет, метр восемьдесят, и смотрел на меня так, будто я автомат с едой. Опустил монетку — получи.
– Там же курица оставалась, – сказала я.
– Закончилась.
– Кто съел?
– Не знаю. Наверное, папа.
Я прошла на кухню. Раковина полная. Тарелки, чашки, сковородка с присохшим жиром. Утром я уходила — было чисто. Прошло восемь часов.
Каждый день я возвращаюсь с работы в такую кухню, и каждый раз думаю: сегодня скажу. Сегодня точно.
Но сначала надо приготовить ужин, потому что Дима голодный. И Настя придёт от репетитора через час, тоже голодная. И Игорь вернётся в семь, и первое, что он скажет: «Что на ужин?»
Не «как дела». Не «устала?». Что на ужин.
Я открыла холодильник. Мясо есть. Картошка есть. Значит, котлеты с пюре. Час работы, если быстро. Потом посуда — ещё сорок минут. Потом стирка — две машины уже лежат. Потом...
– Мам, так что поесть? – голос Димы из комнаты.
– Сейчас приготовлю.
И я начала готовить.
В субботу я проснулась в шесть утра. Не потому что хотела — потому что привычка. Двенадцать лет подряд я просыпаюсь в шесть, даже в выходные. Организм не понимает, что можно по-другому.
Игорь спал. Он всегда спит до десяти по субботам. Потому что устаёт на работе. Потому что «тяжёлая неделя». Потому что суббота — для отдыха.
Я тоже устаю на работе. У меня тоже тяжёлая неделя. Но моя суббота — это пять-шесть стирок, глажка, уборка трёх комнат, закупка продуктов на неделю и готовка на два дня вперёд. Мой выходной — это просто другая работа, без зарплаты.
Сколько раз я говорила: давайте разделим обязанности. Давайте по очереди. Давайте хотя бы посуду.
Игорь отвечал: «Я же работаю».
Дима отвечал: «Я учусь».
Настя отвечала: «А почему я? Пусть Димка».
И я продолжала. Потому что проще сделать самой, чем каждый раз ругаться. Потому что так быстрее. Потому что если не я — то кто?
Никто. В этом и проблема.
Я встала, накинула халат и пошла на кухню. На плите — сковородка от вчерашнего ужина. Грязная. Я же просила Диму помыть. Он сказал «сейчас» и ушёл к себе.
Четыре часа назад это было. Сковородка так и стоит.
Я включила воду, взяла губку. Руки сухие, в трещинах от бытовой химии. Крем не помогает — не успевает впитаться, потому что через десять минут я снова что-то мою.
Двенадцать лет. Ни одного выходного за двенадцать лет. Ни одного дня, когда я просыпаюсь и думаю: сегодня ничего не надо делать. Можно лежать. Можно читать. Можно просто сидеть и смотреть в окно.
За окном светало. Январь, рассвет поздний. Розовое небо, снег на подоконнике. Красиво. Когда я последний раз смотрела на рассвет не между стиркой и глажкой?
Не помню.
Настя вышла в одиннадцать, в пижаме, с телефоном в руке.
– Мам, завтрак?
– На столе.
Она села, начала есть и смотреть в телефон одновременно. Даже не подняла глаза.
– Спасибо, – буркнула с набитым ртом.
– Тарелку в раковину сама положишь?
– Угу.
Она доела, встала и ушла. Я смотрела ей вслед. Четырнадцать лет человеку. Я в её возрасте мыла полы на всю квартиру, готовила обеды на семью, следила за младшим братом. Не потому что заставляли — потому что понимала: надо.
Настя не понимает. Потому что я никогда не требовала. Потому что всегда проще было сделать самой, чем объяснять, ругаться, проверять. Вот и результат — дочь не видит, что посуда сама в раковину не идёт.
Через полчаса я зашла на кухню. Тарелка стояла на столе. Рядом с пустой чашкой. Настя ушла к себе.
Положить тарелку в раковину — три секунды. Она не смогла.
Я убрала. Потому что если не уберу — будет стоять до вечера. А вечером придут гости, и мне будет стыдно.
Гости. Я совсем забыла. Сегодня в шесть придут Игоревы друзья, три семьи, взрослые и дети. Двенадцать человек. Надо приготовить закуски, горячее, десерт. Надо убрать квартиру. Надо всё успеть.
Одна.
– Игорь, – я зашла в спальню, – ты мог бы помочь с уборкой? Гости в шесть.
Он лежал с телефоном, смотрел что-то.
– Сейчас, – не отрываясь.
«Сейчас» у Игоря означает «никогда», я это знаю. Но каждый раз надеюсь.
– Может, хотя бы пропылесосишь?
– Ага.
Он не встал. Я ждала минуту, две, три. Он продолжал смотреть в телефон.
– Игорь.
– Что? Я же сказал — сейчас. Дай досмотреть.
Восемнадцать лет вместе. Восемнадцать лет я слышу это «сейчас». И восемнадцать лет делаю сама, потому что «сейчас» никогда не наступает. Он не плохой человек, мой муж. Он просто не видит. Не замечает, сколько работы я делаю. Для него это просто происходит — еда появляется, бельё чистое, дом убран. Как будто само.
Я вышла. Спина напряглась, как всегда, когда я сдерживаю то, что хочу сказать. Двенадцать лет я сдерживаю.
К шести вечера квартира была чистой. Стол накрыт. Горячее в духовке. Десерт в холодильнике.
Четыре часа я убирала, готовила, расставляла. Одна. Игорь встал в час, поел, посмотрел телевизор и «поехал за вином». Вернулся в пять с двумя бутылками и сказал: «Ну как? Успеваешь?»
Успеваю. Всегда успеваю. Потому что не успеть — нельзя.
Гости пришли. Смеялись, ели, хвалили стол. Игорева подруга детства Катя сказала: «Лариса, ты молодец, такой ужин!» Игорь кивнул и ответил за меня: «Да, она у нас хозяйка».
Хозяйка. Не жена, не человек — хозяйка. Функция.
Гости ушли в одиннадцать. На столе — горы грязной посуды. Кастрюли, тарелки, бокалы. Два часа мытья, минимум.
– Я так устал, – Игорь потянулся. – Пойду спать.
Он ушёл. Дима с Настей тоже разошлись по комнатам ещё в девять — «скучно с взрослыми».
Я осталась одна. С горой посуды. В полночь.
Руки в перчатках, вода горячая, пар поднимается. За окном темно. Все спят. Я мою тарелку за тарелкой и думаю: сколько ещё?
Сколько ещё я буду их обслуживать?
В зеркале над раковиной — моё лицо. Седина на висках, которую я обычно закрашиваю. Сейчас видно — отросла. Не было времени сходить в салон.
Двенадцать лет. Ни одного выходного.
Я выключила воду. Руки дрожали — от горячей воды или от чего-то другого, не знаю.
Хватит.
Утром, в воскресенье, я собрала семью на кухне.
– Есть разговор.
Игорь сидел с чашкой кофе. Дима — с телефоном. Настя — тоже с телефоном. Три человека, которые меня любят. Наверное.
– Я ввожу новое правило, – сказала я. – Каждую субботу — мой день.
Игорь поднял глаза.
– В смысле?
– В том смысле, что я не готовлю, не убираю, не стираю, не делаю ничего по дому. Весь день. С утра до вечера.
Тишина.
– А мы что будем есть? – спросила Настя.
– Сами разберётесь.
– Как это — сами?
– У тебя есть руки. У Димы есть руки. У папы есть руки. Приготовите что-нибудь.
Игорь хмыкнул.
– Это что, забастовка?
– Называй как хочешь. Двенадцать лет я тяну всё одна. Четыре-пять часов в день на быт, после восьми часов на работе. Без выходных. Ни одного дня отдыха за двенадцать лет. Хватит.
– Ты преувеличиваешь, – сказал Игорь.
– Сколько раз ты мыл посуду в этом году?
Он не ответил.
– Сколько раз ты готовил ужин? Сколько раз стирал? Гладил?
– Я работаю.
– Я тоже работаю. Восемь часов, как и ты. Только у тебя потом отдых, а у меня — вторая смена дома.
Дима положил телефон.
– Мам, но ты же женщина...
– И что?
– Ну... это типа женские дела.
– Гладить твои футболки — женское дело? Мыть за тобой тарелки — женское? Готовить тебе завтраки, обеды, ужины — женское?
Он молчал.
– Тебе семнадцать, – продолжила я. – Через год — армия или универ. Будешь жить один. И что, позвонишь маме: «Приезжай, у меня носки грязные»?
Настя хихикнула. Дима покраснел.
– Так что запоминайте. Суббота — мой день. Я встаю, ухожу из дома и возвращаюсь вечером. Что вы едите, как вы убираете — не моя проблема.
Игорь откинулся на стуле.
– И куда ты будешь уходить?
– Куда захочу. В кафе. В парк. В кино. На выставку. Или просто сидеть на скамейке и ничего не делать. Впервые за двенадцать лет.
– А если мы не согласны?
Я посмотрела ему в глаза.
– Вас никто не спрашивает.
Он не нашёлся что ответить.
Первая суббота наступила через неделю.
Я проснулась в восемь — позже, чем обычно. Лежала и слушала тишину. Никто не звал, не просил, не ждал завтрака. Странно.
Игорь спал. Я встала, оделась, взяла сумку.
На кухне — пусто. Холодильник полный, я закупила в пятницу. Но готовить не буду. Сегодня — не буду.
Грязная сковородка от вчерашнего ужина стояла на плите. Я прошла мимо.
– Ты куда? – Игорь стоял в дверях спальни, заспанный.
– Гулять.
– А завтрак?
– В холодильнике есть яйца. И хлеб. Справитесь.
Он смотрел на меня как на сумасшедшую. Я вышла.
На улице было холодно, минус десять. Я шла по заснеженной улице и не знала, куда. Просто шла. Без цели, без плана, без списка дел в голове.
Когда я последний раз просто гуляла? Не «по пути в магазин» и не «с детьми на площадку» — просто так, для себя?
Не помню.
Зашла в кафе на углу. Заказала кофе и пирожное. Села у окна, смотрела на прохожих. Никуда не торопилась. Никто не звонил: «Мам, а где...?» Никто не писал: «Когда обед?»
Два часа я просидела в кафе. Потом пошла в книжный — давно хотела, всё не было времени. Купила две книги. Потом — в парк, прошлась по аллее. Снег хрустел под ногами, небо серое, но красивое. Я просто шла и дышала.
Домой вернулась в пять.
На кухне — беспорядок. Разбитое яйцо на полу, сковородка с подгоревшей яичницей в раковине, на столе — крошки. Пахло гарью.
– Что случилось? – спросила я.
– Дима готовил, – сказала Настя. – Пригорело.
Дима сидел на диване, обиженный.
– Ты не сказала, сколько держать на огне.
– Минут пять, – ответила я. – На среднем огне.
– А я держал на сильном.
Игорь молчал. Он тоже ел эту яичницу — видно было по тарелке.
Я посмотрела на кухню. Хотелось взять тряпку и убрать. Привычка, двенадцать лет. Руки сами тянулись.
Но я остановилась.
– Дима, убери яйцо с пола.
– Почему я?
– Потому что ты его разбил.
Он открыл рот, чтобы возразить, посмотрел на меня — и пошёл за тряпкой.
Я села в кресло и открыла новую книгу.
Впервые за двенадцать лет я сидела в кресле, пока кто-то другой убирал кухню. Не потому что я не могла. А потому что выбрала не делать.
Сердце стучало быстрее обычного. Не от страха — от непривычности. Можно так? Правда — можно?
Игорь заглянул в комнату, увидел меня в кресле, Диму с тряпкой — и вышел молча. Ничего не сказал. Но я видела его лицо. Он не понимал. Для него мир перевернулся.
А для меня — встал на место.
Прошло два месяца.
Каждую субботу я ухожу из дома. Иногда в кафе, иногда в кино. Один раз поехала в другой город — просто так, посмотреть. Вернулась вечером, уставшая, но по-другому. Хорошо уставшая. Не от бытовой рутины, а от впечатлений.
В первые субботы было странно. Я выходила из дома и не знала, куда идти. Двенадцать лет без практики — разучилась хотеть что-то для себя. Стояла на улице и думала: а чего я вообще хочу? Не для семьи, не для работы — для себя?
Оказалось — много чего. Посидеть в кафе без спешки. Почитать книгу не урывками между делами. Погулять без цели. Зайти в магазин и примерить платье, которое не куплю, просто так.
Дети научились. Дима готовит макароны с сосисками — несложно, но съедобно. Настя освоила салаты и бутерброды. Они не голодают.
Игорь ворчит. Каждую субботу говорит: «Опять уходишь?» — но уже без надежды, что отвечу «нет». Привык. Он тоже научился — разогревать что-то, не умереть от голода. Не великое достижение, но для него — прорыв.
Свекровь узнала. Позвонила, долго говорила о том, что «жена должна» и «семья важнее». Я слушала, кивала, сказала: «Спасибо, учту». И ничего не изменила.
Она считает меня эгоисткой. Может, она права.
Но по субботам я просыпаюсь и думаю: сегодня — мой день. Не их. Мой. Впервые за двенадцать лет у меня есть что-то своё.
Седину на висках я больше не закрашиваю. Незачем прятать.
По субботам на кухне чисто — потому что семья знает: убирать за собой придётся им. Грязная сковородка не стоит сутками. Тарелки не копятся в раковине.
Дима вчера сказал: «Мам, а я нормально яичницу сделал?» Не «мам, есть хочу» — а «я сделал, посмотри». Разница.
Настя перестала бросать вещи где попало. Потому что знает — я не подниму.
Изменилось ли что-то глобально? Не знаю. Игорь всё ещё считает, что я «перегибаю». Дети всё ещё ждут, что однажды я отменю эту субботу. Свекровь звонит и жалуется.
Но каждую субботу я иду в кафе, заказываю кофе и смотрю в окно. И никуда не тороплюсь.
Эгоистка я или просто заслужила один день для себя? Как думаете?
Статья носит развлекательный характер и основана на собирательном образе. Любые совпадения случайны.
Подписывайтесь, впереди новые истории💖