Шесть часов вечера. Ключ щёлкнул в замке с тем особенным звуком усталости, который знаком каждому, кто тащит за собой тяжёлый день. Катя ввалилась в прихожую, позволив дорогой кожаный кейс с грохотом упасть на паркет. Её ныли плечи, а в висках стучал назойливый ритм прошедших переговоров — шестичасовой мясорубки, где каждый её аргумент приходилось вырывать буквально с кровью.
Из кухни потянуло ароматом жареной картошки и лука — простой, домашней еды, которую любил Максим. Обычно этот запах вызывал у неё тихую теплоту. Сейчас он раздражал. Как приглашение к чему-то мягкому и уязвимому, к чему у неё не оставалось сил.
Она скинула туфли и прошла в гостиную. Большая, залитая вечерним солнцем комната, молчаливые фасады дорогого итальянского шкафа, идеальный порядок. Её крепость. Её неприкосновенный запас, выстраданный годами. Она глубоко вздохнула, пытаясь сбросить с себя кожу жёсткого переговорщика.
— Кать, ты? — из кухни выглянул Максим. На нём был её старый, поношенный фартук с глупым рисунком. Он улыбался, но в уголках глаз читалась осторожность. — Ужин почти готов. Как дела?
— Как на войне, — отрезала она, плюхаясь на диван. — Выиграли сражение, но потери огромные. Придётся перекраивать три контракта. Будет ещё месяц аврала.
Максим кивнул, вернулся к плите. Через мгновение он вышел, вытирая руки. Сел в кресло напротив. Помолчал.
— У меня тоже сегодня был разговор, — начал он негромко. — С Алиной.
Катя прикрыла глаза. Внутри всё съёжилось. Сестра Максима. Вечная «Алина». Талантливая, ранимая, вечно витающая в облаках и вечно нуждающаяся в помощи.
— И что на этот раз? — голос прозвучал резче, чем она хотела. — Снова мастерскую срочно нужно спасать? Или материалы для очередного шедевра, который никто не купит?
— Катя, — в его голосе появилась упрёк. — Не надо так. У неё действительно шанс. Помнишь того галериста, о котором она говорила? Он готов взять её работы на постоянную основу, но ей нужно своё помещение. Не подвал, а нормальную, маленькую мастерскую в центре. Чтобы клиенты могли приходить. Нашёлся отличный вариант. Старая аптека на Никольской. Ремонта минимум.
— И сколько? — Катя открыла глаза. Взгляд был острым, бухгалтерским.
Максим помялся.
— Нужен первоначальный взнос. Два миллиона. Ещё около пятисот на минимальный ремонт и закупку печи.
Катя тихо засмеялась. Сухо, без единой нотки веселья.
— Два с половиной миллиона. Мечты, конечно, дорожают.
— Она не просит подарить! — Максим повысил голос, вскочил с кресла. — Она просит помочь взять кредит. Она будет отдавать. У неё уже есть заказы, план! Но один она не потянет, банки ей не дадут, у неё нет залога.
— Ну конечно, нет, — Катя тоже поднялась. Усталость исчезла, сгорела в вспышке адреналина. — Потому что всё, что она зарабатывает, уходит на эти свои «поиски себя». А мы что? Банк семейный?
— Я предлагаю не безумное, — Максим говорил сквозь зубы, сдерживаясь. — У нас есть эта квартира. Мы можем выступить поручителями. Или взять кредит под залог. Для нас это не будет неподъёмным! У тебя зарплата…
— Моя зарплата — это моя зарплата! — выкрикнула она. Голос сорвался, зазвенел в тишине просторной комнаты. — Это мои нервы, мои бессонные ночи, мои сломанные планы на детей, потому что я тащила на себе этот ипотечный дом, пока ты искал, где тебе «интереснее»! Я не спала, я рвала жилы, чтобы здесь всё было идеально! Чтобы это была НАША крепость! А теперь ты предлагаешь её заложить? Поставить на кон ради амбиций твоей сестры?
— Это не амбиции, это её жизнь! — Максим ударил кулаком по спинке кресла. — И она не «твоя», она наша! Ты живёшь здесь одна что ли? Я не участвовал? Я не вкладывался?
— Вкладывался! — ядовито парировала Катя. — Последние три года, да! А первые пять, когда мы покупали эту развалюху за бесценок и вкладывали каждый рубль? Где ты был? Ты менял работы как перчатки, твои «интересные проекты» не приносили денег! Я одна тянула всё. И теперь я должна рисковать этим? Нет. Просто нет.
Она видела, как бледнеет его лицо. Как скулы напряглись. В его глазах плескалась боль и что-то ещё. Разочарование.
— Ты даже не хочешь вникнуть, — прошептал он. — Для тебя это просто цифры. И твой «неприкосновенный запас». А для меня это семья. Моя сестра. Которую я люблю.
— И я для тебя семья! — крикнула Катя. — Или нет? Или я уже просто счёт в банке и надёжный актив? Ты не семью хочешь спасти, ты свою совесть отмываешь за мой счёт! Потому что удобно — есть успешная жена, можно раздавать направо и налево её деньги, выглядеть благодетелем!
Молчание повисло тяжёлым, липким пологом. Аромат жареной картошки превратился в запах горелого и несбывшегося.
Максим отстранился. Выпрямился. Его взгляд, всегда тёплый, даже в ссорах, стал плоским, отстранённым. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто разглядывал незнакомку, которая неожиданно проявила свою истинную, уродливую суть.
— Я не думал, — произнёс он тихо, без интонации, — что ты настолько… расчётлива. Холодна.
Он развернулся и пошёл в прихожую. Не к кухне, чтобы выключить плиту. А к двери. Он натянул на себя куртку, не глядя на неё.
— Максим… — сорвалось у Кати. Но было поздно.
Дверь закрылась. Не хлопнула, не захлопнулась. Она закрылась с тихим, но окончательным щелчком замка. Звук, который отозвался в пустоте квартиры ледяным эхом.
Катя стояла посреди своей идеальной гостиной, в лучах заходящего солнца, и вдруг почувствовала, как по её рукам, сжимавшим локти, пробежала крупная дрожь. Трещина прошла не между ними. Она прошла внутри неё самой. И она знала: это только начало.
Неделя пролетела в тягучей, неестественной тишине. Та тишина, что звенит в ушах громче любого крика. Максим вернулся той же ночью, но вернулся другим человеком — молчаливым, замкнутым, живущим в параллельном пространстве их же квартиры. Он спал на диване в кабинете. Утром варил себе кофе отдельно. Вечером исчезал в комнате, приглушённо разговаривая по телефону — Катя не сомневалась, с кем.
Она пыталась уйти с головой в работу, но прежний азарт исчез. Цифры в таблицах расплывались, а во время видеоконференций она ловила себя на том, что смотрит в окно, видя не проспект, а его обиженное, отстранённое лицо. Её крепость стала ловушкой. Каждый угол, каждый предмет напоминал о ссоре. Даже любимое кресло у окна теперь казалось местом преступления.
Телефон стал её единственным связующим звеном с внешним миром, и этот мир выносил свой вердикт.
Первой позвонила Ольга, коллега, циничная и жёсткая карьеристка, которую Катя втайне побаивалась.
— Ну что, слыхала про твой подвиг, — без предисловий начала Ольга. Голос её звучал одновременно насмешливо и одобрительно. — Муженьк решил спонсировать родственничков за твой счёт? Классика. Ты правильно сделала, что не повелась. Мужики они все такие — пока ты тащишь на себе лодку, они раздают вёдра направо и налево, чтобы все видели, какие они добрые. Держись за своё. Всё, что у нас есть, — это то, что мы можем удержать.
Катя что-то промычала в ответ и положила трубку. Слова Ольги должны были придавать сил, но они лишь оставляли во рту привкус гари и одиночества.
Потом была Света, подруга со студенческих лет, вечная мечтательница и идеалистка.
— Кать, а может, он и правда просто хочет помочь сестре? — осторожно спросила Света. — Я Алину помню, она же солнышко. Не способна на подлость. Может, стоит просто сесть и обсудить, как помочь, но без таких жертв? Ну знаешь, не всю квартиру в заклад, а как-то иначе… Семья ведь всё-таки…
— Семья, — с горькой усмешкой повторила Катя. — Моя семья — это он и я. А это уже похоже на «он и они». Я устала, Свет.
Подруга вздохнула, но не стала спорить. Её тихое «ладно» прозвучало как приговор.
Мама Кати, Валентина Ивановна, женщина, прошедшая через нищету и предательство, говорила жёстко и прямо.
— Не вздумай сдаваться, дочка. Твоя квартира — это твоя свобода. Ты её кровью и потом заработала. Помню, как ты на лапшу быструю месяц жила, чтобы внести очередной платёж. А он что? Он сейчас стабилен? Нет. А его сестра — взрослый человек. Пусть сама крутится. Жалость до добра не доводит. Ты держись за своё. Всё остальное — ненадёжно.
Слова матери, как всегда, попадали в точку, укрепляя стену. Но почему-то именно после этого разговора Катя целый час просидела на кухне, глядя на темный экран телефона, и чувствовала не силу, а леденящую пустоту.
А потом зазвонил неизвестный номер. И тонкий, знакомый до дрожи голос в трубке заставил её выпрямиться.
— Катюш, здравствуй, это Людмила Петровна.
Свекровь. Голос был сахарно-мягким, что всегда было дурным знаком.
— Здравствуйте, — сухо ответила Катя, чувствуя, как сжимается желудок.
— Как ваши дела? Как работа? Максимок мой, наверное, зашивается?
— Всё нормально. Работаем.
— Это хорошо, что работаете. В наше время без работы никуда. — Пауза, едва уловимая, но смысловая. — Я вот Алиночку нашу сегодня видела. Такая она у меня… грустная. Глаза, как у затравленной птички. О своей мастерской, конечно, всё ещё грезит, но понимает, что мечты мечтами, а жизнь сурова. Я её, конечно, утешаю, говорю — ничего, родная, как-нибудь выкрутимся. Семья ведь на то и семья, чтобы в трудную минуту плечо подставить.
Катя молчала, сжимая телефон так, что кости белели.
— Я вот вспоминаю, — продолжала Людмила Петровна сладким, носкливым тоном, — как мой брат, Володя, после армии без жилья остался. А у нас с отцом Максима всего двенадцать метров было в коммуналке. Так мы его к себе взяли. Три года втроём на этих метрах жили. Тесно? До слёз. Но зато сейчас душа спокойна — родному человеку помогли, не оставили. Это и есть крепость семьи, Катюш. Не в стенах, а вот в этом.
Катя поняла смысл звонка. Это была не просьба. Это был изощрённый укол, мастерски замаскированный под ностальгию. Урок. И укоризна.
— Я вас поняла, Людмила Петровна, — сказала Катя, и её голос прозвучал ровно и холодно, к её собственному удивлению. — Но времена сейчас другие. И риски другие. Извините, у меня совещание.
Она положила трубку. И только тогда позволила себе задрожать. От бессильной ярости и от того, что в словах свекрови, как ни крути, была своя, исковерканная, но правда.
Она бродила по квартире, эта идеальная, вылизанная до блеска клетка. Всё здесь было её. Каждая полка, каждый выключатель. Она заплатила за это годами жизни. Страхом. Она помнила, как в детстве их с мамой выгоняли из съёмной комнаты посреди зимы, потому что хозяин решил продать дом. Они ночевали на вокзале, мама потом две недели лежала с воспалением лёгких. Катя дала себе клятву тогда, в десять лет: у неё будет свой дом. Неприкосновенный. Нерушимый. И ничто и никто не заставит её поставить его под удар.
И вот теперь этот дом стоял целый и невредимый. И был пустым.
Вечером пятого дня Максим задержался. Где-то после восьми Катя увидела его телефон на тумбе у розетки в прихожей. Он забыл. Зарядка осталась в стене. Гаджет, обычно всегда при нём, лежал молчаливым чёрным прямоугольником.
Она прошла мимо. Потом вернулась. Рука сама потянулась к нему.
Она знала пароль. Его день рождения. Он никогда не скрывал.
Сердце колотилось где-то в горле, стуча по барабанным перепонкам. Она включила экран. Открыла мессенджер. Первый же чат — с Алиной.
Сообщение Алины, отправленное сегодня днём:
«Макс, не мучай её. И себя не мучай. Видно же, что для неё главное — её квадратные метры и счёт в банке. Мы как-нибудь сами. Обойдёмся. Спасибо, что пытался».
И ответ Максима, отправленный час назад:
«Не говори так. Я просто не знаю, что делать. И не могу её заставить. И не могу тебя бросить. Прости меня. Похоже, я что-то очень не то в жизни выбрал».
Катя выронила телефон. Он мягко шлёпнулся на ковёр. Она не слышала этого звука. Она слышала только оглушительный грохот внутри себя, будто рухнула та самая крепость, превратившись в груду пылящего щебня. Последние слова звенели в пустоте черепа, как набат: «Я что-то очень не то в жизни выбрал».
Она стояла, прижавшись спиной к холодной стене прихожей, и смотрела в полумрак. Не на телефон. Сквозь стены. Сквозь годы. Туда, где когда-то начинался их общий, нерасчётливый, глупый и такой тёплый выбор. Который теперь, похоже, был аннулирован.
Воскресный обед у свекрови. Идея была не её, а Людмилы Петровны, которая позвонила Максиму и сказала голосом, не терпящим возражений: «Собирайся. И Катю привези. Надо поговорить, как взрослые люди». Максим передал это как приговор, даже не глядя на неё.
Катя ехала в машине, глядя в окно на проплывающие серые многоэтажки. Она надела простую белую блузку и чёрные брюки — свой рабочий доспех. Максим молчал всю дорогу, только пальцы его, сжимавшие руль, были белыми в суставах. Она хотела сказать что-то, начать хоть какой-то диалог, но слова застревали в горле комом колючей ваты.
Квартира родителей Максима пахла так, как всегда: тушёной капустой, лавровым листом и старыми книгами. Запах, который когда-то казался ей уютным, а теперь был запахом чужого, осуждающего пространства.
Людмила Петровна встретила их на пороге. Обняла сына долго и крепко, Катю — лишь слегка коснулась щекой, сухой и прохладной.
— Проходите, проходите, всё готово.
За столом, под скатертью с прошловечными пятнами от варенья, уже сидел отец Максима, Николай Иванович, молчаливый и весь как будто состоящий из углов. И Алина. Она сидела, сгорбившись, в большом свитере, который её явно укрывал, как панцирь. Её глаза, и правда похожие на глаза испуганной птицы, мгновенно опустились при виде Кати.
— Ну что, садитесь, — скомандовала Людмила Петровна, разнося тарелки с дымящимся борщом. — Ешьте, пока горячее. Катюш, ты как, на работе-то ничего? Не сокращают?
— Всё стабильно, спасибо, — автоматически ответила Катя, ложка в её руке казалась неподъёмной.
Ели молча, под тихое позвякивание приборов. Борщ был вкусным, но Катя едва чувствовала вкус. Она ловила на себе взгляды: изучающий — свекра, полный укора — свекрови, украдкой-испуганный — Алины. Максим упорно смотрел в свою тарелку.
— Ну, раз все собрались, — начала Людмила Петровна, откладывая ложку, когда дошло до котлет с пюре. — Я считаю, нужно спокойно, без эмоций всё обсудить. Семейный совет. Речь идёт о будущем Алины. О её деле. Мы, родители, поддерживаем. Талант у девочки есть, это не пустые фантазии. Но одной ей не поднять. А семья она на то и семья, чтобы…
— Мам, — тихо перебил Максим. — Давай не надо.
— Надо, сынок! — голос свекрови зазвенел. — Надо проговорить. Катя, ты умная женщина, деловая. Ты должна понимать, что инвестиции в родного человека — самые надёжные. Это не какой-то там акции, которые могут рухнуть. Это живой человек. Кровь.
Катя почувствовала, как по спине побежали мурашки. Её «крепость» снова превращалась в предмет торга.
— Людмила Петровна, мы уже обсуждали с Максимом, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Это слишком большой риск. Мы не можем закладывать жильё. Это безответственно.
— Для кого безответственно? — вступил Николай Иванович, его низкий голос прозвучал как удар по столу. — Для вас двоих? Или только для тебя? Максим, как я понимаю, готов помочь сестре.
— Пап, — сдавленно произнёс Максим. — Это наше общее решение.
— Какое общее? — взорвалась свекровь. — Ты мне три дня назад плакался в трубку, что ты разрываешься! Что она не хочет даже слушать! Это что, общее?
Алина подняла глаза. Они были влажными.
— Мама, пожалуйста, хватит. Я не хочу быть яблоком раздора. Я всё поняла. Забудьте.
— Молчи, — отрезала Людмила Петровна. — Твоё дело — создавать красивое. А наше — создать для этого условия. Катя, я тебя прямо спрашиваю: что для тебя важнее — какие-то деньги, которые ты всё равно заработаешь, или благополучие семьи мужа? Спокойствие в доме? Ведь если Максим будет знать, что сестра в беде, а он не помог, никакого спокойствия у вас не будет. Ты думала об этом?
Катя смотрела на эту женщину, на её тонкие, поджатые губы, на её руки, сжимающие край скатерти. Смотрела на Алину, которая глотала слёзы. На Максима, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю. На свои руки, лежащие на коленях. Они дрожали. Всё внутри неё дрожало от накопленной усталости, от недели молчания, от прочитанных сообщений, от этого чудовищного давления, которое выдавливало из неё не человека, а какую-то жадную, чёрствую каргу.
И что-то в ней щёлкнуло. Лопнуло. Как перетянутая струна.
— Вы знаете, что? — её голос прозвучал тихо, но в звенящей тишине он был как удар хлыста. Все вздрогнули. — Я устала. Устала от этого театра. От этих разговоров про «семью» и «кровь». — Она подняла глаза, и в них горел холодный, нечеловеческий огонь. — Вы все сидите здесь и делаете из меня монстра. Потому что я не хочу ставить на кон всё, что у меня есть. Потому что я не верю в эту сказку про мастерскую, которая непременно взлетит. У Алины за последние пять лет было три таких «шанса». И все они провалились. И кто их оплачивал? Максим. А теперь очередь за моей квартирой?
— Катя! — рявкнул Николай Иванович.
— Нет, вы меня выслушайте! — она встала, и стул с грохотом отъехал назад. — Я одна тащила этот кредит, когда ваш сын искал себя! Я не спала ночами, я экономила на всём, я боялась заболеть, потому что некому было платить! И теперь я должна рисковать этим? Ради чего? Ради того, чтобы через год Алина снова пришла и сказала, что печь сломалась, аренду подняли, и всё пропало? Серьёзно? — Она обвела взглядом стол. Её взгляд упал на Людмилу Петровну. — И вы… Вы с вашими рассказами про двенадцать метров. Это было ваше решение. Ваш подвиг. А я на подвиги не подписывалась. Я подписывалась на партнёрство. На уважение к моему труду. А не на то, чтобы меня обвиняли в жадности за то, что я не хочу оплачивать чужие мечты!
В комнате повисла мёртвая тишина. Алина закрыла лицо руками, её плечи затряслись. Людмила Петровна побледнела, как полотно.
— Так… — прошипела она. — Так вот ты какая на самом деле. Расчётливая, чёрствая эгоистка. Мы для тебя чужие. Своя рубашка ближе к телу.
— Да! — крикнула Катя, и это был крик отчаяния, сорвавшийся с цепи. — Моя рубашка! Моя квартира! И я не продам её ради сестры мужа, чтобы все вокруг чувствовали себя героями! Пусть работает, а не мечтает!
Фраза, сказанная неделю назад в кухне, прозвучала здесь, при всех, гротескно, цинично и бесповоротно.
Максим поднялся. Медленно. Он был смертельно бледен. Он смотрел на Катю не с гневом, а с каким-то окончательным, ледяным пониманием.
— Всё, — произнёс он тихо. — Хватит. Я всё понял.
Он подошёл к Алине, положил руку ей на плечо.
— Вставай, сестрёнка. Поедем. Всё, что нужно, я сделаю. Один.
— Максим… — попыталась вступить Людмила Петровна, но он посмотрел на неё, и она замолчала.
— Я не могу, — обратился он к Кате, но словно не видя её. — Я не могу жить с человеком, который мою семью, мою кровь, считает сворой попрошаек и неудачников. Я не могу это слушать. И не хочу.
Он помог подняться Алине, взял её куртку. Николай Иванович, кряхтя, тоже встал.
— Сын… — начал он.
— Папа, всё в порядке. Извините за беспокойство.
И они вышли. Все трое. Не оглядываясь. Дверь закрылась.
Катя стояла посреди комнаты, одинокая, как столб. Перед ней был праздничный стол с недоеденными котлетами, остывающим пюре. На столе стоял пирог с яблоками. От него пахло корицей. Именно так, точно так же пахло в детстве у бабушки, когда вся семья собиралась за большим столом, и все смеялись, и никто ни у кого ничего не просил, кроме любви.
Людмила Петровна молча, с дрожащими руками, стала собирать тарелки. Звенел фарфор.
Катя вышла в пустой коридор. Сделала шаг. Другой. Надела пальто. Вышла на лестничную площадку. Лифт увёз вниз Максима, Алину и отца. Она спустилась по ступенькам, каждая из которых отдавалась пустотой во всём теле.
На улице был холодный вечер. Она села в свою машину, которую оставили ей. И только там, уткнувшись лбом в холодный руль, она достала телефон. Набрала номер Максима. Он не взял трубку. Звонок ушёл в пустоту.
Она сжала телефон в руке и написала. Всего одно слово, вымученное, вырванное из самого нутра.
«Прости».
Ответ пришёл почти мгновенно. Не голосом. Тремя буквами на экране, которые осветили её лицо в темноте салона ледяным синим светом.
«За что?»
Тишина после взрыва — она особенная. Она не пустая, а густая, как тяжёлый сироп, в котором тонут звуки и замедляется время. Катя существовала в этой тишине две недели. Максим не вернулся. Он прислал лаконичное сообщение: «Взял вещи. Ключ отдал консьержке». Она нашла ключ в почтовом ящике, холодный кусок металла, который больше ничего не открывал.
Её идеальная квартира стала ей мстить. Пространство, за которое она боролась, обернулось против неё. Широкие окна, в которые раньше лился свет, теперь показывали только серое, низкое небо и чужие окна, где по вечерам зажигались тёплые жёлтые квадраты. Паркет, блестевший от полировки, скрипел особенно громко, подчёркивая, что скрипит он только под её шагами. Даже холодильник гудел на новой, тревожной ноте.
Она пыталась работать из дома. Открывала ноутбук, запускала программы для видеосвязи, но голос её звучал чужим, отстранённым, а мысли разбегались. На одном из совещаний начальник, обычно ценивший её хватку, спросил с беспокойством:
— Катерина, вы уверены, что справитесь с проектом? Вы выглядите не собранно. Цифры в вашем отчёте за прошлую неделю были сырыми.
— Всё в порядке. Просто небольшое недомогание, — автоматически солгала она, чувствуя, как горит лицо.
— Возьмите пару дней. Приведите себя в порядок, — не стал спорить шеф, но в его голосе прозвучало то, чего она боялась больше всего: разочарование и сомнение в её надёжности.
Она закрыла ноутбук. Карьера, этот исполинский фундамент её личности, дала первую трещину. И трещина эта шла изнутри, из той пустоты, что разверзлась у неё в груди.
Она перестала готовить. Заказывала еду на дом, разогревала её, ела стоя у окна, не чувствуя вкуса. Потом увидела в зеркале в прихожей своё отражение: женщина в дорогом, но помятом домашнем костюме, с синяками под глазами и тусклыми, невидящими глазами. В этом взгляде было что-то знакомое. Так смотрела её мать много лет назад, после того как их выгнали, — потерянное, затравленное выражение человека, который боится каждого стука в дверь.
Мысль ударила, как током: она выстроила крепость, чтобы никогда не бояться. А теперь боялась тишины в собственных стенах.
На семнадцатый день раздался звонок в домофон. Резкий, настойчивый. Не курьер — те всегда звонили с мобильного. Катя вздрогнула, подошла к панели.
— Кто?
— Открой, родная, это я.
Голос был низким, немного хрипловатым от сигарет, и таким родным, что у неё перехватило дыхание. Сергей. Брат.
Она молча нажала кнопку, впуская его. Через минуту в лифте что-то громыхнуло, послышалось сдержанное ругательство, и на пороге возник он. В рабочей куртке, пахнущей бензином и ветром, с большой старой кастрюлей в руках, обёрнутой в полотенце. Его лицо, грубоватое и доброе, было серьёзным.
— Проходи, — хрипло сказала Катя.
Он прошёл, оглядев беглым, профессиональным взглядом автомеханика прихожую, гостиную.
— Ничего, крепость, — бросил он, ставя кастрюлю на плиту на кухне. — Только жить в ней, видать, не очень.
— Что ты тут делаешь? — спросила она, не двигаясь с места.
— Мать позвонила. Говорит, ты как неживая. Что у вас тут война, и ты в осаде сидишь. — Он включил конфорку, пошарил в шкафчике, нашёл половник. — Я хоть и не стратег, но знаю: в осаде голодом морить себя — последнее дело. Привёз подкрепление.
Из кастрюли поплыл знакомый, до мурашек родной запах. Борщ. Не ресторанный, а тот самый, из детства, который варила их бабушка в точно такой же эмалированной кастрюле с отбитой ручкой.
— Это… та самая кастрюля? — прошептала Катя.
— Она самая. Мать хранит как зеницу ока. Говорит, в ней душа дома. Дал мне на время, — Сергей налил полную тарелку, поставил перед ней. — Ешь. Пока горячее.
Она села, взяла ложку. Сделала первый глоток. И вдруг вкус — насыщенный, простой, тёплый — обрушил какую-то плотину внутри. Глаза сами собой наполнились слезами. Она попыталась сдержаться, но они потекли по щекам, капая в тарелку. Она положила ложку, закрыла лицо руками и зарыдала. Не красиво, а срывающимся, надсадным плачем, держась за край стола.
Сергей не подошёл, не обнял. Он сел напротив, закурил, смотрел в окно, давая ей выплакаться. Когда рыдания сменились прерывистыми всхлипами, он затушил сигарету.
— Ну что, — сказал он тихо. — Выплеснула? Теперь рассказывай. Что за история с этой квартирой?
И она рассказала. Всё. С самого начала, со своих страхов, с той зимней ночи на вокзале. О том, как копила, как экономила, как видела в этих стенах спасение от всего мира. О Максиме и его поисках. О его сестре. О скандале. О словах, которые она сказала и которые теперь стояли между ней и всем миром, как ледяная стена. Говорила сбивчиво, путаясь, оправдываясь и снова обвиняя саму себя.
Сергей слушал, не перебивая. Когда она закончила, он долго молчал.
— Ну, — вздохнул он наконец. — Дело, конечно, хозяйское. Но ты, Кать, знаешь, на что похожа?
Она уставилась на него мокрыми, опухшими глазами.
— Ты похожа на того солдата, который отбился от своих, засел в дзоте и палит по всем, кто к нему приближается. И по своим в том числе. Потому что ему страшно. Ему кажется, что все хотят его дзот отнять.
— Это не дзот! Это мой дом! — хрипло возразила она, но в её голосе уже не было прежней уверенности.
— Дом, говоришь? — Сергей обвёл взглядом стерильный, дорогой интерьер. — А где тут дом-то? Я вижу квартиру. Красивую. Мёртвую. Как на картинке. В доме пахнет едой, там вещи валяются где попало, там люди разговаривают, ссорятся, мирятся. А тут что? Музей твоих побед. И ты в нём одна, как экспонат под стеклом.
Его слова били прямо в цель, безжалостно и точно.
— А что я должна была сделать? — взорвалась она снова, отчаяние сменилось гневом. — Отдать всё? Заложить? А если бы всё прогорело? Я бы осталась ни с чем! Я так не могу! Я же видела, к чему это приводит!
— Видела, — кивнул Сергей. — Видела, как мать одна тебя тащила. И решила, что доверять никому нельзя. Что любовь и семья — это что-то ненадёжное, а вот стены — надёжные. Так?
Она молчала.
— А я вот думаю, — продолжал он, наливая себе борща, — что мать наша не о стенах плакала тогда. Она о доверии плакала. О том, что человеку, которому она поверила, было на неё наплевать. А стены… Да были бы мы с тобой вместе, хоть в сарае, она бы выстояла. Потому что не одна. Ты свою крепость построила, Кать. И забыла сделать в ней двери. Для людей. Теперь сидишь там одна и гадаешь, почему пусто и холодно.
Он доел, помыл тарелку, поставил на сушилку.
— Ладно, мне на смену. Кастрюлю оставлю. Борща хватит на пару дней. — Он натянул куртку, подошёл к двери. Остановился. — И ещё что… Ты про Алину говоришь: мечтательница, ветер в голове. А помнишь, ты в институте на что училась?
— На экономиста, — нахмурилась Катя.
— То-то. А мечтала-то о чём? У тебя же целая папка рисунков была. Моделей одежды. Помнишь? Ты мне показывала. Говорила: «Вот, Серёг, выучусь, денег заработаю, и свою марку открою». А где эти рисунки? Где мечта? Её в долговой ящик под кроватью засунула, вместе со страхом. И теперь на ту, которая свою мечту на свет тащит, злишься. Потому что она напоминает тебе о том, что ты похоронила.
Он ушёл. Закрыл дверь тихо, не хлопнув.
Катя осталась сидеть на кухне. Перед ней стояла пустая тарелка и старая кастрюля. Она подошла, прикоснулась к её боку, ещё тёплому. Вспомнила бабушкины руки, весёлый гомон на кухне, когда все были живы и вместе. Вспомнила свои эскизы, которые и правда куда-то исчезли, растворились в погоне за «надёжностью».
Она убрала со стола, вымыла кастрюлю. Действала на автомате. Потом пошла в спальню, нашла под кроватью тот самый старый долговой ящик. Открыла. Под папками с документами лежала тонкая альбомная папка. Она вытащила её. На пожелтевших листах были её юношеские, наивные, но такие живые наброски платьев, костюмов, аксессуаров. На одном листе было написано крупно: «Дом моды «Катрин». И ниже: «Светлое ателье с большими окнами, где будут шить красоту».
Она засмеялась сквозь слёзы. Горько, иронично. Мечта о светлом ателье превратилась в маниакальную тягу к квадратным метрам любой ценой.
Вечер опустился окончательно. Она легла на диван в гостиной, не включая свет, прижав к груди старую папку. Она не хотела думать. Хотела забыться.
И сон пришёл быстро. Странный, яркий сон. Она снова была маленькой, лет десяти, стояла на холодном, продуваемом всеми ветрами перроне. И тут к ней подходил незнакомый мальчик, похожий на того, каким мог быть Максим в детстве. Он улыбался, не говоря ни слова, раскрыл её сжатые в кулачки от холода ладошки. И положил в них маленький, тёплый, только что слепленный из глины горшочек. Совершенно простой, шершавый, но в нём была такая невероятная, живая теплота, что она проснулась.
Проснулась от собственного тихого всхлипа. И в темноте пустой квартиры осознала с пронзительной ясностью: она только что во сне потеряла то тепло, которое было у неё в руках. Потому что в жизни она его оттолкнула.
Она нашла адрес через знакомого, работавшего в жилищном комитете. Не мастерскую, а ту самую комнатку в старом кирпичном общежитии на окраине, которую Алина снимала уже лет пять. Катя ехала туда на такси, глядя, как центр с его стеклянными фасадами сменяется спальными районами, а те — и вовсе каким-то полузаброшенным промышленным поясом. В голове не было плана. Была лишь тупая, навязчивая потребность увидеть. Увидеть то, из-за чего всё рухнуло.
Общежитие встретило её запахом сырости, старого линолеума и дешёвой пищи из общей кухни. Катя, в своём дорогом пальто и узких сапогах, чувствовала себя чуждым, ярким пятном в этом полумраке. Она поднялась на третий этаж по лестнице, с которой давно не стирали краску. На двери комнаты № 312 не было таблички. Но из-под неё сочился слабый свет, а сквозь тонкую фанеру доносился негромкий, монотонный гул — должно быть, работала вытяжка или вентилятор.
Катя постояла, слушая стук собственного сердца. Потом постучала.
Шаги. Щелчок замка. Дверь открылась не полностью, на цепочке. В щели показалось бледное, без единой капли косметики лицо Алины. Увидев Катю, её глаза округлились от изумления, затем мгновенно стали осторожными, отстранёнными.
— Катя? Что ты здесь…
— Можно войти? — спросила Катя, и её голос прозвучал неестественно тихо. — На пять минут.
Алина молча кивнула, сняла цепочку, отступила, пропуская её. Комната была… не такой, как ожидала Катя. Она представляла себе грязный, запущенный чердак чудачки. Но здесь было тесно, до предела заставлено, и при этом — удивительно чисто и по-своему уютно.
Всё пространство было подчинено делу. Вдоль одной стены стоял длинный самодельный стол, заваленный кусками глины, инструментами с затертыми ручками, банками с глазурями и ангобами. На полках, сколоченных из грубых досок, рядами стояли готовые работы: изящные, тонкостенные кружки, миски с потеками сложного цвета, странные, прекрасные в своей несовершенности скульптурки — птицы, деревья, абстрактные формы. В углу гудела небольшая печь для обжига. Воздух пах сырой землей, химикатами и деревом.
Это не было хобби. Это была всепоглощающая жизнь.
— Садись, если найдёшь где, — сказала Алина, сама присаживаясь на табурет у стола. Она не предлагала чай, не пыталась быть гостеприимной. Она просто ждала.
Катя осторожно передвинула стопку старых журналов и села на краешек раскладного стула. Она смотрела на руки Алины — исцарапанные, с въевшейся в кожу глиной, с коротко остриженными ногтями, но удивительно изящные в движении, когда та автоматически поправляла бесформенный ком на столе.
— Я не за тем, чтобы просить прощения, — начала Катя, и слова давались с трудом. — Это, наверное, уже ничего не изменит. Я… я хотела увидеть.
Алина пожала плечами.
— Что тут смотреть? Коморка. Мастерская. Место, где я живу и работаю. Не твои хоромы, конечно.
— Это не про хоромы, — отрезала Катя, но сразу смягчила тон. — Я говорю плохо. Я хотела понять. Чем ты занимаешься. Почему это так… важно.
Алина посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. Потом встала, взяла с полки невысокий, приземистый кувшин. Поставила перед Катей.
— Вот. Это для того самого галериста, с Никольской. Заказ. Две недели работы. Ещё неделя на просушку и три обжига. Цвет должен лечь именно так. — Она провела пальцем по сложному, переливчатому узору из синего в бирюзовый, с прожилками охры. — Если где-то треснет, если цвет не выйдет — вся работа насмарку. Деньги за материал и электричество — мои. Это не «мечтания». Это ремесло. Тяжёлое, грязное и очень рискованное.
Она говорила не с вызовом, а с усталой уверенностью человека, который знает цену каждому своему движению.
— И сколько… сколько ты на этом зарабатываешь? — спросила Катя, и тут же пожалела, что спросила так прямо, по-бухгалтерски.
— По-разному. Этот кувшин, если дойдёт до клиента, принесёт мне примерно сорок тысяч. Минус стоимость материалов, минус аренда этой конуры, минус налоги. Остаётся на жизнь. Не на шикарную. На жизнь. Но это моё. — Она посмотрела Кате прямо в глаза. — Я не просила у тебя денег на жизнь, Катя. Я просила помощи, чтобы выйти из этой конуры в нормальное помещение. Чтобы клиенты не боялись сюда заходить. Чтобы у меня было окно и вытяжка, которая не воет, как душа грешника. Чтобы я могла взять учеников и масштабировать… расширить дело. Я готова была взять кредит и отдавать его каждый месяц. У меня есть план. Смета.
Алина потянулась к папке на краю стола, вытащила из неё несколько листов, исписанных аккуратным почерком, и протянула Кате. Та взяла их машинально.
Цифры. Столбцы расходов и доходов. Расчёт аренды за первые полгода, стоимость минимального ремонта, закупки второй печи, список уже имеющихся заказов и потенциальных клиентов. Всё было скромно, приземлённо и поразительно реалистично. Никаких миллионов на «мечту». Сто пятьдесят тысяч на ремонт. Семьдесят — на печь. Остальное — аренда. Общая сумма, которая была нужна для старта, была даже меньше, чем говорил Максим.
— Два миллиона… — начала Катя.
— Максим округлил, — тихо сказала Алина. — Чтобы был запас на непредвиденное. А так… да, около полутора. Но суть не в этом.
Катя смотрела на смету, и буквы плыли у неё перед глазами. Это был не бред фантазёрки. Это был бизнес-план. Куда более чёткий, чем те, что она видела у некоторых своих коллег.
— Почему ты мне этого не показала? — вырвалось у неё.
— А ты бы смотрела? — спросила Алина беззлобно, просто констатируя факт. — Ты с первого слова решила, что я ветреная дурочка, которая хочет поиграть в искусство за твой счёт. У тебя в глазах это читалось. И в голосе. Мне стало страшно тебе что-то показывать. Потому что ты бы начала разбирать каждую цифру, искать подвох, ты бы… растоптала это. Просто взглядом.
Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была правда. Горькая, неудобная правда.
— Максим… — начала она снова, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры. — Он сказал, что банки тебе не дадут.
— Не дадут. Потому что нет имущества, нет официальной большой зарплаты. Поэтому и нужен был он как поручитель. Или залог. — Алина помолчала, глядя на свои руки. — Он… он мне и так помогал. Потихоньку. Последние полгода.
Катя подняла на неё глаза.
— Как помогал?
— Откладывал с своей зарплаты. Говорил, что премию получил или подработку нашёл. Я думала, что ты в курсе. — Алина увидела выражение лица Кати и поняла. Её собственное лицо исказилось от чего-то похожего на жалость. — Ох, Боже… Ты не знала.
— Сколько? — прошептала Катя.
— Около трёхсот тысяч. Он хотел накопить половину от нужной суммы, чтобы мне взять кредит поменьше. Это была его… его идея-фикс. Помочь мне, но не обременять тебя. Он хотел сделать сюрприз. Вроде как: «Вот, сестрёнка, на, открывайся». А потом уже ты бы увидела, что всё серьёзно, и… не знаю. Может, согласилась бы помочь с остальным. Он так верил, что ты поймёшь, если увидишь результат.
В комнате стало тихо. Гул печки превратился в оглушительный рёв в ушах Кати. Триста тысяч. Он откладывал. Тайком. Полгода. А она в это время считала каждую его крупную трату, думала, что он, как всегда, не может распорядиться деньгами. А он… копил. Чтобы помочь сестре и не тревожить её, свою успешную, вечно занятую, вечно боящуюся жену.
Образ себя как единственной ответственной взрослой, несущей на своих плечах весь этот мир, рассыпался в прах с оглушительным треском. Она была не опорой. Она была препятствием, которое любимый человек старался осторожно обойти, лишь бы не вызвать её гнев, её холодный расчёт.
— Я… — голос Кати сорвался. — Я не знала.
Алина смотрела на неё, и в её взгляде уже не было прежней обиды. Была усталая грусть.
— А спросить? — тихо произнесла она. — Просто спросить у мужа: «Макс, что ты думаешь? Как нам лучше помочь?» Ты была слишком занята. Подсчётом своих активов. И наших долгов.
Катя встала. Ей нужно было воздуха. Ей нужно было бежать из этой тесной, душной комнаты, которая вдруг стала зеркалом, показывающим ей самое уродливое её отражение.
— Извини, что побеспокоила, — каким-то механическим тоном сказала она и направилась к двери.
— Катя, — окликнула её Алина. Та остановилась, не оборачиваясь. — Он тебя любил. Очень. Поэтому и молчал. Боялся разрушить то, что вы построили. Как оказалось, зря боялся. Разрушили не его действия. Твои слова.
Катя вышла на лестничную площадку. Дверь за ней мягко закрылась. Она спустилась вниз, вышла на улицу. Морозный воздух обжёг лёгкие. Она шла, не разбирая дороги, куда-то между гаражей и складов, и снова и снова в голове бился, как набат, голос брата: «Ты похожа на солдата, который палит по своим». И голос Алины: «А спросить?»
Она остановилась, оперлась о холодную кирпичную стену какого-то заброшенного цеха. И наконец позволила себе понять то, что отказывалась понимать все эти недели. Она проиграла не тогда, когда отказалась закладывать квартиру. Она проиграла гораздо раньше. В тот момент, когда перестала видеть в муже — партнёра, а в его семье — своих людей. Когда возвела стены не только из бетона, но и из подозрений и страха. И теперь за этими стенами осталась одна. С полным правом на свою крепость. И с пустотой внутри, которая была горше любого поражения.
Это началось ночью. Сначала был тихий, ноющий звук, похожий на плач ребёнка где-то далеко в стенах. Катя, спавшая чутко и тревожно, открыла глаза в темноте, прислушалась. Звук стих. Она перевернулась на другой бок, прижавшись лицом к холодной подушке, и попыталась снова заснуть. Всё тело ныло от усталости, но мозг, как заведённый мотор, продолжал перебирать фразы, образы: смету Алины, её усталые руки, слова Максима, который копил тайком.
Потом раздался новый звук — короткий, резкий щелчок, будто лопнула пересохшая ветка. И сразу после него — настойчивое, прерывистое шипение. Катя села на кровати. Шипение доносилось из стены за изголовьем, там, где проходили трубы. Она включила свет. Ничего. Только звук, набирающий силу.
Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Шипение стало громче, и к нему присоединилось другое — лёгкое, но отчётливое бульканье. Сердце упало. Она бросилась в ванную. Из-под декоративного короба, скрывавшего трубы стояка, по белой глянцевой плитке уже струилась вода. Сначала тонкой струйкой, но прямо на глазах напор нарастал.
— Нет, — простонала она. — Нет, нет, нет.
Она метнулась к крану на трубе, который когда-то показывал сантехник. Попыталась его повернуть. Ржавый вентиль не поддавался, лишь злобно скрипнул. Вода уже не струилась, а лилась с гулом, разбрызгиваясь во все стороны. Пол ванной покрылся лужей, которая тут же перелилась через порог в коридор.
Паника, холодная и тошнотворная, сжала горло. Квартира. Её квартира. Её нерушимая крепость оказалась уязвимой в самом простом, самом банальном месте — в старых трубах. Она побежала в прихожую, к щитку, чтобы отключить воду во всей квартире. Но в панике не могла вспомнить, какой именно тумблер отвечает за воду. Она дергала один, другой — гас свет в комнатах, но гул и шипение в ванной не прекращались. Вода уже растекалась по паркету гостиной, темными, быстро растущими пятнами.
Она схватила телефон. Руки дрожали так, что она едва могла попасть пальцем по экрану. Кого звать? Аварийную службу? Она не знала номер. Управляющую компанию? Ночь. Максима… Максима.
Мысль ударила, как обухом. Он был тем, кто всегда решал такие проблемы. Кто знал, где что отключить, с кем договариваться. Она нашла его номер в списке избранных. Последний звонок был три недели назад. Он не взял трубку.
Она набрала снова. Длинные гудки резали слух. И вдруг — щелчок. Тишина. Потом его голос, сонный, но настороженный.
— Алло?
— Максим… — её голос сорвался на полупении. — У меня… тут потоп. Труба лопнула. В ванной. Я не могу… Вода везде.
— Что? — в его голосе мгновенно исчезла сонливость. — Где именно?
— В стояке! За коробом! Она просто хлещет! Я не знаю, что делать! — она почти кричала, и в крике слышались слёзы.
— Щиток. В прихожей, левая дверца. Верхний автомат, подписан «ВОДА». Дёрни его вниз. Быстро!
Она бросилась обратно к щитку, распахнула дверцу. Да, там была бирка. Она щёлкнула тумблером. Из ванной донёсся звук, похожий на тяжёлый вздох, и шипение начало стихать, переходя в бульканье, а затем в тихий стук капель о плитку.
— Отключила? — спросил он в трубку.
— Да… вроде да. Но тут уже всё залито. Весь пол…
— Слушай меня внимательно. Возьми все полотенца, простыни, что есть, скинь на пол в ванной и в коридоре. Чтобы вода не пошла к соседям снизу. Потом позвони в диспетчерскую своей управляющей компании, номер должен быть на квитанции. Говори, что авария, прорвало стояк. Жди сантехников. Я… я позвоню знакомому, он работает в службе, быстрее приедут.
Он говорил чётко, по-деловому, без единой лишней эмоции. Как инструкцию по технике безопасности.
— Хорошо, — прошептала она. — Спасибо.
Он уже не отвечал. Связь прервалась.
Она действовала как автомат: вытащила из шкафа стопку дорогих банных полотенец, простыни из египетского хлопка, пледы. Всё это летело на мокрый паркет и впитывало воду, превращаясь в тяжёлые, бесформенные комья. Красивая, выдержанная в серых тонах гостиная теперь напоминала место стихийного бедствия. Лужи отражали свет ламп, как чёрные, маслянистые озёра. Она нашла квитанцию, набрала номер аварийной службы. Голос на том конце был раздражённым, но пообещал выслать бригаду.
Потом она просто села на краешек дивана, уцелевшего островка суши, и ждала. Смотрела на эту воду, которая разрушала не просто пол, а её миф о неуязвимости. Этот ремонт, этот паркет, эти стены — всё было её броней. И броня дала течь в самом неожиданном месте. Ирония была настолько горькой и очевидной, что она тихо рассмеялась — сухим, надтреснутым смехом, который тут же перешёл в рыдания.
Сантехники приехали быстрее, чем она ожидала. Два угрюмых мужика с чемоданами инструментов. Один, помоложе, свистнул, увидев размах.
— Ну, хозяюшка, тут тебе не только трубу менять, тут полы вскрывать, стены сушить. Квартира-то хорошая, жалко.
Они прошли в ванную, начали работу. Грохот, звон, крики. Катя стояла в стороне, мокрая, в запачканном халате, чувствуя себя чужой на развалинах собственной жизни.
Через час приехал Максим. Он вошел без стука — у него всё ещё был ключ от почтового ящика, но не от двери. Он просто появился на пороге, в тёмной куртке, с холодным лицом. Он кивнул знакомому сантехнику — видимо, тот, кому он звонил.
— Серёг, как там?
— Старая труба, царская, — отозвался тот из глубины ванной. — Лопнула по шву. Менять участок. Но чтобы всё проверить, надо вскрывать короб до самого верха. И полы посмотреть. Залило-то знатно.
Максим молча осмотрел гостиную, коридор. Его взгляд скользнул по вздувшемуся уже паркету, по тёмным разводам на стенах. Он был спокоен. Слишком спокоен.
— Квартира снизу? — спросил он у Кати.
— Не… не знаю. Кажется, нет, — она покачала головой. — Вода вроде не ушла за порог.
— Увезло, — крикнул сантехник. — Гидроизоляция у вас тут ничего, в коридоре задержалось.
Максим снял куртку, закатал рукава и присоединился к ним. Он не смотрел на Катю. Он помогал передвигать мебель, отдирать от пола промокшие насквозь ковры, которые она когда-то выбирала с таким тщанием. Она наблюдала за ним, и в этой его сосредоточенной, молчаливой работе было что-то окончательное. Он был здесь не как хозяин, не как муж. Он был как специалист, вызванный на аварию. Исполняющий долг.
Работа кипела несколько часов. Наконец, шум стих. Сантехники собрали инструменты, вынесли куски грязных труб.
— Всё, временно починили. Но чтобы нормально — надо капитально менять разводку во всём стояке. И у вас тут ремонт делать. Полы, часть стен. Мебель сушить. — Старший сантехник вытер руки и посмотрел на Катю с нескрываемым сочувствием. — Денег вбухать придётся. И немало.
— Спасибо, — сухо сказал Максим, проводил их до двери, о чём-то договариваясь вполголоса.
Дверь закрылась. Они остались вдвоём посреди опустошённой, пропахшей сыростью и горем квартиры. Вся её ухоженность, её блеск, её дорогая бесполезность лежала в руинах. Катя всё ещё стояла, прижавшись к стене, не в силах вымолвить слово.
Максим медленно обернулся. Он окинул взглядом весь этот хаос — вздутый паркет, сдвинутую мебель, мокрые тряпки, тёмные потёки на стенах. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Видишь? — произнёс он тихо, почти шёпотом, но слова прозвучали громче любого крика. — Ничто не вечно. Особенно то, что считаешь своим щитом.
Он сделал паузу, как будто собираясь с мыслями, чтобы сказать что-то ещё простое и техническое. Но сказал другое.
— Я подал на развод. Документы готовы. Твоему адвокату, наверное, уже пришли. Или скоро придут.
Он не стал ждать ответа. Не стал смотреть на её лицо. Он просто накинул куртку, ещё раз оглядел помещение — уже как посторонний, оценивающий масштаб чужой беды — и вышел. На этот раз он закрыл дверь за собой с тихим, но абсолютно финальным щелчком.
Катя медленно сползла по стене на пол, на мокрый, холодный паркет. Вода просочилась сквозь ткань халата. Она сидела среди обломков своей крепости и понимала, что мина, на которую она наступила, была заложена не в трубах. Она была заложена в ней самой. И взорвалась теперь, когда уже ничего нельзя было спасти.
Солнечный луч, пыльный и настойчивый, пробивался сквозь незавешенное окно, ложась на свежезашпаклёванный участок стены. Катя стояла посреди гостиной, пахнущей грунтовкой и древесной пылью, и наблюдала, как маляр Юра, худощавый парень в заляпанном белом комбинезоне, аккуратно разглаживает шпателем последний слой. Ремонт был почти закончен. Не тот, что прежде — выставочный, идеальный. Теперь это было просто ремонтом. Убирали последствия потопа, делали снова пригодным для жизни. Никаких изысков. Просто надёжно, чисто и… по-новому светло. Стены она выбрала не холодные серые, а тёплый, молочный оттенок.
Она не стала останавливать развод. Когда пришло официальное письмо от адвоката Максима, она, не читая всех пунктов о разделе, подписала своё согласие и отправила обратно. Дележа почти не было — квартира оставалась её, купленная до брака. Их совместная жизнь не оставила после себя ничего, что можно было бы поровну поделить, кроме взаимных обид, и те не подлежали оценке.
Идея пришла ей неделю назад, внезапно и ясно, как удар колокола. Она стояла на подземной парковке и смотрела на свою машину — серебристый, дорогой внедорожник, символ статуса, который она когда-то купила, чтобы «соответствовать». Он был ей больше не нужен. В нём была память о поездках, которые не состоялись, о днях, когда она мчалась с работы домой, боясь опоздать на что-то важное, что так и не наступило.
Продала быстро, через проверенного перекупщика. Цена была хорошей, почти рыночной. Деньги легли на счёт. Она не стала их пересчитывать по десять раз, не стала строить сложных инвестиционных планов. Она открыла на телефоне перевод по номеру счёта, который нашла в той самой смете Алины. Ввела сумму. Не всю, конечно. Но значительную. Больше, чем требовалось по тем скромным расчётам на ремонт и печь. Она сопроводила перевод всего одним сообщением, без обратного адреса: «Это не кредит. Это инвестиция в талант. Удачи».
Отправила. И выключила телефон на сутки. Боялась ответа. Боялась, что её отвергнут, что эти деньги вернутся с презрительным отказом, запечатав её в образе расчетливой богачки, откупающейся от совести.
На вторые сутки она всё же включила телефон. Сообщений от Алины не было. Но через час пришла смс. От Максима. Короткая, как телеграмма.
«Спасибо. Алина взяла деньги. Как кредит. С процентами и графиком. Она не хочет быть должной. График пришлю позже».
Она прочла эти строки несколько раз. И поняла, что это не отторжение. Это — уважение. Жест человека, который принимает помощь, но на своих условиях, сохраняя достоинство. Возвращая отношениям равновесие, которого в них никогда не было. В этих сухих строчках было больше человеческого тепла, чем во всех их последних разговорах. Это было «спасибо» и одновременно прощание. Чистое, без примесей.
Ремонт подошёл к концу. Юра уехал, оставив ключи. Катя обошла квартиру. Новый паркет лежал ровными, золотистыми плашками. Стены дышали свежестью. Она привезла из старой квартиры родителей несколько коробок с книгами — не букинистические раритеты, а потрёпанные тома, которые любила в юности. Расставила их на освободившейся полке. Поставила на новый широкий подоконник горшок с геранью — купила на рынке у бабушки. Бабушка, щурясь на солнце, сказала: «Поливай, милая, и разговаривай с ней. Она тебя радовать будет».
Она снова вышла на работу. Проект, который она чуть не завалила, пришлось сдавать в авральном режиме, но она справилась. Руководитель, увидев её сосредоточенное, спокойное лицо, кивнул: «Похоже, вы в форму возвращаетесь». Она не чувствовала прежнего азарта, но чувствовала ответственность. И это было прочнее.
Иногда, поздно вечером, она заходила на страницу Алины в социальной сети. Не чтобы мучить себя, а просто… посмотреть. Появились новые фотографии. Сначала — пустое помещение с кирпичными стенами. Потом — те же стены, но уже оштукатуренные. Потом — длинные столы, полки, и та самая новая печь. Последнее фото было сделано неделю назад: светлое, залитое солнцем пространство. На столах — готовые к обжигу изделия. Алина стояла спиной к объективу, в фартуке, и что-то показывала двум девочкам-подросткам. Подпись: «Первые ученицы. Страшно и радостно». Катя смотрела на это фото и не чувствовала ни жгучей зависти, ни горькой досады. Была лёгкая, светлая грусть. Как о чём-то красивом, что прошло мимо, но оставило след.
А ещё она иногда видела в рабочем чате, что Максим был в сети. Иконка его профиля — тёмная, без фото. Просто статус «онлайн». Она никогда не писала ему. И он — ей. Это молчание было теперь не ледяной стеной, а просто тишиной. Тишиной после бури, когда каждый прибирает свои обломки и учится жить на новой земле.
Она закончила расставлять книги, протёрла пыль с подоконника. Вечернее солнце заливало комнату медленным, янтарным светом. На кухне закипал чайник — обычный электрический, который она купила взамен того дизайнерского, что сломался. Просто и функционально.
Она подошла к окну. Внизу зажигались фонари, по улице текли ручьи машин. Где-то там была его жизнь. Где-то там — мастерская Алины. Где-то там — её мать, брат, коллеги. Мир не рухнул. Он изменился.
Она выиграла спор. Сохранила свои метры. Отстояла их в суде, вытерпела потоп, сделала ремонт. Она получила то, за что так отчаянно боролась. И проиграла всё, что было между этими метрами. Тепло, доверие, право быть слабой, право ошибаться, право быть просто человеком, а не несокрушимым бастионом.
Чайник выключился со щелчком. Катя налила чай в простую белую кружку, села в кресло у окна — то самое, с которого когда-то начался скандал. Кресло было то же, но подушка на нём теперь была мягче, потрёпаннее.
Она сделала первый глоток. Горячий, немного горьковатый. Она смотрела на свои руки, держащие кружку. Они больше не дрожали.
«Я выиграла спор, — думала она, глядя в тёмное стекло, где отражалась её одинокая, но спокойная фигура. — И проиграла всё, что было между победой и жизнью. Теперь я учусь жить в этих стенах не как сторож своей крепости, а просто как человек. Который, возможно, когда-нибудь снова научится доверять. И не бояться, что родная кровь обернётся долговой распиской».
На улице совсем стемнело. Но в комнате было светло от лампы и того странного, нового чувства внутри — чувства тишины после долгой войны. Войны, которую она объявила сама себе. И которая наконец-то закончилась.