– Лариса, мне нужны деньги на процедуру.
Голос в трубке был привычно требовательным. Ни «здравствуй», ни «как дела». Сразу к делу.
Мне сорок шесть. Восемнадцать из них я оплачиваю лечение матери. Каждый месяц — перевод. Двадцать тысяч, иногда двадцать пять, иногда тридцать. Зависит от того, что прописали, какие анализы, какие препараты. Я давно перестала считать общую сумму, но муж как-то посчитал. Четыре миллиона за эти годы. Четыре миллиона рублей — и три «спасибо». Три раза за восемнадцать лет.
– Сколько? – спросила я, хотя уже знала, что сумма будет немаленькой.
– Восемьдесят пять тысяч. Новая процедура, врач говорит — обязательно.
Я вздохнула и перевела деньги. Как всегда.
– Отправила, – сказала я. – Мам, береги себя.
– Хорошо.
И гудки. Ни «спасибо», ни «дочка, как ты». Просто — хорошо. И связь оборвалась.
Я сидела с телефоном в руках и смотрела на экран. Перевод подтверждён. Восемьдесят пять тысяч — улетели. У нас с Вадимом был план: этим летом поехать на море. Первый отпуск за четыре года. Я уже смотрела отели, считала, сколько нужно отложить. Теперь — не поедем. Опять.
Мама заболела восемнадцать лет назад. Тогда мне было двадцать восемь, я только вышла замуж, мы с Вадимом снимали крошечную однушку на окраине и строили планы. А потом позвонила мама и сказала: «У меня нашли кое-что нехорошее. Нужны деньги на обследование». Я не раздумывала ни секунды.
Первый перевод был пятнадцать тысяч. Большие деньги для нас тогда. Вадим не возражал — это же мама. Мы думали, что это временно. Обследование, лечение, выздоровление. Месяц, максимум два.
Восемнадцать лет. Двести шестнадцать месяцев. Двести шестнадцать переводов. Иногда больше, если срочно что-то понадобится. Я помню каждый. Ну, не каждый — но многие. Помню, как отправляла деньги вместо покупки зимней куртки. Как отказывалась от отпуска. Как три года откладывала ремонт. Всё ради мамы.
А она за это время сказала «спасибо» три раза. Я не специально считала — просто запомнилось, потому что редко.
Вадим смотрел на меня с кухни. Он давно перестал что-либо говорить по этому поводу. В первые годы пытался — мол, это ненормально, мол, где твоя сестра, мол, почему всё на тебе. А потом понял, что я не отступлю. Мать есть мать.
Но в тот вечер он сказал:
– Ты хоть раз спросила, почему Ксения не помогает?
Ксения — моя младшая сестра. Живёт в Новосибирске. Работает, неплохо зарабатывает. За восемнадцать лет не прислала матери ни рубля. Ни одного. Я проверяла — спрашивала у мамы напрямую. «Ксюша далеко, у неё своя жизнь». Вот и весь ответ.
– Не хочу ссориться, – ответила я мужу.
– Ты не ссоришься. Ты просто платишь. Восемнадцать лет.
Он был прав, и я это знала. Но что я могла изменить?
Через две недели мать позвонила снова. На этот раз голос был другим — приподнятым, почти радостным.
– Ксюша приезжает! На следующей неделе!
Я обрадовалась. Сестру я не видела три года. Последний раз — на похоронах папы. Тогда мы почти не разговаривали: она приехала на два дня, всё время была с мужем, а я занималась организацией. Похороны, поминки, документы — всё на мне. Как обычно.
Ксения младше меня на пять лет. Когда мы росли, она была любимицей. Не потому что красивее или умнее — просто младшая. Маме нравилось её баловать, а я — старшая, от меня требовалась ответственность. «Ты взрослая, ты должна понимать». Я и понимала. Всю жизнь.
После школы Ксения уехала учиться в Новосибирск. Осталась там, вышла замуж за местного. Хорошо устроилась — работает в какой-то IT-компании, зарабатывает, судя по фотографиям в соцсетях, неплохо. Машина, квартира, отпуск в Турции каждый год. А матери — ни копейки.
Я как-то спросила напрямую: «Ксюш, может, будем по очереди маме помогать? Мне тяжело одной». Знаете, что она ответила? «Лар, у меня ипотека». Ипотека. Три года назад она её закрыла, я видела пост в инстаграме — «Мы свободны от долгов!». После этого я не спрашивала.
Сестра приехала в субботу. Мы собрались у мамы — я, Вадим, Ксения со своим мужем Артёмом. Мама накрыла стол, хотя я привезла половину продуктов. Расстегаи с рыбой — я готовила дома, потому что мама сказала: «Купи что-нибудь вкусненькое, Ксюша любит выпечку». Буженину тоже я привезла. И салат нарезала, пока остальные пили чай в гостиной. Как обычно.
За столом мама начала рассказывать. Про свою жизнь, про соседей, про врачей. А потом взгляд её упал на Ксению, и голос изменился — стал мягче, теплее.
– Ксюшенька такая молодец, – говорила мама, глядя на сестру с обожанием. – Карьеру сделала, мужа хорошего нашла. Умница моя. В Новосибирске так хорошо устроилась, я каждый раз фотографии смотрю — сердце радуется.
Ксения улыбалась. Артём кивал. Вадим молчал, но я видела, как у него дёрнулась скула. А я сидела и считала. Три года сестра не приезжала. Восемнадцать лет не помогала. Ни одного перевода, ни одной посылки с лекарствами, ни одного предложения «может, поделим расходы». И — «умница моя».
– А Лариса? – вдруг спросил Вадим. – Про Ларису ничего не скажете?
Мама посмотрела на него, будто не поняла вопроса.
– Что — Лариса? Лариса — молодец, конечно. Помогает.
– Помогает, – повторил Вадим. – Восемнадцать лет помогает. Четыре миллиона рублей помогает.
Тишина за столом стала густой, как кисель. Ксения отвела глаза. Мама поджала губы — те самые тонкие губы, которые я помню с детства.
– Вадим, – сказала я тихо, – не надо.
– Нет, надо, – он не отступал. – Серафима Петровна, вы хоть раз сказали дочери спасибо? За эти годы?
Мама выпрямилась.
– Я её не просила считать. Это её выбор — помогать. А Ксюша далеко, у неё другие обстоятельства.
– Какие обстоятельства? – спросила я, и сама удивилась, как спокойно прозвучал мой голос. – Какие, мама? Она зарабатывает не меньше моего. Живёт не хуже. Почему я — должна, а она — нет?
Мама посмотрела на меня, и в её взгляде не было благодарности. Только обида.
– Ты всегда была меркантильной, – сказала она. – Всё посчитать, всё записать. Неужели нельзя просто помогать матери — без упрёков?
Я встала из-за стола. Руки не дрожали, нет. Они были холодными, будто я держала их под ледяной водой.
– Я помогаю. Восемнадцать лет. Без упрёков. А ты только что назвала меня меркантильной — при всех.
Вышла на балкон. Закурила, хотя бросила пять лет назад. Вадим вышел следом, обнял молча. Мы простояли так минут десять, пока из комнаты не донёсся смех. Мама рассказывала Ксении что-то весёлое. Будто ничего не произошло.
Месяц прошёл в странном напряжении. Мать звонила как обычно — просила денег на лекарства, на анализы, на массаж. Я отправляла. Каждый раз. Но что-то изменилось внутри. Слова «меркантильная» засели где-то под рёбрами, как осколок. И я стала записывать.
Завела таблицу в телефоне. Простую — дата, сумма, назначение. Не для упрёков — для себя. Чтобы видеть объективно, куда уходят деньги. Чтобы не казалось, что я придумываю.
Третьего числа — восемь тысяч на лекарства. Десятого — двенадцать тысяч на анализы. Пятнадцатого — семь тысяч на массаж. Двадцатого — пятнадцать тысяч на консультацию у какого-то «очень хорошего специалиста». За месяц вышло сорок две тысячи. И ни одного «спасибо». Ни одного вопроса «как ты, дочка, может, тебе тяжело».
Вадим молчал, но я видела, как он смотрит на экран, когда я вношу очередную запись. Однажды он подошёл сзади, обнял за плечи и долго смотрел на цифры.
– Ты ведёшь учёт? – спросил он тихо.
– Да.
– Зачем?
Я не знала, что ответить. Наверное, чтобы не сойти с ума. Чтобы когда мама в очередной раз скажет, что я считаю каждую копейку — я могла ответить. Цифры объективны. Они не врут. Они не умеют манипулировать.
– Сорок две тысячи за месяц, – сказала я. – Это почти половина моей зарплаты.
Вадим не ответил. Просто крепче обнял.
В конце месяца мать позвонила снова. Был вечер пятницы — я только вернулась с работы, даже куртку не успела снять.
– Нужно восемьдесят пять тысяч. Новая процедура. Врач говорит — обязательно, срочно, пока есть окошко.
– Мама, – сказала я, опускаясь на пуфик в прихожей, – я только что отправляла сорок две за этот месяц.
– И что? Ты же работаешь. У тебя есть.
– У меня зарплата — сто десять. Сорок две ушло тебе. Ещё тридцать — коммуналка, кредит за машину. Остаётся тридцать восемь на месяц. На двоих с Вадимом. На еду, на бензин, на всё.
– Вадим тоже работает, – отрезала мама. – Не прибедняйся.
– У Вадима своя зарплата и свои расходы. И это не меняет того, что я физически не могу отправить тебе ещё восемьдесят пять тысяч. Их просто нет.
Мама помолчала секунду. А потом сказала то, от чего у меня свело живот:
– Ксюша бы не считала.
Вот тут я замерла. Пальцы сжали телефон так, что пластик скрипнул. Вадим вышел из кухни, увидел моё лицо — и остановился в дверях, не решаясь подойти.
– Ксюша не прислала ни рубля, – сказала я, и голос мой был ровным, хотя внутри всё горело. – За восемнадцать лет. Ни одного. Она зарабатывает не меньше моего, ипотеку закрыла три года назад, в отпуск летает два раза в год. Но тебе — ни копейки. А я — считаю.
– Она далеко, – привычно ответила мать.
– Переводы работают в любую сторону, мама. В Новосибирск так же, как в Москву.
– Ты опять за своё. Вечно ты недовольна. Вечно упрёки. Я тебя растила, ночами не спала, а ты мне тут про деньги.
Я закрыла глаза. Сосчитала до пяти. Дыхание выровнялось, хотя сердце колотилось где-то в горле.
– Попроси Ксению, – сказала я. – У меня сейчас нет.
Трубка замолчала. Потом — гудки.
Я знала, что это не конец. С мамой никогда не бывает просто «конец». Всегда есть продолжение. И оно пришло через два дня.
Суббота, вечер. У нас гости — коллега мужа Денис с женой Мариной. Хорошие люди, спокойные. Мы с ними иногда ужинаем вместе, болтаем о всякой ерунде — работа, фильмы, отпуск. В тот вечер я приготовила курник, долго возилась с тестом, и получилось вкусно. Мы сидели, ели, смеялись над какой-то историей, которую рассказывал Денис. Было хорошо. Легко.
И тут зазвонил телефон. Мамин номер.
Я хотела сбросить — правда хотела. Но рука сама нажала «ответить». Может, привычка. Может, надежда, что она просто спросит, как дела. Или — страх. Что если что-то случилось, а я не ответила?
– Лариса, – голос матери был ледяным, каким я его редко слышала. – Ты отказала мне в помощи.
– Мама, у меня гости, давай позже...
– Мне всё равно. Ты. Отказала. Мне. Мне — матери, которая тебя вырастила. Я больна, мне нужна помощь, а ты отказала.
– Я не отказала. Я попросила обратиться к Ксении. Она тоже твоя дочь, она тоже может помочь.
– Ксения не обязана! – голос матери взвился до визга. – А ты — моя дочь! Ты здесь, рядом! Ты должна!
Гости притихли. Денис перестал жевать, его вилка застыла на полпути ко рту. Марина отвела глаза в сторону, будто разглядывала картину на стене. Вадим смотрел на меня — я видела, как побелели его скулы.
– Ты бессердечная, – продолжала мать, и каждое слово било как пощёчина. – Черствая. Я всегда это знала, с детства знала. Деньги для тебя важнее матери. Важнее семьи. Ты эгоистка, Лариса. Чёрствая эгоистка.
Что-то внутри меня щёлкнуло. Не сломалось — именно щёлкнуло. Как переключатель, который восемнадцать лет стоял в одном положении, а теперь кто-то его дёрнул. Я встала из-за стола, подошла к окну, и там, глядя на вечерний город, приняла решение.
Я нажала громкую связь. Вернулась к столу и положила телефон посередине, между тарелками и бокалами. Пусть слышат. Пусть все слышат. Мне больше нечего скрывать.
– Мама, – сказала я громко и чётко, и голос мой был спокойнее, чем я ожидала, – я оплачиваю твоё лечение восемнадцать лет. Каждый месяц — от двадцати до сорока тысяч. Общая сумма — четыре миллиона рублей. Четыре миллиона. Это цена квартиры. Это цена всех отпусков, которых у меня не было. Это цена ремонта, который мы не сделали. За это время ты сказала мне «спасибо» три раза. Три. Я считала — потому что так мало, что запомнилось.
– Лариса, что ты...
– Не перебивай. Восемнадцать лет я молчала. Теперь послушай ты. Ксения за эти же восемнадцать лет не прислала ни копейки. Ни одной. Она живёт в хорошей квартире, ездит на хорошей машине, отдыхает в Турции. А тебе — ничего. Но она — «умница», а я — «меркантильная». Она — «далеко», а я — «должна». Почему?
Тишина в трубке. Тишина в комнате. Марина держала салфетку у губ и не шевелилась. Денис, кажется, даже не дышал. Вадим смотрел на меня с чем-то новым в глазах — не с жалостью, не с тревогой. С уважением.
– Ты меня позоришь, – прошипела мать в трубку. – При чужих людях!
– Нет. Я говорю правду. Впервые за восемнадцать лет — правду вслух. И вот что ещё скажу: больше не жди от меня ни копейки. Ни рубля, ни перевода, ничего. Хочешь денег — звони Ксении. Она ведь тоже твоя дочь. Она ведь тоже «умница».
Я нажала отбой. Аккуратно, без злости. Просто — нажала.
В комнате повисло молчание. Потом жена коллеги тихо сказала:
– Четыре миллиона... Это же... целая квартира в регионе.
– Две, – сказал Вадим. – Если не в Москве.
Я не плакала. Странно — думала, что буду, а нет. Внутри было пусто и чисто, как в комнате после генеральной уборки. Будто я восемнадцать лет копила мусор, а теперь вынесла его одним махом.
– Извините, – сказала я гостям. – Это было неуместно.
– Нет, – ответила жена коллеги. – Это было... честно.
Прошёл месяц. Мать не звонит. Ни разу за тридцать один день. Раньше она звонила минимум три раза в неделю — деньги, жалобы, новости о соседях. Теперь — тишина. И эта тишина громче любых криков.
Сестра прислала сообщение на второй день. Длинное, злое, с восклицательными знаками через слово. «Ты её убиваешь! Она плачет каждый день! Как ты могла так с матерью?! Мы все в шоке!» Я прочитала дважды, потом удалила и заблокировала номер. Мы — это кто? Кто эти «мы», которые в шоке? Те, кто восемнадцать лет не помогал ни копейкой?
Вадим иногда смотрит на меня странно. Будто ждёт, что я передумаю. Возьму телефон, наберу номер, скажу «прости, мама, я была неправа». Но я не передумаю. Восемнадцать лет я думала, что помогаю. Что делаю доброе дело. Что это — любовь. А теперь понимаю — я просто платила. Платила за право называться хорошей дочерью. За право не слышать упрёков. За право не чувствовать вины.
И знаете что? Вина никуда не делась. Она всё ещё здесь, где-то между рёбрами, маленькая и колючая. Просыпаюсь иногда ночью и думаю: а вдруг ей правда плохо? Вдруг что-то случится, а я не узнаю? Вдруг она умрёт, не простив меня?
Но потом рядом с виной появляется кое-что другое. Свобода. Странная, непривычная, пугающая. Впервые за восемнадцать лет я могу планировать. Могу откладывать на отпуск. Могу купить себе новое пальто — не на распродаже, а нормальное, красивое. Могу просто жить, не ожидая каждый вечер звонка с очередной просьбой.
Иногда я думаю: может, зря я так? При гостях, по громкой связи, перечисляя суммы. Может, надо было по-другому — мягче, наедине, без свидетелей. Может, я и правда черствая, как сказала мать. Может, нормальные дочери так не поступают.
А потом открываю таблицу в телефоне и смотрю на цифры. Четыре миллиона. Восемнадцать лет. Три «спасибо». Двести шестнадцать переводов — и ни одного вопроса «как ты, дочка».
И думаю — нет. Не черствая. Просто — хватит.
Но сомнения остаются.
Перегнула я тогда? Или восемнадцать лет — достаточный срок, чтобы услышать хотя бы спасибо?
Если ситуация показалась вам знакомой — возможно, вы не одиноки.
Подписывайтесь, есть еще много историй💖