— Убери это. Немедленно.
Сергей даже не повернул головы от телевизора. Он сидел в своей привычной позе — вдавленный в продавленный диван, в вытянутых на коленях трико, с пультом, зажатым в руке, как оружие. В комнате пахло застоявшимся теплом, пылью и его разогретым ужином, который Ирина, как всегда, оставила на плите.
— Сережа, на улице минус двадцать, — тихо сказала она. Голос дрожал — то ли от холода, который всё ещё стоял в её легких, то ли от тяжести мокрого, грязного комка, прижатого к груди. — Он замерз. Он почти не дышал, когда я его подняла у мусорных баков.
— Мне плевать, — муж наконец соизволил повернуть голову. Его лицо, одутловатое, с ранними мешками под глазами для его сорока пяти лет, выражало брезгливую усталость. — Ты в дом тащишь заразу. Блох. Глистов. У нас что, приют? Или нам денег девать некуда? Ты на прошлой неделе ныла, что сапоги текут, а теперь псину приволокла. Чем кормить будешь? Мной?
Щенок в куртке Ирины шевельнулся и издал звук, похожий на скрип старой двери. Он был ужасен: свалявшаяся шерсть цвета грязного снега, гноящиеся глазки и этот запах — запах улицы, безнадежности и смерти. Но когда он ткнулся мокрым холодным носом ей в шею, Ирина почувствовала, как внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, развязывается тугой узел, который она носила там последние лет десять.
— Я его помою. Он будет жить в коридоре, на коврике. Ты его даже не заметишь.
— Я уже заметил вонь! — рявкнул Сергей и демонстративно прибавил громкость телевизора. — Если завтра этой негодяйка здесь не будет, я за себя не ручаюсь. Ира, я серьезно. Мать придет в субботу, ты хочешь, чтобы у нее давление скакнуло?
Ирина молча вышла из комнаты, плотно прикрыв дверь. На кухне она опустила щенка на пол. Лапы у него разъезжались, он был похож на поломанную игрушку.
— Ну всё, всё, маленький, — шептала она, доставая из холодильника молоко и тот самый фарш, который планировала на котлеты мужу. — Сейчас мы тебя отогреем. Ты будешь жить. Ты обязательно будешь жить.
Так в доме появился Граф. Имя пришло само собой — даже в этом жалком состоянии, когда он, наевшись, поднял на неё глаза, в них было столько благородства и благодарности, сколько Ирина не видела в глазах собственного мужа уже очень давно.
Прошел месяц. Атмосфера в квартире, и без того натянутая, стала звенеть, как перетянутая струна.
Граф оказался на удивление умным псом. Он быстро понял, что высокий мужчина, пахнущий табаком и раздражением — это опасность, и при виде Сергея мгновенно исчезал под вешалкой в прихожей, сливаясь с темнотой. Зато Ирину он боготворил.
Каждый вечер повторялся один и тот же ритуал. Ирина поворачивала ключ в замке, и еще до того, как дверь открывалась, слышала перестук когтей по ламинату и нетерпеливое, радостное повизгивание. Граф не просто встречал её. Он праздновал её возвращение так, будто она вернулась с войны. Он крутился юлой, лизал ей руки, пока она расстегивала сапоги, заглядывал в глаза с немым обожанием. В эти минуты Ирина чувствовала себя живой. Не функцией «принеси-подай-постирай», не «плохой женой», не «неблагодарной невесткой». А человеком, которого любят просто за то, что он есть.
Но за дверью комнаты мужа начиналась другая жизнь.
— Ты опять купила эту дорогую колбасу? — голос свекрови, Антонины Павловны, доносился из кухни, стоило Ирине переступить порог в один из вторников. Свекровь теперь приходила чаще, почти через день, имея свой комплект ключей, который Сергей отдал ей без ведома жены.
Ирина зашла на кухню. Антонина Павловна, грузная женщина с массивной грудью и вечно поджатыми губами, проводила ревизию холодильника. На столе лежал надкусанный батон «Докторской» и пакет с гречкой.
— Здравствуйте, Антонина Павловна. Это для бутербродов Сергею на завтрак.
— Сергею? — свекровь хмыкнула, смерив Ирину взглядом, в котором читалось профессиональное презрение бухгалтера с сорокалетним стажем. — Ты посмотри на него! У него скулы торчат! Мой сын тает на глазах, а у тебя в холодильнике шаром покати. Зато, — она брезгливо кивнула в сторону миски Графа в углу, — у пса в миске мясо. Я проверила. Настоящая говядина. Ты мужа кашами пичкаешь, а негодяй кормишь лучше, чем кормильца?
— Я работаю на двух ставках, Антонина Павловна, — Ирина почувствовала, как к горлу подступает знакомый ком обиды. — А Сергей третий месяц «ищет себя» на диване. И продукты я покупаю на свои деньги.
— Не смей попрекать его куском хлеба! — взвизгнула свекровь, и Сергей, сидевший тут же за столом и ковырявший вилкой в тарелке, жалко втянул голову в плечи. — У него тонкая душевная организация, у него депрессия! А ты... Ты завела эту блохастую негодяйка назло нам! В доме воняет псиной, везде шерсть! У Сереженьки аллергия может развиться!
— У него нет аллергии, — устало ответила Ирина, ставя чайник. — И шерсти нет, я мою полы дважды в день.
— Продукты пропадают, Ира! — вдруг вступил Сергей, глядя в стол. — Я вчера искал сыр. Где сыр?
Ирина замерла.
— Сыр? Я купила полкило «Российского» позавчера. Я его даже не пробовала.
— Вот! — торжествующе подняла палец свекровь. — Нет сыра! Значит, скормила своей псине! Килограммы еды уходят в эту пасть, пока мы тут концы с концами сводим! Ты транжира, Ира. Безалаберная, эгоистичная транжира.
Ирина смотрела на мужа. Он не поднимал глаз. Она точно знала, что Граф сыр не ел. Она вообще кормила его строго по часам специальным недорогим кормом, лишь изредка балуя обрезками мяса. Но продукты действительно исчезали. Исчезали пачки масла, пропадали банки хорошего кофе, растворялись в воздухе купленные по акции деликатесы.
Раньше она думала, что у Сергея просыпается ночной жор. Но теперь, глядя на бегающие глаза свекрови и каменное лицо мужа, она поняла: здесь происходит что-то другое.
— Я не давала собаке сыр, — твердо сказала Ирина.
— Значит, ты сама его сожрала втихую! — выпалила Антонина Павловна. — Или врешь нам в глаза. Я сегодня нашла в мусорном ведре упаковку от ветчины. Дорогой ветчины, Ирочка! Сережа сказал, он её не ел.
— Я её тоже не ела.
— Ну конечно! Святой дух питается! — свекровь всплеснула руками. — Сережа, ты видишь? Она нас за глупец держит. Ей собака дороже семьи. Я говорила тебе, сынок, я говорила...
Граф, почувствовав напряжение, тихо зарычал из коридора.
— Вот! Оно еще и рычит! — Антонина Павловна схватилась за сердце. — Он кинется! Ночью перегрызет нам горло!
Развязка наступила через неделю, в пятницу.
Был тяжелый день, квартальный отчет. Ирина возвращалась домой без сил, мечтая только об одном: уткнуться лицом в теплую шерсть Графа и посидеть так минут десять в тишине. Она купила по дороге любимое лакомство Сергея — эклеры, надеясь хоть как-то сгладить углы.
Она открыла дверь и сразу поняла: что-то не так.
Тишина.
Не было цокота когтей. Не было радостного повизгивания.
— Граф? — позвала она, бросая сумки на пол. Эклерная коробка перевернулась.
Из кухни вышел Сергей. Вид у него был странный — возбужденный и одновременно испуганный. За его спиной, как монумент правосудия, стояла Антонина Павловна, скрестив руки на груди.
— Где собака? — тихо спросила Ирина.
— Мы решили проблему, — сказала свекровь. Голос её звучал как лязг металла. — Раз ты сама не можешь, мы помогли.
— Где. Моя. Собака? — Ирина шагнула к мужу. Сергей отступил назад, упершись поясницей в подоконник.
— Ира, ну не начинай... — забормотал он. — Мама договорилась... хорошие люди, в деревню, на цепь... Ему там лучше будет, воздух, природа... Он тут нассал в коридоре! Я чуть не поскользнулся!
— Ты отдал его? — в голове у Ирины стало пусто и звонко. — Ты отдал моего пса? Кому? Куда?!
— Какая разница! — рявкнула свекровь. — Нету его! И не будет! Теперь заживем по-человечески, чистота будет, покой! Я, между прочим, генеральную уборку сделала, пока тебя не было! Всю твою грязь выгребла!
Ирина обвела взглядом прихожую. Миски не было. Поводка не было. Лежанки не было. Они стерли его, как ластиком. Единственное существо, которое радовалось ей. Единственное живое тепло в этом склепе.
Она посмотрела на мужа. На его бегающие глазки, на вялый подбородок, на руки, которые никогда её не обнимали просто так, без повода. И вдруг увидела всё с кристальной ясностью. Не было никакой «депрессии». Не было «временных трудностей». Был великовозрастный инфантильный паразит и его властная мать, которые питались её ресурсом, её жизнью, её временем.
— Убирайтесь, — сказала она.
— Что? — свекровь поперхнулась воздухом.
— Вон отсюда. Оба. Сейчас же.
— Ты с ума сошла? — взвизгнул Сергей. — Это и моя квартира!
— Это квартира моих родителей, Сергей. Ты здесь даже не прописан. Я терпела пять лет. Я жалела, я тянула, я слушала про твои «поиски себя». Но тронуть Графа...
Ирина пошла на них. В ней не было истерики, только ледяная, убийственная решимость. Она схватила куртку Сергея с вешалки и швырнула ему в лицо.
— Если через пять минут вас здесь не будет, я вызываю полицию. И я напишу заявление, Антонина Павловна, о том, что у меня пропали золотые украшения. А они ведь и правда пропали полгода назад, помните? Я тогда промолчала, думала — потеряла. Но теперь я знаю, кто здесь крыса.
Свекровь побелела. Она хватала ртом воздух, хватаясь за сердце, но увидев глаза Ирины — абсолютно сумасшедшие, пустые глаза — поняла: эта не шутит.
— Собирайся, сынок, — прошипела она. — Пойдем. Она больная. Ей лечиться надо. Мы еще поговорим с юристом! Мы тебя без штанов оставим!
Через десять минут хлопнула входная дверь.
Ирина осталась одна. В квартире стояла оглушительная тишина. Она сползла по стене на пол, там, где раньше лежал коврик Графа, и завыла. Без слез, сухим, страшным воем.
Она искала его три дня.
Она обклеила весь район объявлениями. Она объехала все окрестные деревни, куда могли отвезти собаку «добрые люди». Она написала во все волонтерские чаты. Сергей не брал трубку, свекровь занесла её в черный список.
На четвертый день ей позвонили.
— Это Ирина Викторовна?
— Да...
— Вас беспокоят из ветеринарной клиники «Айболит». К нам поступила собака, метис, окрас белый с серым пятном. Чипа нет, но на ошейнике был ваш номер телефона, написанный маркером изнутри.
— Он жив?! — закричала Ирина.
— Жив. Но... приезжайте.
Граф был там. Избитый, худой, с перебитой лапой, но живой. Оказалось, его просто вывезли в промзону на другом конце города и вышвырнули из машины. Он пытался бежать за машиной и попал под колесо.
Когда она привезла его домой — загипсованного, несчастного, — и он, лежа на боку, лизнул её руку, Ирина поняла, что счастлива. Впервые за годы она была в своей квартире, без чужих запахов, без вечного бубнежа свекрови, без тяжелого взгляда мужа.
Началась новая жизнь. Трудная, одинокая, но честная. Ирина поменяла замки. Подала на развод. Жизнь потихоньку входила в колею. Продукты в холодильнике больше не исчезали. Денег, как ни странно, стало оставаться больше, хотя зарплату ей не повышали.
Прошло две недели.
Ирина затеяла ту самую генеральную уборку, которой так кичилась свекровь, но которую толком не доделала. Нужно было вымыть всё, вытравить дух этих людей.
Она отодвинула тяжелый старый диван в гостиной, на котором годами лежал Сергей, чтобы помыть плинтус. За диваном, в пыли, валялась скомканная пачка из-под сигарет и плотный желтый конверт. Видимо, он упал туда давно, завалившись в щель.
Ирина подняла конверт. Он был не заклеен. На нем почерком свекрови было написано: «СЫНОК. ВАЖНО».
Ирина колебалась секунду. Чужие письма читать нельзя. Но они уже чужие люди. А интуиция кричала: «Открой!».
Она вытащила бумаги.
Сверху лежал чек из ломбарда. Даты свежие. «Золотая цепочка, 585 проба», «Кольцо с фианитом». Это были её украшения. Те самые, пропавшие полгода назад.
Но под чеком лежал документ, от которого у Ирины похолодели руки.
Это было заключение из частной психиатрической клиники на имя её мужа, Сергея. А также выписка из банка об огромном кредите, оформленном полтора года назад.
Ирина читала, и буквы прыгали перед глазами.
0. Патологическое влечение к азартным играм. Стадия декомпенсации».
Дальше шли суммы. Миллионы. Проценты.
И переписка. Распечатанная переписка Сергея с матерью в мессенджере.
«Мама, они убьют меня. Срок до пятницы».
«Я продала дачу, Сережа. Этого хватит только на проценты».
«Возьми продукты у Ирки. Я не могу тратить деньги на еду, мне нужно откладывать каждый рубль, чтобы отдать долг Вадиму».
«Сынок, ты должен сидеть тихо. Если Ира узнает, что ты проиграл всё и на тебе висит долг в пять миллионов, она вышвырнет тебя, и тогда тебя найдут коллекторы. Мы должны изображать болезнь. Депрессию. Пусть она тебя жалеет. И убери эту собаку! Она жрет твои деньги! Лишний рот!».
Ирина опустилась на пол, прижимая бумаги к груди.
Пропавшие продукты. Сыр, колбаса, кофе. Свекровь не ела их. Она уносила их и перепродавала соседкам или на рынке. Они экономили на каждой крошке хлеба, высасывая из Ирины всё, чтобы покрыть чудовищный карточный долг Сергея.
Но самое страшное было на последнем листе. Это был договор залога.
Подпись Сергея. Поддельная подпись Ирины.
Дата — месяц назад.
«Объект залога: Квартира по адресу...»
Звонок в дверь разорвал тишину, как выстрел. Граф, спавший в корзинке, вскинул голову и залаял — тревожно, басисто.
Кто-то настойчиво, по-хозяйски нажимал на кнопку звонка. Потом тяжелый удар кулаком в дверь.
— Открывайте! Полиция! — грубый мужской голос. — У нас ордер на выселение!
Ирина посмотрела на дрожащего пса, потом на договор в своей руке.
Взгляд её упал на дату платежа. «В случае неуплаты долга до 1 декабря, право собственности переходит к кредитору...».
Сегодня было 2 декабря.
— Этого не может быть... — прошептала Ирина, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Мы совершили страшную ошибку. Я думала, я просто выгнала мужа-лентяя. А я выгнала единственную преграду между мной и...
Удар в дверь повторился, от него посыпалась штукатурка.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...