— Опять вы, Пашков? — я устало прислонилась к дверному косяку, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Третий раз за неделю. У вас там в отделении преступники перевелись или бензин казенный девать некуда?
Участковый, молодой лейтенант с вечно красными от недосыпа глазами, виновато переступил с ноги на ногу. С его промокшего бушлата на мой только что вымытый коврик стекала грязная ноябрьская жижа.
— Людмила Сергеевна, положено реагировать. Сигнал поступил — я обязан проверить. Сами понимаете, — он вздохнул, доставая из папки очередной исписанный мелким, пляшущим почерком лист. — Гражданка Воронова утверждает, что вы сегодня ночью... кхм... «подключались к её розетке через стену с помощью магнитных присосок и воровали жизненную энергию вместе с электричеством».
Я нервно рассмеялась, поправляя халат.
— Жизненную энергию? Сергей, вы же нормальный мужик. Мне пятьдесят два года, я главный бухгалтер в строительной фирме. Я вчера приползла с отчета в девять вечера и упала лицом в подушку. Какое электричество? Какие присоски?
— А еще она пишет, что вы специально топаете пятками, чтобы у неё люстра качалась, — монотонно продолжил участковый, не глядя мне в глаза. — И что к вам ходят мужчины подозрительной наружности. Табором.
— Это сантехник был! — рявкнула я так, что в подъезде, кажется, мигнула лампочка. — Сантехник из ЖЭКа, трубы менял!
— Я понимаю, Людмила Сергеевна. Я все понимаю. Но напишите объяснительную. «С гражданкой Вороновой в контакт не вступала, магнитные присоски не имею...» Ну, как обычно.
Я выхватила у него ручку. Пальцы дрожали. Это длилось уже два года. Ровно с тех пор, как я, похоронив мужа и разменяв нашу трешку, въехала в эту квартиру. Тихий центр, сталинка, высокие потолки — мечта, а не жилье. Если бы не она. Зинаида Захаровна. Соседка слева.
Сначала это были просто косые взгляды. Потом — записки в дверях: «Не хлопайте дверью, у меня мигрень». Потом мусор, таинственным образом перемещающийся с её коврика под мой. А полгода назад началась фаза активной войны — заявления в полицию. Я была воровкой, гулящая, шпионкой и даже, кажется, ведьмой.
— Подпишите здесь, — ткнул пальцем Пашков. — И... Людмила Сергеевна, вы бы помягче с ней. Старая она. Одинокая. Голова уже того...
— А меня кто пожалеет, Сережа? — тихо спросила я, возвращая планшет. — Я домой иду как на войну. Я ключом в замке боюсь повернуть лишний раз, чтобы не спровоцировать вой сирены за стеной.
Когда дверь за участковым закрылась, я прижалась лбом к холодному металлу. За стеной было тихо. Слишком тихо. Обычно после визита полиции Зинаида Захаровна включала телевизор на полную громкость — слушала новости или какой-нибудь бесконечный сериал про бандитов, словно празднуя победу.
Но сегодня — тишина.
«И слава богу», — подумала я, направляясь на кухню. На плите стыла кастрюля с куриным бульоном. Я варила его для себя — просто чтобы согреться после мерзкого осеннего ветра и этого унизительного разговора.
Неделя прошла в каком-то липком тумане. На работе — годовой отчет, налоговая лютует, девочки в отделе то в декрет, то на больничный. Я возвращалась затемно, мечтая только об одном: горячий душ и тишина.
И тишина была. Странная, ватная, пугающая.
Зинаида Захаровна не стучала по батареям. Не караулила меня у глазка (я всегда чувствовала её взгляд, проходя мимо двери №14). Не было слышно шаркающих шагов, скрипа половиц, вечного бубнежа телевизора. Даже запах — тот самый специфический запах старости, валерьянки и жареного лука, который обычно просачивался в общий тамбур, — исчез. Вместо него появилось что-то другое. Тяжелое, сладковатое.
В четверг я не выдержала. Остановилась у её двери. Обивка из дерматина, местами порванная, кнопка звонка, замотанная изолентой.
— Зинаида Захаровна! — крикнула я, чувствуя себя глупец. — Вы там живы?
Тишина. Только где-то далеко, этажом выше, залаяла собака.
— Может, на дачу уехала? — пробормотала я себе под нос. Ноябрь на дворе, какая дача? Да и не было у неё никакой дачи, она сама писала в кляузах, что «живет на одну пенсию, не имея подсобного хозяйства».
В пятницу вечером я столкнулась у подъезда с бабой Валей с первого этажа — местным информабюро.
— Валентина Петровна, а Воронову из 14-й давно видели?
Баба Валя поджала губы:
— Да почитай дней пять не видать. Хлеб ей соцработница носила, так вчера звонила мне в домофон, говорит — не открывает Зинка. Может, померла? — она сказала это с таким будничным спокойствием, что меня передернуло. — Характер-то у неё — не дай бог. Желчью, небось, подавилась.
Я поднялась на свой третий этаж. Ноги были ватными. «Не мое дело, — твердила я себе, поворачивая ключ. — Она мне кровь пила два года. Она меня со света сживала. Пусть хоть...»
Я зашла в квартиру, скинула сапоги. На кухне было тепло и уютно. Мой мир. Моя крепость. Я налила себе чаю, отрезала кусок сыра. И поняла, что кусок не лезет в горло.
Вспомнила её глаза во время нашей последней стычки на лестнице неделю назад. Колючие, водянистые, полные какой-то детской, беспомощной злобы. Она тогда кричала: «Ты, вертихвостка, думаешь, всё тебе можно? Думаешь, красивая, богатая — так и счастье купила?». А у самой халат на груди застегнут на разные пуговицы, и руки трясутся так, что ключи в скважину не попадают.
— Черт бы тебя побрал, Зинаида, — выдохнула я.
Я достала из холодильника кастрюлю. Вчерашний суп. Хороший, наваристый, с домашней лапшой и укропом. Разогрела. Налила в банку. Зачем? Не знаю. Наверное, чтобы оправдаться перед самой собой: я не зверь. Я проверю. Если пошлет — уйду с чистой совестью.
Вышла в тамбур. Подошла к двери №14. Дернула ручку.
Заперто.
Я прижалась ухом к двери.
— Зинаида Захаровна! Откройте, это Люда! Соседка!
Тихий, едва слышный стон. Или скрип?
— Зинаида Захаровна!
— ...открыто... — донеслось из-за двери шелестом сухой листвы.
Я снова дернула ручку. Замок не поддался.
— Заперто!
— ...нижний... не закрыт...
Я нажала на ручку сильнее, толкнула плечом. Дверь, жалобно скрипнув, подалась. Оказывается, она держалась на одной хлипкой защелке, которая просто заела.
В нос ударил запах. Тот самый, который я почувствовала еще в подъезде, но здесь он был концентрированным. Запах застоявшегося воздуха, пыли, несвежего белья и болезни. В прихожей было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался из комнаты.
— Зинаида Захаровна?
Я шагнула внутрь, стараясь не наступить на разбросанные по полу газеты. Квартира была похожа на склад макулатуры. Стопки журналов «Здоровье», какие-то коробки, старое пальто на вешалке, похожее на привидение.
В комнате, на узком продавленном диване, под горой разномастных одеял лежала она. Маленькая, какая-то высохшая, словно из неё выпустили воздух. Седые волосы разметались по подушке, лицо серое, заострившееся.
— Воды... — прошептала она, не открывая глаз.
Я метнулась на кухню. Там был ад перфекциониста: гора немытой посуды в раковине, крошки, засохшие корки хлеба. Нашла более-менее чистую кружку, налила воды из чайника.
Вернулась, приподняла ей голову. Она пила жадно, проливая воду на подбородок, на застиранную ночнушку.
— Спасибо... — выдохнула она и вдруг открыла глаза. Узнала.
Взгляд изменился мгновенно. Из мутного он стал испуганным, а потом... злым? Нет, скорее, настороженным.
— Ты... Чего пришла? Травить будешь?
— Суп принесла, — буркнула я, ставя банку на табурет, заваленный таблетками. — И скорую сейчас вызову. Вы когда ели последний раз?
— Не надо скорую... — она попыталась привстать, но сил не было, и она рухнула обратно. — В дом престарелых упекут... Квартиру отберут... Знаю я вас... Сговорились...
— Кто сговорился? Я с Пашковым? — я невольно усмехнулась, доставая телефон. — Лежите смирно. У вас жар.
Пока я вызывала врачей, диктуя адрес и симптомы, она следила за мной неотрывно. В этом взгляде было что-то жуткое. Не благодарность, не облегчение. Страх. Животный страх, что я увижу что-то, чего видеть не должна.
— Уходи, — прохрипела она, когда я закончила разговор. — Уходи, Людка. Не бери грех на душу.
— Какой еще грех? — я подошла к окну, чтобы открыть форточку. Дышать было нечем. — Я вам жизнь спасаю, глупец старая. Простите, вырвалось.
— Не спасаешь... — она вдруг заплакала. Беззвучно, просто слезы покатились по морщинам, оставляя грязные дорожки. — Ты не знаешь... Ты ничего не знаешь...
Скорая приехала на удивление быстро. Молодая фельдшер, брезгливо сморщив нос, послушала легкие, померила давление.
— Пневмония, скорее всего. И истощение. В больницу надо, бабуля. Собирайтесь.
— Не поеду! — вдруг взвизгнула Зинаида, вцепившись в одеяло узловатыми пальцами. — Здесь умру! Не дам квартиру!
— Да кому нужна ваша квартира! — не выдержала я. — Я поеду с вами. Соберу вещи, закрою дверь. Ключи будут у меня.
При словах «ключи у меня» Зинаида Захаровна побелела так, что стала сливаться с подушкой.
— Нет... Нет! Ей нельзя! Доктор, миленькая, не давайте ей ключи! Она... она воровка!
Фельдшер устало посмотрела на меня:
— Родственница?
— Соседка.
— Понятно. Бабуль, успокойся. Никто ничего не украдет. Одевайтесь, носилки нужны, она не дойдет.
Пока бригадир ходил за водителями, я начала метаться по квартире, собирая ей вещи. Халат, тапочки, полотенце...
— Где документы? — спросила я строго. — Паспорт, полис?
Зинаида молчала, стиснув зубы. Она смотрела на старый, полированный сервант советских времен, стоящий в углу. Я проследила за её взглядом.
— Там?
Я рванула дверцу серванта. В нос ударил запах нафталина. На полке, среди хрустальных стопок, которыми никто не пользовался лет тридцать, лежала жестяная коробка из-под печенья.
— Не трогай! — закричала она с такой силой, что закашлялась до хрипоты.
Но я уже открыла крышку.
Сверху лежал паспорт. Старый, еще советский, с вклеенной фотографией, и новый, российский. Полис ОМС. Пенсионное.
— Вот, нашла, — я обернулась к фельдшеру, вошедшей с носилками.
— Давай сюда.
Врачи начали грузить старуху. Она вырывалась, кричала, плевалась, но силы были неравны.
— Не смотри! Не читай! Прокляну! — неслось уже с лестничной площадки.
Когда дверь за ними захлопнулась, я осталась одна в этой душной, чужой квартире. В руках я все еще сжимала жестяную коробку.
Надо было уходить. Просто закрыть дверь, отнести ключи Пашкову завтра утром и забыть как страшный сон. Я сделала доброе дело. Я молодец.
Но что-то не давало мне покоя. То, как она смотрела на этот сервант. Не на деньги (их там наверняка не было), не на золото. На эту банку.
Я снова открыла крышку.
Под документами лежали бумаги. Много бумаг. Свернутые в трубочку, сложенные треугольниками, просто смятые листы. Я достала один. Это было не заявление в полицию.
Это было письмо.
Почерк был знакомым — те же пляшущие, острые буквы, которыми она строчила на меня доносы. Но тон...
«Здравствуй, сынок. Сегодня видела её опять. Ходит, нос задирает. Пальто новое купила, синее, дорогое. А ты в детстве мечтал о синей машинке, помнишь? Я ей сегодня соли на коврик насыпала. Пусть думает, порча. Пусть боится. Может, съедет? Не могу я её видеть, Ванечка. Каждый день как ножом по сердцу...»
Я похолодела. Ванечка? Какого Ванечку она имеет в виду? У неё не было детей, все соседи знали.
Я взяла другой лист. Бумага была старой, пожелтевшей. Дата стояла трехлетней давности.
«Она квартиру купила. ТВОЮ квартиру, Ваня. Стены твои ломает, обои переклеивает. Как она смеет? Я ходила в ЖЭК, говорила, что она несущую стену снесла. Пусть побегает, помучается. Это наше место, Ваня. Я её выживу. Я обещала тебе. Она здесь жить не будет».
Руки затряслись так, что лист выпал на пол. Что за бред? Я купила эту квартиру у наследников какого-то профессора, который умер в Москве. Никакого Вани в документах не было.
Я высыпала содержимое коробки на пыльный стол. Среди писем выпала фотография. Черно-белая, 90-е годы. Обычная любительская карточка.
На фото, на фоне ковра (кажется, этого самого, что висит сейчас на стене), сидела молодая еще Зинаида. Она обнимала парня лет двадцати. Высокого, темноволосого, с ямочкой на подбородке. Он улыбался, щурясь от вспышки.
У меня потемнело в глазах. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть. Воздух в комнате вдруг стал ледяным, несмотря на закрытые окна.
Я знала эту ямочку. Я целовала её каждое утро на протяжении пятнадцати лет. Я знала этот шрам над бровью. Я знала этот прищур.
Это был мой муж. Мой покойный муж Андрей. Которого я похоронила два года назад.
Но его звали Андрей. Не Ваня. И он сказал мне, что вырос в детдоме. Что у него никого нет. Вообще никого.
Я перевернула фотографию. На обороте выцветшими чернилами было написано:
«Любимой мамочке от Вани. 1994 год. Перед отъездом в новую жизнь».
А ниже, карандашом, уже дрожащей рукой Зинаиды было приписано совсем свежее:
«Она убила тебя, сынок. Загнала в могилу работой и своими капризами. А теперь живет в твоем доме и смеется. Но я ей отомщу. Клянусь, я ей отомщу».
В тишине квартиры раздался звук моего собственного сердца — гулкий, оглушающий удар. Я стояла посреди чужой грязной комнаты, сжимая в руке фото человека, с которым прожила полжизни, и понимала, что я не знала о нем ничего. И что женщина, которую я считала сумасшедшей соседкой, не просто так писала на меня кляузы.
Она вела войну. Личную, кровную войну.
Взгляд упал на дно коробки. Там лежал еще один документ. Свидетельство о рождении.
«Иван Викторович Воронов». Дата рождения совпадала с датой рождения моего Андрея.
И рядом — выписка из уголовного дела 1995 года. Статья 105. Убийство.
— Этого не может быть... — прошептала я, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Господи, Андрюша... Кто же ты был такой?
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...