Глава 2.
Прошла неделя. Семь дней адаптации, в течение которых Стас Карпов, бывший старлей, ныне рыже-пегая тёлочка по кличке Рябка (глупая кличка, считал он) осваивал азы выживания в теле травоядного в условиях феодального быта.
Усадьба, как он выяснил, называлась «Пепелище». Ироничное название, учитывая, что место было сытое, крепкое. Хозяйка, Аграфена Тихоновна, вдова, сумевшая после смерти мужа не растерять, а приумножить хозяйство. Её запах – теперь Стас идентифицировал мир через сложную палитру ароматов и фоновых энергетических пульсаций – был запахом неусыпного контроля, железа и старой монеты. Её аура, которую он научился различать боковым зрением как сгусток холодного, статичного света, напоминала забронированную кассу. Ничего лишнего наружу, ни одной щели.
Она появлялась в коровнике дважды в день – утром, для оценки удоев, и вечером, для инспекции. Её черные, как изюмины, глаза сканировали всё: количество сена, чистоту подстилки, состояние вымени у Рябки (этот момент Стас переживал, мысленно стискивая зубы и уходя в глубокую диссоциацию). Её диалоги с Маринкой были образцом скупой, эффективной жёстокости.
– Молока с Рябки мало. Кормишь впустую. Завтра на траву выйдешь, сверх меры не паси – сено дорожает.
– Да, тётя Граня.
– У Одноушки, Аграфена говорила о старшей корове, – масть потускнела. Натри ей бока отваром из пижмы. Рецепт у Глашки спроси.
– Да, тётя Граня.
– А сама чего бледная? Нечего по ночам вздыхать да лунный свет ловить. Работать надо.
И уходила, оставляя за собой шлейф раздражения, который ещё час висел в воздухе, как гарь.
Старшие дочери были, как быстро понял Стас, не столько злыми феями из сказки, сколько закономерным продуктом системы, созданной Аграфеной. Ленивыми, избалованными и глубоко несчастными по-своему.
Лушка (Одноглазка) на самом деле была вполне себе двуглазой, но обладала даром смотреть на мир с таким преувеличенным презрением, словно один глаз у неё был постоянно зажмурен. Её стихия – зеркальце из полированной стали, которое она носила на шнурке. Её аура была жидкой, тягучей, цвета заплесневелой сливы. Она целыми днями могла сидеть на лавке у окна, лениво перебирая гребешком волосы и строя планы, как «выйти за купца из уездного». Планы эти тут же разбивались о суровую реальность в лице матери, которая называла купцов «ворами-мироедами» и советовала дочери лучше научиться солить огурцы. Лушка в ответ вздыхала так, будто несла крест вселенской скорби.
Глашка (Двуглазка) была практичнее. Её интересовали не мечты, а конкретные блага. Ленты, пряники, внимание местных парней. Она была пухлой, румяной и обладала звериным чутьём на всё сладкое и праздное. Её аура напоминала клубок колючей проволоки, обмазанной мёдом – липкая, цепкая, болезненная при близком контакте. Именно Глашка чаще всего придумывала для Маринки «дополнительную работу»: то узор на вышивке не тот, то пол в горнице недостаточно скрипит от чистоты. Стас видел, как после таких придумок энергетический шлейф Глашки на несколько минут становился гуще и ярче, подпитываясь от какого-то внешнего, горького источника из леса.
Анка (Треглазка) была самой младшей и самой странной. Тихая, угловатая, с бледным лицом и слишком внимательным взглядом. Этот самый «третий глаз» Стас так и не обнаружил в физическом смысле, но в энергетическом – он был. Между её бровями постоянно мерцала тусклая, холодная точка, похожая на отражение звезды в болотной воде. Она редко участвовала в сестринских насмешках, предпочитая наблюдать. И пахло от неё сильнее других тем самым «стальным» запахом чужака. Анка иногда приходила в коровник, не чтобы помочь или досадить, а просто постоять в тени и смотреть на Рябку своим неподвижным, всевидящим взглядом. Стас в такие моменты притворялся спящим, но всем нутром чувствовал, как её внимание скользит по нему, словно щуп, ища… слабину. След.
Быт «Пепелища» протекал с монотонной, отлаженной жёстокостью. Утром – дойка (для Стаса это были минуты трансцендентного стыда, которые он переживал, уставившись в стену и мысленно декламируя Уголовный кодекс). Потом Маринка гнала его и Одноушку на дальний луг. Вот тут-то и начиналась отдушина.
На лугу Стас учился управлять телом. Бегать он не любил – ощущение было непривычное и унизительное. Но пастись… Пастись оказалось на удивление приятно. Сочный клевер обладал целой симфонией вкусов, а процесс медленного пережёвывания успокаивал нервы. Он даже завёл подобие дружеских отношений с Одноушкой – старой, мудрой коровой, чья аура была похожа на тёплую, выгоревшую на солнце холстину. Она научила его не наступать на жаб, отгонять хвостом назойливых мух особым вибрирующим движением и определять по ветру, когда может подкрасться волк. Общались они, конечно, не словами, а обменом мычаний, запахов и едва уловимых энергетических импульсов – что-то вроде телеграфа для животных. Одноушка считала Рябку «странной, но своей», и этого было достаточно.
А вечерами, после возвращения в стойло, начиналась самая важная часть – «работа по делу». Маринка, уставшая, приходила шептаться. И Стас начал отвечать. Не словами. Он экспериментировал.
Сначала просто кивал головой в такт её речам. Потом начал тыкаться мордой в разные предметы. Однажды, когда Маринка жаловалась, что Глашка спрятала её веретено, Стас, пользуясь своей феноменальной памятью на запахи, подошел к навозной куче у забора и аккуратно выкопал оттуда копытом злосчастный инструмент. Девушка остолбенела, потом рассмеялась сквозь слёзы.
– Да ты ведь почти что человек! – прошептала она, обнимая его шею. И добавила, уже серьёзно: – Только никому не показывай. Особенно Анке. Она… она стала странная в последнее время. В лесу пропадает.
Стас мыкнул в знак согласия. Его полицейское нутро затрепетало. Пропадает в лесу. Это совпадало с направлением колючих энергетических следов.
Следующим этапом стали «письмена». Он начал выводить копытом на утрамбованной земле простые знаки: палочки (сколько раз сегодня кричала хозяйка), круги (яблоки на той самой яблоне), крестики (сёстры). Маринка смотрела, широко раскрыв глаза, и постепенно начинала понимать.
– Три яблока? На верхних ветках? Да, их ещё не снимали.
– Два креста и палка? Лушка и Глашка дрались из-за ленты?
Это был примитивный язык, но это был контакт. Стас чувствовал себя радистом в тылу врага, налаживающим связь с единственным союзником.
Юмор в этой ситуации был чёрным, абсурдным, и рождался он из контраста. Из попыток человеческого разума осмыслить коровий быт. Например, когда он впервые осознал всю экзистенциальную драму процесса жвачки. Лежать, тупо пережёвывая собственную отрыжку, и понимать, что это – высший пилотаж пищеварения твоего нынешнего тела. Или момент, когда он, пытаясь почесать за ухом задней ногой, потерял равновесие и грохнулся на бок, вызвав насмешливое мычание Одноушки. «Вот что значит потерять профессиональную гордость, – думал он, с трудом поднимаясь. – Раньше – задержание вооруженного преступника. Сейчас – эпическая битва с зудом за ухом».
Но смех смехом, а улики копились. Энергетические «следы» сестёр, особенно Анки, вели в лес, к источнику того самого «стального» запаха. На самой яблоне, к которой тянулась светлая нить от Марины, стали созревать три странных яблока – они пульсировали в его зрении ярче других, и их запах был похож на мёд.
А в округе пошли слухи, передаваемые Маринкой со слов деревенских женщин, приходивших к Аграфене за шептушками от сглаза. У мельника сын впал в ступор, всё твердит про «серые сны». У свинарки пропала лучшая свинья, а нашли её пустую, вялую, словно из нее высосали всю волю к жизни.
Стас слушал, лёжа на подстилке, и методично пережёвывал жвачку. Его тёмные коровьи глаза были неподвижны и сосредоточенны. Серия краж. Не материальных, а сущностных. Кража снов, воли, жизненной силы. Преступник действовал избирательно, не привлекая внимания к массовости. Это говорило об интеллекте и конкретной цели. А если так, то «Пепелище», с его тремя странными сёстрами и яблоней-аккумулятором, было либо следующей мишенью, либо… частью схемы.
Он глянул на свои копыта. Потом на спящую в углу на соломе Маринку. Она доверяла ему. Единственная.
«Ладно, – подумал бывший следователь. – Дело принято. Обвиняемый – неизвестный субъект с «металлическим» энергоследом. Пособники – возможно, жители данного домовладения. Потерпевшие – весь околоток. Вещественное доказательство номер один – яблоня. Пора переходить от сбора информации к активным действиям».
Он тяжело вздохнул, и из его ноздрей вырвалось два облачка пара в прохладном воздухе коровника. Активные действия в теле коровы. Это обещало быть эпично. И нелепо. Но другого выхода не было.
(продолжение следует)