Кухня пахла свежесваренным кофе и вчерашним напряжением. Марина молча ставила две чашки на стол, её движения были чересчур точными, выверенными. Игорь сидел, уткнувшись в экран телефона, но взгляд его скользил по словам, не цепляясь за смысл. Тишина была тягучей, звенящей, как натянутая струна.
Он откашлялся, положил телефон. Знал, что сейчас разрушит это шаткое затишье, но отложить уже не мог. Сестра звонила с утра, голос был на грани слёз.
— Мар, мне нужно с тобой поговорить, — начал он, не глядя на жену.
Марина медленно опустилась на стул напротив, обхватив ладонями горячую фарфоровую чашку. Её молчание было ответом.
— Это насчёт моей машины. Старой тойоты.
— Что с ней? — голос у Марины был ровный, слишком ровный.
— Кате… Ну, ты знаешь, у неё опять полная ж… полная катавасия. Та машина, что ей муж оставил, окончательно встала, ремонт дороже, чем стоит. На работу ей ездить не на чем, детей в сад возить…
Он говорил торопливо, заранее отрабатывая возможные возражения. Марина слушала, не перебивая. Лицо её становилось всё более каменным.
— И я подумал… У нас же уже новая. А та стоит, ржавеет потихоньку. Я хочу оформить её на Катю. Просто отдать.
Тишина повисла на несколько секунд, густая и плотная.
— Оформить, — повторила Марина без интонации. — То есть подарить.
— Ну, да. Они же родные, Мар. Помочь надо. Она одна тянет двоих, ты сама знаешь, какой у неё бывший, алименты — гроши.
— А мы что, не тянем? — первый раз её голос дрогнул, в нём прорвалась острая, ледяная нитка. — У нас свой один ребёнок. Мы пять лет копили на ту новую машину, которая сейчас у тебя под окном. Копили, отказывая себе во всём. И на старой я до сих пор езжу на рынок, потому что она экономичнее. Или ты не помнишь?
— Помню, — он поморщился, чувствуя, как разговор уходит не туда. — Но она же нам не нужна теперь, эта старая! Пусть лучше людям польза будет.
— «Людям»? — Марина коротко, беззвучно рассмеялась. — Ты про свою сестру? Ту, которая три года назад занимала у нас на «срочный ремонт» двести тысяч и до сих пор не вернула? Ту, которая в прошлом году упросила нас отменить поездку в Сочи, потому что твоей маме срочно нужны были деньги на операцию, которую в итоле сделали бесплатно по полису? Эти люди?
Игорь покраснел. Старые обиды, которые он давно закопал, вылезали наружу, острыми осколками.
— При чём тут это сейчас? Это было давно! И маме мы помогли, это святое. А с деньгами… Катя отдаст, когда сможет.
— Никогда не отдаст! — Марина резко встала, чашка звонко стукнула о блюдце. — И ты это прекрасно знаешь. Знаешь, но делаешь вид, что всё в порядке. Потому что легче нас с тобой нагрузить, чем сказать им «нет».
— Да что ты разошлась! — теперь и он встал, голос зазвенел от несправедливого гнева. — Речь о старой развалюхе, которую всё равно скоро на свалку! О помощи родной кровиночке! Ты что, совсем сердца не имеешь?
— У меня есть сердце! — она кричала уже, срываясь, и слёзы наконец хлынули по щекам, смывая холодную сдержанность. — Оно болит за нашу семью! За нашего сына, которому уже третий год нужен нормальный компьютер для учёбы, а мы всё «копим». Оно болит за наши общие планы, которые раз за разом рушатся из-за «срочных дел» твоей семьи! Там всё срочное, всё святое! А мы что? Фон, декорация?
— Не говори ерунды, — проворчал он, но уже без прежней уверенности.
— Это не ерунда, Игорь. Это наша жизнь. Ты решил подарить машину. Машину, которая была куплена в браке. На наши общие деньги. То есть, по сути, ты даришь не своё, а наше. Моё и твоё. И делаешь это без моего согласия.
— Да какая разница, чья она! — он отмахнулся, желая поскорее закончить этот мучительный разговор. — Технически она моя, записана на меня. И я решаю, что с ней делать.
В её глазах что-то погасло. Слёзы высохли. Она смотрела на него так, словно видела впервые. Тишина вернулась, но теперь это была тишина пустоты, выгоревшего пространства.
— Хорошо, — тихо сказала Марина. — Оформляй. Оформляй машину на свою сестру.
Игорь почувствовал мимолётное, колючее облегчение. Наконец-то она поняла, успокоилась.
— Но как только ты это сделаешь, — продолжила она тем же ровным, безжизненным тоном, — я подам на развод. И заберу сына. И буду через суд делить всё остальное, что ты вдруг захочешь подарить своим «кровинкам». Потому что с этого момента между нами нет доверия. Нет ничего.
Она развернулась и вышла из кухни, не хлопая дверью. Её шаги тихо затихли в глубине квартиры.
Игорь остался стоять посреди комнаты, в которой вдруг стало очень холодно, хотя окно было плотно закрыто. Слова жены висели в воздухе, тяжёлые и чёткие, как высеченные из камня. Он снова услышал в памяти голос сестры: «Братик, ты же меня не оставишь…» И голос матери: «Семьей надо держаться, Игорек».
Он медленно опустился на стул, взялся за виски. В голове стучало: «Она не имеет права… Это же просто машина… Она блефует…» Но где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое он годами старательно заглушал, проснулся холодный, ясный ужас. Он вдруг с абсолютной, беспощадной очевидностью понял, что Марина не блефует. Она поставила черту. И он сейчас стоит по ту сторону этой черты. В одиночестве.
Игорь долго сидел на кухне в оцепенении. Слова Марины гудели в ушах навязчивым, неумолчным звоном. «Развод». Это слово казалось инородным, невозможным, как диагноз смертельной болезни, в которую отказываешься верить. Он механически допил остывший кофе, чувствуя во рту неприятную горьковатую гущу.
Он хотел было пойти к ней, попытаться говорить, но ноги не слушались. Вместо этого он взял телефон и вышел на балкон, закрыв за собой стеклянную дверь. Прохладный вечерний воздух немного прояснил голову. Пальцы сами нашли в списке контактов номер «Сестра Катя».
— Алло, братик! — её голос прозвучал бодро, но Игорь уловил в нём привычную, выжидающую нотку.
— Привет, Кать… Ты про машину.
— Ну? — в её интонации мгновенно вспыхнула надежда. — Договорился с Маринкой?
«Маринка». От этого уменьшительно-пренебрежительного словечка его впервые покоробило. Он посмотрел в окно, за которым в гостиной горел свет. Там была его жена. Та самая «Маринка», которая только что разбила их общую жизнь вдребезги из-за его старой «тойоты».
— Нет, — хрипло сказал Игорь. — Не договорился. Большой скандал. Говорит, если оформлю — разводиться будет.
На том конце провода повисло короткое, но красноречивое молчание. Потом раздался вздох.
— Ой, Игорь… Ну что она, право, как маленькая. Ревнует, что ли? Мы же родные, мы должны помогать друг другу. Объясни ей.
— Я пытался.
— Значит, плохо пытался, — в голосе сестры зазвучала лёгкая обида. — У неё же всё есть. Муж, ребёнок, квартира, новая машина. А я одна, как перст, мыкаюсь. Неужели ей не жалко? Мама очень расстроится.
Имя матери прозвучало как последний, самый веский аргумент. В голове у Игоря всплыл образ Людмилы Петровны — не стареющей, полной достоинства женщины, чьё неодобрение он боялся с детства больше любой кары.
Этот разговор, его тон, эти аргументы — всё было до боли знакомым. Как будто он уже много лет ходил по замкнутому кругу. И, стоя на холодном балконе, он вдруг с неожиданной ясностью вспомнил другой разговор, три года назад.
Тогда они с Мариной только-только накопили на первый взнос за ту самую новую машину. Радостные, они сидели на этой же кухне, строили планы, листали каталоги. Зазвонил телефон Кати. Голос её был истеричным, прерывающимся на рыдания.
— Игорь, это кошмар! Мне эту развалюху, которую Сергей оставил, только что эвакуировали! Техосмотр просрочен на два года! На штрафы все деньги уйдут, а ещё ремонт! Ты же не оставишь меня? Дай взаймы, я отдам с первой же зарплаты!
Игорь, потрясённый её горем, тут же пообещал помочь. Сумма была большой — двести тысяч. Почти все их сбережения, отложенные на машину. Марина сидела напротив, и её лицо постепенно теряло краски. Она тихо спросила:
— Ты уверен? Это же все наши накопления. Мы так долго…
— Мар, это же чрезвычайная ситуация! — перебил он её. — Человеку помощь нужна. Она родная кровь. Мы как-нибудь ещё накопим.
Марина тогда не спорила. Она молча встала и вышла из комнаты. А через неделю он услышал её разговор с подругой по телефону: «Да ничего, переживём… Нет, он не спросил. Он просто поставил перед фактом… Да, я знаю, что это его сестра…»
Он тогда сделал вид, что не слышал, заглушив лёгкий укол совести мыслью о своём благородстве.
Воспоминание нахлынуло, сменилось другим. Прошлый год. Они с Мариной, впервые за пять лет, купили путёвки в Сочи. Сын прыгал от восторга. И снова — звонок. На этот раз от матери.
— Игорек, родной, тут у меня беда. Врачи говорят, срочно нужна операция на глазу. По квоте ждать полгода, можно ослепнуть. Нужны деньги на платную, сейчас. Ты поможешь маме?
Конечно, он помог. Путёвки сдали с огромным штрафом. Отпуск отменили. Сын плакал весь вечер. Марина тогда не кричала. Она смотрела на него несколько дней этим самым пустым, отстранённым взглядом, который вернулся сегодня. А позже выяснилось, что операцию матери сделали всё-таки по полису, а взятые деньги пошли на новую шубу её подруге, которая «случайно подвернулась по безумной скидке». Когда Марина осторожно намекнула на это, Людмила Петровна возмутилась: «Что вы считаете каждую копейку! Я вам жизнь отдала, а вы мне шубу считать не даёте?»
Игорь стиснул телефон так, что треснуло стекло чехла.
— Братик, ты меня слышишь? — голос сестры вернул его в настоящее. — Мама говорит, что если у Марины такие проблемы, то может, оно и к лучшему? Мол, нечего жадничать. Ты мужик, ты должен решать. Так ты оформишь?
Ему вдруг страшно захотелось крикнуть: «Нет! Отстаньте от меня!» Но горло сжал старый, знакомый спазм — спазм вины и долга. Он подавил его, сделав над собой огромное усилие.
— Я не знаю, Катя. Мне нужно подумать.
— Подумать? — в её голосе зазвучало неподдельное удивление, как будто он сказал нечто дикое. — О чём тут думать? Ладно, думай. Но, Игорь, мама очень ждёт. Не подведи её.
Она положила трубку. Игорь опустил руку с телефоном и упёрся лбом в холодное стекло балконной двери. За ним была тёплая, освещённая квартира, где его, возможно, уже не ждали. Перед ним — тёмная пустота улицы и давящий груз ожиданий самых близких, казалось бы, людей. В ушах стоял эхом её вопрос: «О чём тут думать?»
Да, о чём? Казалось, весь его мир, вся система координат, где «семья — это святое», «родителей надо уважать», «сестре надо помогать», дала трещину. И сквозь эту трещину прорывался холодный свет иного понимания. Свет, в котором его жена не была жадной истеричкой, а его родные… Его родные думали только о себе. Всегда.
Он обернулся, глядя на прикрытую дверь в спальню. За ней была Марина. Та, которая была ему семьёй последние десять лет. Та, с которой они строили этот дом, копили, растили сына. Та, которую он поставил на второе, на третье, на десятое место. Удобно, само собой разумеющееся.
Игорь медленно потянул ручку двери, чтобы зайти внутрь. Шаг, который вдруг показался ему самым трудным в жизни. Шаг через невидимую, но такую чёткую границу, проложенную им самим много лет назад.
В спальне горел тусклый ночник. Марина лежала на самом краю кровати, отвернувшись к стене, но по напряжению её спины Игорь понял — она не спит. Он тихо разделся, лёг рядом, между ними зияла непереходимая пустота шириной в целую кровать. Он хотел что-то сказать. Извиниться, объяснить, найти волшебные слова, которые всё исправят. Но язык будто онемел. Слова, которые приходили на ум — «она же сестра», «мы должны помогать» — теперь звучали в его собственной голове фальшиво и убого. Они уже всё разрушили.
Он пролежал так почти до утра, уставившись в потолок. А под утро, когда Марина наконец заснула тяжёлым, неспокойным сном, в нём созрело странное, двойственное решение. Он не мог отказать семье. Отказ означал бы войну с матерью, слезы сестры, позор в глазах всех родственников. Но он и не мог потерять Марину. Значит, нужно сделать всё тихо. Оформить быстро, пока она не остыла, а потом… Потом она увидит, что ничего страшного не произошло. Катя будет счастлива, мама успокоится. Марина поймёт, что он был прав, что всё это — просто мелкая бытовая размолвка. Он должен был просто лучше объяснить. Настоять, как мужчине. Да, он так и сделает.
Эта мысль, как наркотик, притупила острое чувство вины. Она давала ему план, действие. Он перестал быть заложником ситуации и снова почувствовал себя главным. Хозяином положения.
На следующее утро Марина молча собрала сына в школу. Их обычные утренние ритуалы — кто варит кашу, кто ищет спортивную форму — были исполнены с ледяной, отточенной вежливостью. Она не смотрела на него.
— Мам, а мы сегодня с папой… — начал сын.
— Мы сегодня поздно вернёмся, — перебила его Марина, не глядя на Игоря. — У меня дела, а ты поедешь после школы к бабушке (своей, матери Марины).
— Но я хотел…
— Никаких «но», Саша. Так надо.
Игорь почувствовал укол. Она отрезала его от сына. Выстроила барьер. Это придало его решению ещё больше мнимой правоты: вот, она уже начинает войну, а он просто решает проблему семьи. Он молча вышел, сделав вид, что спешит на работу.
Вместо работы он поехал к нотариусу, адрес которого ему с утра прислала Катя сообщением вместе с многозначительной «Спасибо, братик, я знала, что ты не подведешь!». В конторе пахло дорогой пылью и официальностью. Женщина-нотариус бегло просмотрела его документы.
— Транспортное средство приобретено в браке?
— Да, но оно записано только на меня.
— Супруга в курсе сделки? Её письменное нотариальное согласие потребуется.
— Она… в курсе, — солгал Игорь, ощущая, как под воротником рубашки выступает липкий пот. — Просто у неё нет времени приехать.
— Без её согласия сделку оформить не могу, — нотариус отложила документы. — Это совместно нажитое имущество. Статья 35 Семейного кодекса.
— Но я же собственник по паспорту! — в голосе Игоря прозвучало раздражение.
— Вы — один из двух собственников, — поправила его женщина без эмоций. — Или её согласие, или подписать договор вы не сможете. Следующий?
Он выскочил из конторы, чувствуя себя униженным и обманутым. Препятствие казалось ему нелепой формальностью, ещё одной палкой в колёса, которые подсовывает ему весь мир. Злоба, тлеющая где-то глубоко, начала разгораться. Злоба на систему, на нотариуса, на Марину, которая своим несогласием ставит его в такое дурацкое положение. Он сел в машину и позвонил Кате, выпалив всё одним духом.
Он ожидал сочувствия, поддержки. Но в ответ услышал короткое, деловое:
— Э, нет, братан. Это решаемо. У моего бывшего, Серёги, есть знакомый. Не совсем нотариус, но документы делает как надо. Он всё уладит. Ты только паспорт и ПТС привези. Марина ничего не узнает, пока всё не будет готово.
Игорь замер. Мысль об откровенно серой, опасной схеме отрезвила его. Но голос сестры был таким уверенным, таким спокойным. И за ним, как всегда, маячила тень матери: «Надо помочь сестре, Игорек. Найди способ».
— Хорошо, — прошептал он, сдаваясь. — Дай адрес.
Вечером того же дня он вернулся домой поздно, с тяжёлым чувством совершённого, но неоформленного греха. В прихожей горел свет. Но кроме него в квартире никого не было. На кухонном столе лежала записка, написанная твёрдым почерком Марины: «Забрала Сашу. Останусь у мамы. Тебе нужно время подумать. И мне — тоже».
Он скомкал бумагу. Всё шло не по плану. Она не остывала. Она уходила. Паника, холодная и липкая, снова полезла из живота. Нужно было действовать быстрее.
А на следующий день, в субботу, когда он в отчаянии метался по пустой квартире, раздался звонок в дверь. В глазке он увидел улыбающееся лицо Кати. Рядом с ней стояла мать, Людмила Петровна, с фирменным тортом «Прага» в руках — её оружием массового примирения.
— Впускай, братик, мы к тебе с миром! — весело прокричала Катя, ещё до того, как он открыл.
Они ввалились в прихожую, заполняя пространство громкими голосами и запахом духов.
— Сынок, что у вас тут происходит? — начала Людмила Петровна, с ходу занимая стратегическую позицию на кухне и начиная расставлять чашки. — Марина-то что, всерьёз обиделась? Из-за какой-то железяки? Несерьёзно.
— Мам, не начинай… — попытался остановить её Игорь, чувствуя себя не хозяином, а гостем в собственном доме.
— Что не начинай? Я правду говорю. Семья должна быть выше материального. Вот я вашего отца, царство ему небесное, всегда учила: главное — чтобы родные были за спиной. А она что? Разбежалась! Нервная, что ли?
Катя тем временем ходила по гостиной, рассматривая фотографии на полках.
— Ой, а где это вы с Сашкой в аквапарке? Классно! Надо будет и мы с моими съездим. Как только машина будет, — она бросила на Игоря многозначительный взгляд.
Игорь молчал. Их слова, такие знакомые и привычные, сегодня били по ушам с новой силой. Они говорили о его жене с лёгким, снисходительным презрением. Они устраивались в его доме, из которого его жена ушла из-за них, и вели себя как победители.
— Документы, кстати, я знакомому отдала, — полушепотом сообщила Катя, подойдя к раковине, где он мыл чашки. — Он говорит, дня через три-четыре всё будет готово. Молодец, что не раздумал. Мама права — надо уметь принимать решения.
В этот момент с улицы послышался звук ключа в замке. Сердце Игоря упало. Дверь открылась, и на пороге появилась Марина. Она зашла за какими-то вещами сына. Увидев картину семейного чаепития с Катей и свекровью в центре её кухни, она замерла на секунду. Лицо её не дрогнуло. Оно стало просто белым, как бумага.
— О, Мариночка приехала! — радостно воскликнула Людмила Петровна, но в её голосе не было ни капли искренней радости. — Идём мириться? Ну наконец-то, а то Игорек тут один, бедный, маялся.
— Я не мириться, — тихо, но очень чётко сказала Марина. Её глаза медленно перевели с лица свекрови на ухмыляющуюся Катю, а затем остановились на Игоре. В этом взгляде была не злость. Была окончательная, бесповоротная ясность.
— Я за вещами. Но, вижу, вы здесь уже всё уладили. Как удобно.
Катя не выдержала паузы. Она сделала шаг вперёд, её улыбка стала сладкой, ядовитой.
— Марин, ну не кисни ты! Мы же семья. Вот у меня ребятня подрастёт, мы вам тоже как-нибудь поможем, отдадим сторицей! Чего ссориться-то из-за ерунды?
Марина медленно повернула голову к ней. В её взгляде было что-то такое, что даже Катя невольно отступила на полшага.
— Ты мне ничего не должна, Катя, — произнесла Марина ледяным тоном. — Ты уже всё взяла. И не только машину.
Она прошла мимо них, не глядя, как будто они были невидимы, мебелью. Через пять минут она вышла из спальни с сумкой в руках. На пороге она обернулась, но смотрела только на Игоря.
— Ты всё сделал, как они хотели. Поздравляю.
И вышла, тихо прикрыв дверь.
Наступила тягостная тишина. Людмила Петровна первая её нарушила.
— Ну и характер! Сыночек, ты посмотри, как она с нами разговаривает! Тебе с такой и жить-то нельзя. Она тебя не уважает!
— Да, брат, она тебя вообще в грош не ставит, — подхватила Катя. — Ты ей про семью, а она тебе про какое-то барахло. Ты правильно сделал, что не пошёл у неё на поводу.
Игорь смотрел на прикрытую дверь. Он слышал их голоса, но слова доходили как сквозь вату. Внутри у него всё оборвалось. Он только что видел в глазах жены конец. Настоящий конец. И эти двое, эти самые «родные и близкие», поздравляли его с этой победой. С победой над собственной жизнью.
Он вдруг отчётливо, до каждой трещинки, увидел пустоту квартиры, которая ждала его впереди. Тишину, в которой не будет споров Марины, смеха сына, даже её молчаливого неодобрения. Будет только эта… победа. И тортик «Прага» на столе.
— Вам нужно идти, — хрипло сказал он, не глядя на мать и сестру.
— Что? — не поняла Людмила Петровна.
— Идите. Пожалуйста. Сейчас же.
Они ушли, обиженные, бормоча что-то о неблагодарности. А Игорь остался стоять посреди тишины, которую он только что выбрал. И осознание этого выбора обрушилось на него всей своей невыносимой тяжестью. Он проиграл всё. И отдал это всё сам.
Тишина после ухода матери и сестры была гулкой и неживой. Игорь стоял на том же месте, уставившись в узор на линолеуме. Слова Марины «Ты всё сделал, как они хотели» висели в воздухе, превращаясь из упрёка в приговор. Но ведь он ничего ещё не сделал! Документы были у того сомнительного знакомого Кати, но сделка не завершена. В нём зашевелилась слабая, уродливая надежда: а что, если остановиться? Сказать Кате, чтобы вернула бумаги. Объяснить, что так нельзя.
Он потянулся за телефоном, но в этот момент раздался звонок. На экране горело имя «Катя». Сердце ёкнуло.
— Братик, привет! — её голос звенел победой. — Только что всё подписано! Моя красавица уже у меня, я на ней от их конторы отъехала! Спасибо тебе огромное!
Игорь почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он прислонился к стене.
— Как… подписано? Я же не подписывал…
— Да я всё сама! — легко парировала Катя. — Ну, ты же доверил мне документы. Мой знакомый всё уладил, я как твой представитель расписалась. Всё законно. Не переживай.
Законно. Это слово прозвучало как насмешка. Его даже не спросили. Он был просто инструментом, подписью в чужом паспорте, которую даже не потрудились заполучить.
— Катя… — он попытался собраться. — Это неправильно. Марина… Она ушла.
— И правильно сделала, если не ценит такие поступки! — Катя и не думала снижать градус восторга. — Теперь ты свободен от этой жадины. Мама говорит, что надо сходить в храм, поставить свечку, что всё так удачно разрешилось. Ладно, я поехала кататься! Пока!
Связь прервалась. Игорь медленно сполз по стене и сел на пол в прихожей. Всё было кончено. Сделка совершена. Машины нет. Жены нет. Сына нет. Он остался один в этой тихой, вымершей квартире, и единственным свидетельством его «победы» был едва уловимый в воздухе запах духов его сестры.
---
На следующий день, в воскресенье, он попытался дозвониться до Марины. Она не брала трубку. Он писал сообщения: «Давай поговорим», «Я всё объясню», «Это вышло случайно». Ответа не было. Тишина из квартиры перекочевала в его телефон, стала тотальной.
К вечеру он не выдержал и поехал к её матери. Тамара Ивановна жила в старом кирпичном доме на окраине. Её лицо, когда она открыла дверь, было не то чтобы враждебным. Оно было закрытым.
— Игорь. Марины нет.
— Я понимаю. Я… к Саше хотел. Могу я его увидеть?
— Саша с мамой ушли. И мне не сказали куда. Иди, сынок. Не надо сейчас.
Дверь закрылась перед его носом тихо, но окончательно. Он понял, что его изолировали. Марина действовала быстро и решительно. Она не просто ушла в слезах — она начала войну. И первым её актом было укрепление тылов.
В понедельник он поехал на работу, как в тумане. Коллеги, видя его осунувшееся лицо, сторонились. В обеденный перерыв он вышел во двор покурить и увидел на телефоне пропущенный вызов от неизвестного номера. И ещё один. И третий. Чутьё подсказало ему перезвонить.
— Алло, это Игорь Сергеевич? — ответил мужской, слишком официальный голос.
— Да.
— Здравствуйте. Говорит Павел Дмитриевич Соколов, адвокат. Мне поручено представлять интересы вашей супруги, Марины Викторовны. Нам необходимо встретиться для вручения вам некоторых документов и обсуждения дальнейших шагов.
Адвокат. У Марины уже был адвокат. В голове у Игоря что-то щёлкнуло, перейдя в новую, незнакомую фазу. Это была уже не ссора. Это был процесс.
— Каких документов? — глухо спросил он.
— Это целесообразнее обсудить при личной встрече. Завтра, в одиннадцать, в моём офисе? Адрес вышлю смс.
Игорь согласился. Что ему ещё оставалось? Весь этот день и весь вечер он провёл в состоянии подвешенной паники. Он рылся в интернете, читая статьи про раздел имущества, про определение места жительства детей. Сухие юридические формулировки — «совместно нажитое имущество», «преимущественное право», «интересы несовершеннолетнего» — обретали пугающую, личную плоть.
На следующее утро в офисе адвоката пахло дорогим кофе и новой мебелью. Сам Павел Дмитриевич был подчёркнуто корректен, почти дружелюбен, что пугало ещё больше. Он предложил Игорю сесть и неторопливо разложил перед ним папку с документами.
— Игорь Сергеевич, чтобы не тратить время, я буду краток. Марина Викторовна намерена инициировать бракоразводный процесс. Основные пункты её требований следующие.
Он откашлялся и начал загибать пальцы:
— Первое. Раздел всего совместно нажитого имущества, включая квартиру, новое транспортное средство, вклады, с учётом внесённых каждым из супругов средств и вклада в воспитание ребёнка.
— Второе. Определение места жительства несовершеннолетнего сына Александра с матерью.
— Третье. Взыскание с вас алиментов в установленном законом размере.
Игорь слушал, чувствуя, как немеют кончики пальцев. Это был холодный перечень, план уничтожения его жизни по пунктам.
— И… машина? — выдохнул он. — Та, старая…
Адвокат кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то вроде сожаления или профессионального интереса к особенно запутанному клубку.
— Да. Это отдельный и очень интересный пункт. Марина Викторовна утверждает, что вы, без её ведома и согласия, совершили отчуждение имущества, находившегося в вашей совместной собственности. Фактически, подарили его третьему лицу. Это является грубым нарушением её имущественных прав.
— Но я… она была записана на меня!
— Не имеет значения, — адвокат мягко, но неумолимо парировал. — Статья 35 Семейного кодекса. Для совершения такой сделки требовалось ваше нотариально удостоверенное согласие. Его не было. Следовательно, Марина Викторовна вправе требовать в суде признания этой сделки недействительной.
Недействительной. Значит, машину можно вернуть. В голове у Игоря промелькнула бешеная, спасительная мысль. Он сейчас позвонит Кате, всё объяснит, они вернут машину, и…
— Однако, — продолжил адвокат, как будто читая его мысли, — есть нюанс. Если ваша сестра, получившая автомобиль, является добросовестным приобретателем — то есть не знала и не должна была знать об отсутствии согласия супруги — оспорить сделку будет сложнее. Она может заявить, что вы, как собственник в паспорте, ввели её в заблуждение.
Игорь вспомнил лицо Кати, её слова: «Мама говорит, что если у Марины такие проблемы, то может, оно и к лучшему?» Добросовестный приобретатель? Она всё прекрасно знала. Она была в курсе всего их конфликта с самого начала. Но докажет ли он это? Она же скажет, что он сам всё инициировал. И будет права.
— Что… что мне делать? — спросил он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему беспомощность.
— Как адвокат вашей супруги, я не могу вам давать консультаций, — сухо ответил Павел Дмитриевич. — Я должен вручить вам вот это.
Он протянул Игорю заказное письмо и лист бумаги с печатью.
— Это копия заявления о расторжении брака и предварительный перечень имущества для раздела. И официальное уведомление о том, что ваша супруга не согласна со сделкой по отчуждению автомобиля Toyota, и мы намерены оспаривать её в суде, одновременно подав иск о разделе имущества. Вам настоятельно рекомендуется обратиться к собственному юристу.
Игорь взял бумаги. Они были невесомыми и в то же время чудовищно тяжёлыми. Он вышел на улицу, на яркий, беспощадный дневной свет. У него в руках был план его собственного разгрома, составленный тем, кого он считал самым близким человеком. И единственным союзником в этой войне, которую он сам же и начал, были его мать и сестра, которые сейчас, наверное, радостно разъезжали на его… нет, на их с Мариной машине.
Он сел в свою новую машину, купленную в кредит, который они ещё не выплатили, и вдруг с силой ударил кулаком по рулю. Глухой пластиковый удар отдался болью в костяшках. Он положил голову на баранку и закрыл глаза. Но слёз не было. Была только пустота, на дне которой копошилось осознание полного, тотального проигрыша. Он потерял семью. И теперь он терял всё остальное. И самым горьким было понимание, что это — не злой рок, не случайность. Это был прямой, логичный и совершенно заслуженный результат. Результат его выбора.
Дни после встречи с адвокатом слились для Игоря в одно сплошное, мучительно тягучее утро. Бумаги, вручённые ему Павлом Дмитриевичем, лежали на журнальном столике нетронутым островком в море нарастающего беспорядка. Он не мог заставить себя их прочесть. Каждое напечатанное слово на официальных бланках казалось ему гвоздём, забиваемым в крышку его прежней жизни. Вместо этого он глушил сознание работой, задерживаясь в офисе допоздна, а потом бесцельно ездил по ночному городу в своей новой машине, которая теперь казалась ему враждебной и чужой — символом кредитов и обязательств, висящих на нём тяжким грузом.
Он несколько раз набирал номер Марины, но сбрасывал звонок, не дождавшись гудка. Что он мог сказать? Его оправдания — «они же родные», «я хотел помочь» — теперь звучали в его собственной голове как детский, ни на что не годный лепет. Он звонил матери. Людмила Петровна сначала бодро уверяла, что всё уладится, что Марина «одумается», потом начинала вздыхать о неблагодарных современных невестках, и в конце концов Игорю стало ясно, что её больше волнует сохранение лица перед подругами, чем его сломанная жизнь. Катя не звонила вовсе. Она получила своё.
А Марина в это время делала то, на что у Игоря не хватало духа. На второй день после визита к адвокату она сидела в уютном, заваленном книгами и папками кабинете Павла Дмитриевича. Солнечный луч падал на строгий глянцевый стол, и Марина, впервые за последние недели, не чувствовала себя загнанной в угол. Она чувствовала себя солдатом, который наконец-то получил карту местности и оружие.
— Марина Викторовна, давайте расставим точки над i, — сказал адвокат, отодвигая в сторону чашку с кофе. — Ваша ситуация, при всей её болезненности, с юридической точки зрения довольно классическая. И ключевой момент здесь — автомобиль Toyota. Понимание ваших прав вернёт вам почву под ногами.
Марина кивнула, сжимая в руках блокнот.
— Расскажите мне, как будто я ребёнок, Павел Дмитриевич. Потому что в этих статьях и кодексах я тону.
— Хорошо, — адвокат улыбнулся. — Представьте, что вы с супругом — партнёры. У вас общий бизнес под названием «Семья». Всё, что этот бизнес зарабатывает — деньги, машины, квартира — это активы бизнеса. И ни один партнёр не может взять и подарить актив бизнеса своей сестре просто потому, что он сегодня сидел в кресле директора. Для этого нужно согласие второго партнёра. Вы — второй партнёр. Вашего согласия не было. Следовательно, сделка незаконна.
— Но он же собственник по документам, — осторожно заметила Марина, вспоминая этот главный аргумент Игоря.
— Технически — да. Но закон смотрит глубже. Статья 34 Семейного кодекса называет это совместной собственностью супругов. А статья 35 говорит: распоряжение таким имуществом осуществляется по обоюдному согласию. Если один супруг совершает сделку без ведома другого, второй вправе её оспорить в суде в течение года с того момента, как узнал о нарушении своих прав. Вы узнали, условно говоря, в тот день, когда он вам об этом заявил. У нас есть время.
Марина медленно выдохнула. Сухие параграфы обретали силу. Она не была бесправной истеричкой. Закон был на её стороне.
— И что, суд просто заберёт машину у Кати и вернёт нам?
— В идеале — да, если докажем, что она знала об отсутствии вашего согласия. Но здесь, — адвокат сделал многозначительную паузу, — может быть интереснее. Мы можем использовать этот факт грубого нарушения ваших прав как мощный рычаг при разделе всего остального имущества. Суд, рассматривая дело о разводе и разделе, будет учитывать поведение сторон. А ваш супруг повёл себя… скажем так, недобросовестно. Он скрытно распорядился общим имуществом в ущерб интересам семьи. Это может склонить судью к тому, чтобы присудить вам бóльшую долю при разделе квартиры или компенсацию.
Марина слушала, и чувство странной, холодной уверенности росло в ней. Это была не жажда мести. Это было понимание правил игры, в которую её втянули без её согласия.
— А что мне делать прямо сейчас? Ждать суда?
— Помимо подготовки иска, есть важный формальный шаг. Чтобы обезопасить себя и создать дополнительный доказательственный пласт, вам нужно лично явиться к нотариусу и составить заявление об отсутствии вашего согласия на отчуждение того автомобиля. Это нотариально удостоверенный документ, который будет веским аргументом. Я запишу вас к проверенному специалисту.
Марина кивнула. Действие. Конкретные шаги. Это было лекарством от беспомощности.
— А что с ним? — не удержалась она. — С Игорем. Что его ждёт?
Лицо адвоката стало профессионально-бесстрастным.
— Если он не найдёт грамотного юриста, его ждёт проигрыш по большинству пунктов. Он потеряет значительную часть имущества, будет выплачивать алименты вам и ребёнку. Что касается машины — если сделка будет признана недействительной, ему придётся возвращать её стоимость сестре, если та успеет её продать, или требовать возврата автомобиля, что вызовет новый виток конфликта уже внутри его семьи. Фактически, своим поступком он подложил себе и им, и себе мощную юридическую мину.
Марина вышла из офиса адвоката, держа в руках листок с адресом нотариуса и чётким планом действий на неделю вперёду. Воздух, который ещё недавно казался спёртым и враждебным, теперь обрёл свежесть. Она была больше не жертвой обстоятельств. Она была стороной в процессе, и закон давал ей щит.
Тем же вечером она забрала Сашу из школы. Сын был молчалив и угрюм.
— Мам, а папа нас больше не любит? — вдруг спросил он, глядя в окно машины.
Марина осторожно притормозила, съехав на обочину. Она повернулась к сыну.
— Саша, папа любит тебя. Это самое главное, что ты должен знать. Но взрослые иногда совершают очень большие ошибки. Ошибки, которые больно ранят других. И сейчас папа как раз столкнулся с последствиями своей ошибки. Нам всем сейчас очень тяжело. Но моя задача — защитить тебя и нашу с тобой жизнь. Понял?
Саша кивнул, не до конца понимая, но чувствуя твёрдость в её голосе. Эта твёрдость была ему нужнее, чем слезы.
— А мы будем жить у бабушки?
— Нет, сынок. Мы скоро будем жить в своей квартире. В нашей с тобой.
---
В это время Игорь, не в силах терпеть тишину опустевшей квартиры, сидел в полутемном баре недалеко от работы. Перед ним стояла вторая стопка. Алкоголь не приносил облегчения, лишь затуманивал остроту восприятия, превращая панику в тяжёлую, тоскливую подавленность. К нему подсел коллега, какой-то весёлый малый из отдела продаж.
— Игорь, мужик, что ты тут один киснешь? Давай развеемся! Девчонки знаю классных…
— Отстань, — буркнул Игорь, даже не глядя на него.
— Да ладно тебе, бабы они все… Нашёл из-за чего переживать. Посмотри на меня — третий раз женат, и каждый раз дороже и лучше! — коллега хлопнул его по плечу.
Игорь вдруг резко встал, с такой силой, что стул с грохотом упал назад.
— Я сказал — отстань!
В баре на секунду затихли. Коллега, обиженно буркнув что-то, отошёл. Игорь швырнул деньги на стойку и вышел на улицу. Его шатало. Он сел в машину, опустил голову на руль. В ушах гудело. Он достал телефон и снова, уже в который раз, открыл переписку с Мариной. Последнее его сообщение — «Прости» — висело без ответа. И он вдруг с полной, пьяной ясностью осознал, что она не простит. Не потому что жестокая. А потому что он сжёг все мосты. Он предал её доверие не тогда, когда решил подарить машину. Он предавал его годами, каждый раз, когда ставил интересы матери и сестры выше интересов той семьи, которую они строили вдвоём. И закон, этот самый «дурацкий» закон, о котором ей рассказал адвокат, был просто холодным, беспристрастным зеркалом, которое выставило напоказ эту уродливую правду.
Он завёл машину и медленно поехал по направлению к дому. К той пустой, холодной квартире, которая больше не была домом. И единственной мыслью, которая пульсировала в его отуманенном мозгу, была мысль о том, что он проиграл всё ещё до того, как началась настоящая битва. Проиграл в тот самый момент, когда впервые сказал «да» матери и сестре, сказав тем самым «нет» собственной жене.
Утро после пьянки в баре встретило Игоря раскатистой головной болью и тошнотой. Он лежал на диване в гостиной, даже не добравшись до спальни. Сквозь незадернутые шторы бил жёсткий солнечный свет, раскалывая голову на части. Но физическая боль была лишь слабым эхом той внутренней пустоты, что разъедала его изнутри. Он провалялся так до полудня, пока его не вывел из ступора настойчивый звонок в дверь.
Он надеялся, что это Марина. Что она, наконец, пришла поговорить. С трудом поднявшись, он открыл дверь.
На пороге стояла Людмила Петровна. В одной руке у неё был контейнер с домашним супом, в другой — сумочка, застёгнутая на все замки. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по его помятой одежде, небритой щеке, остановился на пустых бутылках у дивана.
— Ну и видок, сынок, — сказала она, без приглашения проходя в квартиру. — Совсем опустился из-за этой истерички.
Она отнесла суп на кухню и вернулась, устроившись в кресле, как судья на возвышении.
— Мы с Катей всё обсудили. Она, конечно, вне себя от благодарности, мол, брат спас. А тут ты разоряешься. Непорядок.
Игорь молча сел на краешек дивана. У него не было сил ни на споры, ни на объяснения.
— Катя умница, она сразу всё поняла, — продолжала мать, вынимая из сумочки листок бумаги. — Раз у тебя теперь такие сложности, с деньгами надо помогать по-другому. Она оформила маленький кредитик. Совсем небольшой, на развитие. Но чтобы его получить, нужен поручитель. Солидный. Ну, ты понимаешь. Твой отец, царство ему небесное, всегда говорил: родных не бросают. Вот, принесла тебе договор подписать.
Она протянула ему листок. В глазах у Игоря поплыло. Он едва различал строчки, но цифра — пятьсот тысяч рублей — выплыла перед ним чётко и ясно. Поручительство. За сестру, которая уже три года не может вернуть двести тысяч.
— Мама… — он охрип. — У меня сейчас… Самые сложные времена. Адвокат, развод, раздел…
— Тем более! — Людмила Петровна перебила его, её голос зазвенел металлической ноткой. — Пока делишь, нужно поддержать родную кровь. А то она с детьми на улице окажется! Ты что, позволишь племянникам по миру пойти? Марина своё уже отгрызёт, не сомневайся. А мы должны держаться.
Она говорила с такой уверенностью в своей правоте, как будто предлагала ему не взвалить на себя долг в полмиллиона, а сделать что-то само собой разумеющееся — купить хлеба или вынести мусор.
— Я не могу, — выдавил Игорь, отодвигая бумагу. — Меня, возможно, с работы уволят. У нас кредиты, ипотека…
— Не говори ерунды! — её лицо резко потемнело. — Ты мужик или тряпка? Ты всегда на всё соглашался, а сейчас, когда сестре по-настоящему тяжело, отворачиваешься? Это она, что ли, в тебя такое вбила? Эта… Марина твоя?
Она произнесла имя жены с таким откровенным презрением, что у Игоря внутри что-то надорвалось. Холодная волна гнева впервые за долгое время поднялась выше апатии.
— При чём здесь Марина? — тихо, но чётко спросил он. — Это я не могу. Понимаешь? Я. Не могу и не буду этого подписывать.
Людмила Петровна несколько секунд смотрела на него с неподдельным изумлением, как на инопланетянина. Потом её губы сжались в тонкую, белую ниточку.
— Так-так… Значит, как оно есть. Жена оказалась дороже матери и сестры. Ну что ж, Игорек. Ты сделал свой выбор. Только помни, кто всё это время за тебя молился, кто в тебя верил. А кто только выкачивала из тебя деньги да нервы трепала. Увидишь ещё, кому нужен будешь, когда она тебя до нитки обберёт.
Она резко встала, сунула бумагу обратно в сумочку.
— Суп в холодильнике. Разогрей. Хотя нет, лучше не надо. Вдруг я тебя тоже обедом обременяю.
Она ушла, не попрощавшись, хлопнув дверью. Игорь остался сидеть, глядя в пространство перед собой. Её слова, ядовитые и острые, как иглы, вонзались в мозг. «Кому нужен будешь…» В голове снова всплыло лицо адвоката, бесстрастно перечисляющего пункты раздела. Ему действительно скоро будет нечего делить. И никто не придёт на помощь.
Он не знал, сколько просидел так. Внезапно его вывел из оцепенения звук ключа в замке. Его сердце бешено заколотилось — Марина? Но дверь открыла Катя. У неё был свой ключ, который он ей дал года три назад, чтобы она могла поливать цветы во время их отпуска. Она и не подумала его вернуть.
— Привет, братик! — она была, как всегда, бодра. В руках она держала пакет с продуктами. — Мама сказала, ты тут один помираешь с голоду. Привезла тебе поесть. И, кстати, по пути заехала к тому знакомому нотариусу. Он просил твою подпись ещё на одной бумажке по машине. Мелочь, но нужно для полного комплекта.
Она бросила пакет на кухонный стол и достала из сумочки ещё один документ, размашисто положив его перед ним вместе с ручкой.
— Где тут… — она огляделась, увидела пустую бутылку на полу и поморщилась. — Ой, братан, да тебя ж Маринка совсем добила. Ладно, подписывай тут, внизу, я всё тебе покажу.
Игорь не двигался. Он смотрел на её улыбающееся, абсолютно спокойное лицо. Она только что узнала от матери об отказе, но вела себя так, будто этого разговора не было. Как будто её собственный брат был не человеком, а функцией — подписать, поручиться, отдать.
— Катя, — сказал он глухо. — Машина… как она?
— О, огонь! — её глаза загорелись. — Я уже в салоне ей коврики новые купила, чехлы. Красота! Знаешь, а ведь она на ходу лучше твоей новой. Жаль, у меня прав нет, пришлось знакомого водителя нанять, чтоб перегнать. Ну, так, мелочи.
У неё нет прав. Она взяла машину, не имея прав. И наняла какого-то водителя. Игорь почувствовал, как по спине побежали мурашки.
— Ты… без прав? А если что?
— Да что случится-то! — махнула она рукой. — Всё схвачено. А ты подписывай давай, а то мне ещё к детям надо.
В этот момент в квартире раздался звук — скрип половицы в коридоре. Катя, стоящая спиной, не услышала. Но Игорь узнал этот скрип. Он шёл из той части прихожей, которая не видна из кухни. Кто-то стоял там. Мать. Она не ушла. Она ждала, когда приедет Катя.
И прежде чем он успел это осознать, из коридора донёсся шёпот Людмилы Петровны, громкий, шипящий, нарочито-слышный:
— Кать, не задерживайся. Он нам этот кредит все равно подпишет, некуда ему деваться. Размазня он, а не мужчина. Марина это быстро поняла и сбежала. Мы его потом уговорим.
Катя, услышав голос матери, лишь обернулась на секунду и кивнула, как будто это было частью их плана. А потом снова посмотрела на Игоря, и её улыбка на мгновение сменилась выражением нетерпения и лёгкого раздражения.
— Братан, ты чего замер? Подписывай уже. Не тяни резину.
Всё. Эти два слова, этот шёпот из темноты коридора, эта улыбка, полная уверенности в его покорности — всё это сложилось в единую, чудовищно ясную картину. Он был для них не сыном и братом. Он был ресурсом. Безотказным, глупым, вечно виноватым ресурсом. И теперь, когда ресурс начал давать сбой, его нужно было срочно починить, надавить, поставить на место.
Он медленно поднялся с дивана. Голова больше не болела. Всё внутри замерло и превратилось в лёд.
— Убирайся, — тихо сказал он.
— Что? — Катя не поняла.
— Убирайся из моего дома. И забери с собой свою мать. И больше никогда не приходи сюда. И ключ оставь.
Он говорил ровным, бесстрастным тоном, но в его глазах было что-то такое, от чего улыбка наконец сползла с лица Кати. Она отступила на шаг.
— Ты что, с ума сошёл?
— С ума, — согласился Игорь. — С ума, что не видел этого раньше. Вон. Сейчас же.
Людмила Петровна вышла из темноты коридора. Лицо её было искажено гневом и неверием.
— Как ты разговариваешь с матерью и сестрой? А ну прекрати этот дурацкий спектакль!
— Это не спектакль, — сказал Игорь, глядя прямо на неё. — Это конец. Ваша машина у вас есть. Можете ехать. Больше вам здесь ничего не светит. Ни денег, ни подписей, ни моего времени. Всё кончено.
Он подошёл к двери и распахнул её настежь. В подъезде пахло сыростью и тишиной.
Мать и сестра несколько секунд молча смотрели на него, потом друг на друга. В их глазах мелькнуло не просто недоумение, а настоящая, животная злоба сорвавшейся добычи. Людмила Петровна что-то хотела сказать, но, увидев его лицо, лишь фыркнула, высоко подняв голову, и вышла. Катя, бормоча под нос «Ну ты и гад», швырнула ключ на пол и последовала за ней.
Игорь закрыл дверь. Он повернул ключ в замке изнутри, щёлкнув задвижкой. Звук был тихий, но на весь мир. Он стоял, прислонившись лбом к прохладной деревянной панели, и слушал, как в его пустой, опустошённой квартире наконец воцарилась полная, абсолютная тишина. Тишина, в которой не было ни их голосов, ни их ожиданий, ни их вечного, давящего долга. Было только одиночество. Но впервые это одиночество не пугало его. Оно было горьким, тяжёлым, но чистым. Оно было его.
После того как дверь закрылась за его матерью и сестрой, Игорь несколько минут просто стоял в прихожей, слушая собственное дыхание. Тишина, наступившая вслед за скандалом, была оглушительной, но на этот раз в ней не было отчаяния. Была какая-то опустошённая, выжженная ясность. Он поднял с пола ключ, брошенный Катей, и зажал его в кулаке, пока холодный металл не впился в ладонь. Потом медленно обошёл квартиру, как будто впервые видя её.
Он заглянул в комнату сына. На столе лежала незаконченная модель корабля, на стене — плакат с футболистами. Здесь всё ещё пахло детством и безопасностью, которой больше не было. На кухне стояли два чистых стакана — он и Марина всегда выпивали по стакану воды перед сном, это был их маленький, никем не обсуждаемый ритуал. Он увидел трещину на краю плитки, которую они так и не заделали, всё собирались. Каждая мелочь кричала о рухнувшей общей жизни.
Вечером он сел за компьютер. Он не стал искать адвоката, как советовал Павел Дмитриевич. Вместо этого он вбил в поиск: «Как признать сделку дарения недействительной без согласия супруги». Он читал судебную практику, разъяснения юристов, статьи в блогах. Он искал не лазейку для себя. Он искал подтверждение тому, что права Марины действительно грубо нарушены, и что у неё есть все шансы выиграть. И находил. Снова и снова. Это знание приносило странное, горькое облегчение. Закон был на её стороне. Хоть в чём-то он оказался не прав, а она — права.
На следующее утро он позвонил Кате. Она взяла трубку после пятого гудка, голос её был натянутым и холодным.
— Что тебе?
— Катя, — сказал Игорь, и его собственный голос показался ему чужим, спокойным. — Ту машину нужно вернуть.
В трубке раздался короткий, издевательский смешок.
— Ты с бодуна? Очнись. Документы готовы, всё оформлено. Она моя.
— Документы оформлены с нарушением закона, — методично, как будто зачитывая инструкцию, продолжил он. — У меня нет согласия жены. Она уже подала заявление нотариусу и готовит иск в суд. Сделку признают недействительной.
— Пусть подаёт! — выкрикнула Катя, и в её голосе впервые прозвучала тревога. — Ты же сам всё подписывал! Ты виноват, а не я!
— Возможно, — согласился Игорь. — Но суд будет возвращать машину. Или её стоимость. И если ты не захочешь её отдавать добровольно, к тебе придут судебные приставы. А ещё я напишу заявление в ГИБДД о том, что ты управляешь автомобилем, не имея водительского удостоверения, с поддельными документами. И про того твоего знакомого нотариуса тоже сообщу, куда следует.
Он делал это не из мести. Он просто наконец-то видел ситуацию целиком, со всеми её последствиями. И эти последствия касались не только его.
— Ты… ты грозишь мне? Родной сестре? — голос Кати дрогнул от неверия и злости.
— Я не грожу. Я информирую тебя о последствиях, — поправил он. — У тебя есть неделя. Либо ты возвращаешь машину и все документы мне, и мы расторгаем сделку. Либо начинается война, в которой ты проиграешь. И твой кредит в пятьсот тысяч, поручителем по которому ты хотела сделать меня, тоже не одобрят. Выбирай.
Он положил трубку, не дожидаясь ответа. Руки у него слегка дрожали, но на душе было странно легко. Впервые за много лет он говорил с сестрой не как виноватый брат, а как взрослый, отстаивающий границы. Он не просил. Он ставил условия.
Ответ пришёл не от Кати. Через два часа зазвонил домашний телефон. Игорь уже почти забыл о его существовании.
— Алло?
— Ну что, доволен? — в трубке шипел голос Людмилы Петровны. — Настоял на своём? Сестру в угол загнал? Она тут рыдает, детей не может успокоить! Ты теперь герой?
— Мама, — сказал Игорь, и это слово вдруг стало просто словом, без тяжёлого груза долга и вины. — Я не герой. Я просто перестал быть тряпкой. Катя взрослый человек. Она знала, на что шла. Теперь у неё есть выбор.
— Какой выбор?! Ты её с детьми на улицу выкидываешь!
— У неё есть муж, который платит алименты, — холодно заметил Игорь. — Есть вы, у которой есть квартира. У неё есть работа. А была машина, которую она получила обманом. Я просто предлагаю вернуть всё, как было. Это справедливо.
— Справедливо?! — её крик чуть не взорвал трубку. — Справедливо — это когда родным помогают! А ты…
— Я десять лет помогал, — тихо перебил он. — Я отдавал вам свои деньги, своё время, своё спокойствие. И в итоге потерял всё, что было по-настоящему моим. Больше я помогать не буду. Ни тебе, ни Кате.
На том конце провода повисла долгая, тяжёлая пауза. Потом раздался звук, которого Игорь никогда не слышал от матери, — всхлип, полный настоящей, не срежиссированной боли и растерянности.
— Значит, так? Всё? Сын от матери отказывается?
— Я ни от кого не отказываюсь, — устало сказал Игорь. — Я просто говорю, что у меня больше нет для вас ни денег, ни машин. Есть только я. Если вам нужен я — вот он. Если нужны только мои ресурсы — их больше нет.
Он вешал трубку, а в голове у него звучал её рыдающий вопрос: «Значит, так?» Да, мама. Именно так. Потому что иначе — конец. Его личный конец.
Он ждал ещё дня три. Молчание было его ответом. Ни Катя, ни мама больше не звонили. Они не приняли его условий. Они просто вычеркнули его, как испорченный инструмент. Эта тишина была горьким, но окончательным подтверждением всего, что он наконец понял.
И тогда он совершил самое трудное. Он поехал к дому её матери. Он не звонил, не предупреждал. Он просто стоял у подъезда, понимая, что сейчас может произойти всё что угодно — её мама может вылить на него ушат помоев, Марина может отказаться разговаривать, может появиться её брат или кто-то ещё. Он был готов ко всему. Кроме одного — ничего не делать.
Когда Марина вышла из подъезда, одна, с сумкой из магазина, он едва узнал её. Она похудела, глаза казались огромными на осунувшемся лице. Увидев его, она остановилась, как вкопанная. В её глазах не было страха или злости. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Что тебе? — спросила она ровно.
— Поговорить. Пять минут.
Она молча кивнула и отошла с тропинки к старой лавочке у детской площадки. Сели. Между ними лежало полметра пустого, мёрзлого дерева.
— Я всё узнал, — начал он, глядя не на неё, а на голые ветви дерева перед ними. — Про согласие супруга, про суд, про то, что ты права с юридической точки зрения. Я не за этим.
Он глубоко вдохнул, собираясь с мыслями.
— Я за тем, чтобы сказать… что ты была права. Не только юридически. Ты была права во всём. Все эти годы. И с деньгами Кате, и с отпуском, и с машиной. Я не помогал им, Мар. Я… я откупался. От чувства вины, которое они во мне растили. Мне было легче отдать тебе и Саше, чем сказать им «нет». Я думал, что спасаю семью. А на самом деле предавал её. Единственную семью, которая у меня была. Тебя и сына.
Он рискнул посмотреть на неё. Она сидела, уставившись в свои руки, сжатые в белых от холода кулаках.
— Они… они приходили, — тихо сказал он. — Мама и Катя. После того как ты ушла. Принесли мне супчик и… договор поручительства на полмиллиона. Для Катиного кредита. Я их выгнал.
Марина медленно подняла на него глаза. В них мелькнуло что-то, кроме усталости — изумление.
— Ты… выгнал?
— Да. И сказал Кате, чтобы возвращала машину. Иначе начнутся проблемы, серьёзнее наших. Я готов отозвать свой подарок. Вернуть всё, как было. Не для суда. Для… для возможности начать всё сначала. Если она, конечно, ещё возможна.
Марина долго молчала. Потом медленно покачала головой.
— Нет, Игорь. Не возможна. Ты не понимаешь. Дело не в машине. Машина была последней каплей. Дело в том, что десять лет я была для тебя на втором плане. Десять лет твоё «мы» значило ты, твоя мама и твоя сестра. А я и Саша были просто приложением. Ты сейчас всё это красиво говоришь, потому что тебя припёрло к стенке. А что будет через месяц? Через год? Когда мама опять позвонит с «срочным» делом?
— Не знаю, — честно ответил он. — Не знаю, что будет. Знаю только, что я всё понял. И что я готов… учиться. Учиться говорить «нет». Учиться защищать нас. Если ты дашь мне шанс это доказать не словами. Не сейчас. Со временем.
— А я больше не хочу ждать! — голос её вдруг сорвался, в нём прорвалась вся накопленная боль. — Я устала ждать, когда я стану для тебя главной! Я десять лет ждала! У меня нет больше на это сил, Игорь! Понимаешь? Кончились.
Он видел, как по её щеке скатилась слеза, и понял, что это не манипуляция. Это констатация. Её ресурс веры в него исчерпан до дна.
— Я понимаю, — прошептал он. — И я не прошу тебя ждать. Я прошу… не ставить крест. Не закрывать дверь навсегда. Я начну меняться сам. Без тебя. Потому что иначе я сдохну. А когда… если я докажу, что изменился не на день и не на месяц, ты посмотришь. И решишь. Решишь, сможешь ли ты когда-нибудь снова мне поверить. Хотя бы на чуть-чуть.
Он встал. Ему больше нечего было сказать. Он сказал главное: признал свою вину без оговорок. Не «но они же родные», а «я был неправ».
— Машину… — начала она, всё так же глядя в сторону.
— Я разберусь. Это моя проблема, а не твоя. И в суд ты можешь подавать спокойно. Я оспаривать не буду. Ни по одному пункту. Ты заслуживаешь всё, что положено по закону и по совести.
Он развернулся и пошёл. Каждый шаг отдавался в висках тяжестью невосполнимой потери. Но вместе с этой тяжестью шло странное, слабое чувство. Чувство, что он наконец-то поступил как взрослый. Как мужчина, который отвечает за свои ошибки, а не ищет, на кого бы их переложить. Это не было победой. Это было началом чего-то нового и страшного. Жизни, в которой не на кого будет опереться, кроме себя. Но зато в этой жизни он больше не будет марионеткой.
Часть восьмая: Непридуманный конец
После того разговора на лавочке прошло две недели. Ни Марина, ни Игорь не звонили друг другу. Но это молчание было теперь другого качества. Раньше оно было тяжёлым, взрывчатым, полным невысказанных обид. Теперь в нём была пауза. Пауза для осмысления и, возможно, передышка после долгой войны.
Марина продолжила готовиться к суду. Павел Дмитриевич собирал документы, запрашивал выписки, составлял исковое заявление. Но один пункт из списка её требований — о признании сделки с машиной недействительной — она попросила пока не вносить.
— Дайте мне немного времени, — сказала она адвокату. — Есть нюансы.
Она не объяснила, какие. Но в глубине души понимала: если Игорь действительно разберётся с этим сам, это будет для неё важнее любой судебной победы. Это будет первым реальным доказательством изменений.
Игорь же погрузился в работу с головой. Он не пытался загладить вину подарками или навязчивым вниманием. Он просто делал то, что должен был сделать давно. Он нанял юриста. Не для того, чтобы бороться с Мариной, а для того, чтобы грамотно оформить всё, что было нужно. Его адвокат, сухая женщина лет пятидесяти по фамилии Орлова, выслушала его историю, просмотрела документы и спросила:
— Ваша цель? Минимизировать потери в разделе имущества?
— Моя цель — сделать всё по закону и максимально справедливо по отношению к жене и сыну, — ответил Игорь. — Я готов на неравный раздел в её пользу.
Адвокат подняла бровь, но кивнула.
— Тогда действуем в рамках досудебного урегулирования. Это сэкономит всем нервы и деньги. Начнём с автомобиля.
Орлова отправила Кате официальное письмо — требование о возврате автомобиля в связи с ничтожностью сделки, составленное не на коленке, а со ссылками на статьи ГК и СК. В письме чёрным по белому было указано, что в случае отказа последует не только судебный иск, но и заявление в правоохранительные органы по факту мошенничества при оформлении документов.
Ответ пришёл на следующий день. Позвонила не Катя. Позвонила Людмила Петровна. Её голос звучал сдавленно и странно примирительно.
— Игорек, сынок. Давай не будем доводить до судов. Катя, конечно, горячая… но она готова вернуть. Только как? Она уже вложила в ремонт деньги…
— Какие деньги? — холодно спросил Игорь.
— Ну, коврики, чехлы, она помыла её, на полировку…
— Мама, — прервал он её. — Она возвращает машину в том состоянии, в котором взяла. Завтра. Иначе завтра же письмо уходит в прокуратуру. И обсуждению это не подлежит.
Он положил трубку. В его груди не было ни злорадства, ни даже облегчения. Была лишь усталая констатация факта: они понимают только язык силы. Языка семьи и любви они так и не выучили.
Машину пригнал на квартиру Игоря на следующий день какой-то незнакомый мужчина, сунул ключи и документы в руки и уехал на такси. Игорь сел за руль. В салоне пахло новыми, дешёвыми ароматизаторами «Свежесть альпийских лугов». Он выбросил их в мусорный бак вместе с бархатными синими чехлами на сиденья. Потом отвёл машину на сервис, чтобы сделать полную диагностику. Он хотел вернуть её Марине в идеальном состоянии, даже лучше, чем было. Это была не взятка. Это был жест. Последний жест в этой истории с машиной.
А вечером в пятницу он сделал ещё одну вещь. Он купил два билета в планетарий. Саша как-то полгода назад говорил, что хочет сходить на новую программу про чёрные дыры. Игорь отправил Марине смс: «Купил два билета в планетарий на завтра, на 12:00. Если не хочешь, чтобы я вёл Сашу, можешь отвести его с кем-то другим. Билеты лежат в конверте у тебя в почтовом ящике».
Он не просил разрешения увидеть сына. Он создал возможность. Без давления, без условий. Он просто дал ей выбор.
Ответа на смс не было. Но в субботу в 11:55 он стоял у входа в планетарий, и сердце его бешено колотилось. В 11:58 он увидел их. Марина вела Сашу за руку. Мальчик что-то оживлённо рассказывал, размахивая свободной рукой. Они подошли.
— Привет, — тихо сказала Марина.
— Привет, пап! — крикнул Саша и бросился к нему, обняв за талию.
Игорь обнял сына, глотая комок в горле. Потом посмотрел на Марину.
— Спасибо, что пришли.
— Саша очень хотел, — сказала она, но в её глазах он прочитал не только это. Он увидел осторожный, вымученный шаг навстречу. Всего полшага. Но это было больше, чем он мог надеяться.
— Пойдём? — он протянул сыну руку.
Три часа в планетарии пролетели как одно мгновение. Саша таращился на купол, задавал кучу вопросов, и Игорь терпеливо отвечал, хотя сам многое забыл. Марина сидела рядом, молчаливая, но не напряжённая. Когда вышли на улицу, уже смеркалось.
— Пап, а мы поедим мороженого? — спросил Саша.
— Спроси у мамы.
Марина кивнула. Они пошли в ближайшее кафе, съели по порции пломбира. Было почти по-семейному, но призрачная стена между взрослыми чувствовалась в каждом неловком молчании.
Когда пора было расходиться, Игорь набрался смелости.
— Мар… Машина. Она в полном порядке, на сервисе. Ключи и документы. Как тебе удобнее их забрать?
Она посмотрела на него с лёгким удивлением.
— Ты действительно это сделал.
— Я сказал, что разберусь.
— Спасибо, — она произнесла это просто, без пафоса. Потом добавила: — Мне всё равно придётся включить её в общий список имущества для раздела. По закону.
— Я знаю, — согласился он. — И я подпишу любое твоё предложение по разделу. Мой адвокат уже знает.
Она кивнула, прощаясь. Отпуская сына, она сказала:
— Можешь проводить нас до метро.
Это была ещё одна, крошечная уступка. Шаг длиной в сто метров.
На следующий понедельник Игорь поехал на сервис, забрал машину и отвёл её на охраняемую стоянку. Ключи и ПТС он положил в банковскую ячейку, оформив доступ на двоих — на себя и на Марину. Он отправил ей смс с номером ячейки и паролем. «Твоё право забрать когда захочешь. Я больше не имею к ней отношения».
Теперь эта история была для него закрыта.
Прошёл ещё месяц. Они виделись несколько раз — только из-за Саши. Сначала просто передача у подъезда. Потом Игорь забирал сына на выходные. Отношения с Мариной были вежливыми, почти деловыми. Но в этой вежливости не было прежней лютой ненависти. Была усталость и огромная, непроламанная дистанция.
Однажды вечером, когда Игорь вёз Сашу домой после футбола, мальчик спросил:
— Пап, а вы с мамой больше никогда не будете жить вместе?
Игорь аккуратно притормозил у светофора.
— Не знаю, сынок. Честно. Мы очень сильно друг друга обидели. Маме нужно время, чтобы это зажило. А мне — чтобы доказать, что я больше так не буду.
— А ты правда не будешь?
— Правда. Потому что я теперь знаю, что теряю. И это страшнее любых ссор с бабушкой или тётей Катей.
Саша помолчал, переваривая.
— А к бабушке мы больше не поедем?
— Если захочешь — можешь. Но я, наверное, не скоро. Мне тоже нужно время.
Он отвёл сына к подъезду. Марина вышла встретить. Передавая ей спортивную сумку, их пальцы ненароком соприкоснулись. Оба отдернули руку, как от огня.
— Завтра в семь заберу? — спросил он.
— Да, хорошо.
Он уже хотел уходить, но она его остановила.
— Игорь.
— Да?
— Мой адвокат прислал проект соглашения о разделе. Там… там очень выгодные для меня условия. Ты уверен?
Он встретился с ней взглядом.
— Абсолютно. Подпишу, как только получу.
Она кивнула, и в её глазах промелькнуло что-то сложное — не благодарность, а скорее уважение к последовательности его действий.
— Хорошо. Я… я отправлю тебе на почту.
— Спасибо.
Он пошёл к своей машине. Ночь была холодной и звёздной. Он сел за руль, но не завёл мотор. Он смотрел на тёмные окна её этажа, где горел свет в кухне — тёплый, жёлтый, домашний. Этот свет больше не звал его. Но он и не мучил теперь острой болью. Он был просто фактом. Частью жизни, которую он когда-то имел и которую бездарно разрушил.
Он завёл машину и медленно поехал по пустынным улицам. У него не было плана. Не было уверенности в завтрашнем дне. Был только долгий, трудный путь впереди. Путь, на котором нужно было заново учиться всему: жить одному, быть отцом на расстоянии, выстраивать новые, здоровые границы с миром. И, возможно, годами доказывать одному-единственному человеку, что он способен измениться. Не ради прощения. Ради того, чтобы однажды, глядя в зеркало, увидеть не того запуганного мальчика, вечно ищущего одобрения матери, а взрослого мужчину, который сам отвечает за свой выбор.
Он не знал, дождётся ли его Марина в конце этого пути. Шансов было мало. Но впервые за много лет он понимал, что идти нужно не к ней, а к самому себе. И только пройдя эту дорогу, он, возможно, получит право снова предложить ей руку. Не как должник, вымаливающий прощение. А как цельный человек, который знает цену доверию и больше никогда не променяет его на ложное чувство долга.
А свет в её окне погас, растворяясь в ночи. Конца не было. Было только долгое, трудное послевкусие ошибок и тихая, упрямая надежда, которая теплилась где-то глубоко внутри, слабее огонька, но сильнее полной темноты.