— Гр-р-а-а-а! Да куда ты бьёшь, кривоногий?!
Рёв телевизора ударил Елену в лицо раньше, чем она успела перешагнуть порог. В прихожей пахло сыростью и чужим, въедливым запахом дешёвого табака, который муж приносил с лестничной клетки.
Она поставила тяжёлые пакеты на пол. Пластиковые ручки больно впились в ладони, оставив красные полосы. С пакета на линолеум тут же натекла мутная лужица — на улице ноябрь, слякоть, промозглая серость, от которой ноют суставы.
— Витя, я пришла! — крикнула она, стаскивая мокрый берет.
В ответ — тишина, перекрываемая гулом стадиона из колонок.
Елена вздохнула, привычно подавляя раздражение, которое комом стояло в горле последние полгода. Прошла в комнату. Виктор сидел в своём продавленном кресле, вытянув ноги в трениках с оттянутыми коленями. На столике перед ним — чашка с недопитым, уже подёрнутым плёнкой чаем и гора шелухи от семечек.
Он даже головы не повернул.
— Вить, там в "Пятёрочке" акция на масло была, я три пачки взяла, тяжёлые, сил нет, — сказала Елена громче, подходя к экрану сбоку. — Картошку ещё тащила. Хоть бы встретил.
— Лен, отойди, угловой! — он махнул рукой, как от назойливой мухи. Глаза стеклянные, прикованные к бегающим по зелёному полю фигуркам. — Сейчас "Спартак" забьёт, погоди ты со своей картошкой.
Елена замерла. Внутри что-то тихонько звякнуло — как лопнувшая струна. Она смотрела на его затылок, на редеющие седые волосы, на напряжённую спину. Раньше эта спина была для неё защитой. Теперь она стала стеной. Глухой, непробиваемой стеной между ней и нормальной жизнью.
— Угловой, значит? — переспросила она тихо. — А то, что у меня спина отваливается, это не угловой? То, что кран в ванной вторую неделю течёт и я тазик подставляю — это не пенальти?
— Ну чего ты завелась? — Виктор наконец оторвался от экрана, но смотрел на неё с досадой. — Закончится тайм, починю я твой кран. Не горит же. Дай человеку отдохнуть. Я, может, всю неделю этого матча ждал.
— Ты каждый день чего-то ждёшь, Витя. То Лигу Чемпионов, то Кубок, то повтор лучших моментов. А меня ты когда ждать будешь?
Он не ответил. На экране взревели трибуны, и Виктор снова нырнул туда, в этот шумный, яркий мир, где ему было интереснее, чем с живой женой.
Весь вечер прошёл как в тумане. Елена жарила котлеты, гремя сковородкой громче обычного. Специально роняла крышки. Ждала: вот сейчас он зайдёт на кухню, спросит: "Ленусь, ты чего?". Обнимет, как раньше. Скажет, что устал на работе, что просто хотел переключить голову.
Но он не зашёл.
Он пришёл только поесть. Наложил себе гору макарон, утопил их в кетчупе и ел, уставившись в телефон — там тоже шёл какой-то обзор матча.
— Мама звонила, — сказала Елена, глядя в свою тарелку. — Говорит, давление скачет. Надо бы съездить в выходные, лекарства отвезти, пол помыть.
— В эти выходные дерби, ЦСКА с "Зенитом", — буркнул Виктор с набитым ртом. — Сама сгоняй. Или Лёшку попроси.
Лёшка, их сын, жил в другом городе. Виктор прекрасно это знал.
— Ты предлагаешь мне одной, на электричке, с сумками? — Елена отложила вилку. Аппетит пропал. — Витя, у нас машины нет, но у тебя есть руки и ноги. Ты мужик или приложение к пульту?
Он громко отодвинул тарелку.
— Слушай, не пили, а? Я работаю, устаю. Имею я право в своём доме расслабиться? Что ты мне мозг выносишь из-за ерунды? Съездим мы к тёще, но не в субботу. В субботу — финал. Всё, спасибо, вкусно.
Он встал и ушёл. Через минуту из комнаты снова донеслось бодрое бормотание комментатора.
Елена осталась сидеть перед остывшими котлетами. В окно барабанил ноябрьский дождь, и казалось, что вся её жизнь превратилась в эту серую, бесконечную слякоть. Она вспомнила, как тридцать лет назад Витя носил её на руках через лужи, чтобы она не испортила новые туфли. Как они смеялись, клея обои в этой самой кухне. Как он не спал ночами, когда у маленького Лёшки резались зубы.
Куда это всё делось? Когда живого человека подменил этот равнодушный фанат с пустыми глазами?
В субботу утром Елена проснулась от того, что Виктор уже включил телевизор. Громкость была приглушена, но бу-бу-бу диктора сверлило мозг.
Она вышла из спальни в халате. Виктор сидел в той же позе, что и вчера, и позавчера. В трениках, в майке. На полу валялись носки.
— Доброе утро, — сказала она.
— Ага, — он кивнул экрану.
— Витя, я собираюсь к маме. Ты едешь?
— Лен, ну я же сказал. Матч в два часа. Я не успею обернуться.
— Матч в два. Сейчас девять. Мы успеем туда и обратно.
— Не, ну там предматчевая аналитика, составы... Да и не выспался я. Езжай сама, тебе же надо.
Елена посмотрела на него долгим взглядом. На его щетину. На крошки на животе. И вдруг поняла: дело не в футболе. Дело в том, что ей в этой квартире места больше нет. Есть стадион, есть команды, есть турнирные таблицы. А Елены — нет.
— Знаешь что, — сказала она очень спокойно. Голос не дрожал, и это испугало её саму. — Ты прав. Тебе надо отдохнуть. И подготовиться.
— Ну вот, молодец, понимаешь же, — Виктор даже не посмотрел на неё, потянулся за кружкой.
— Я понимаю. Поэтому собирай вещи.
Виктор замер с кружкой у рта. Медленно повернул голову.
— Чего?
— Вещи, говорю, собирай. Сумку спортивную свою доставай. И вали.
— Куда? — он моргнул, не понимая, шутка это или нет.
— На стадион. В спорт-бар. К друзьям своим, с которыми ты в чатах переписываешься. Куда хочешь. Но здесь ты жить больше не будешь. Я не нанималась обслуживать болельщика. Я замуж выходила за человека.
— Лен, ты глупец, что ли? Из-за футбола? — он криво усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку. — Ну перегрелась баба...
— Нет, Витя. Не из-за футбола. А из-за того, что мне плохо, а тебе всё равно. Из-за того, что кран течёт. Из-за того, что я таскаю мешки, как ломовая лошадь, а ты даже "спасибо" не скажешь. Твой футбол тебе важнее семьи? Вот и живи с ним. Вон из моей квартиры. Сейчас.
Она подошла к шкафу, рывком открыла дверцу и вышвырнула на пол стопку его рубашек. Потом джинсы. Потом свитера.
— Э, ты чего творишь?! — Виктор вскочил, лицо его пошло красными пятнами. — Ты белены объелась? Это и мой дом!
— Это квартира моих родителей, Витя. Ты здесь не прописан. Я терпела пять лет. Я думала, у тебя кризис, возраст, усталость. Но это не кризис. Это свинство.
Она швырнула ему под ноги спортивную сумку. Пыль взметнулась в воздух.
— Уходи. Я хочу тишины. Я просто хочу тишины в своём доме.
Они стояли друг напротив друга. В телевизоре кто-то радостно заорал: "Опасный момент!". Виктор смотрел на жену, и в его глазах впервые за долгое время появилось что-то осмысленное. Страх? Злость? Удивление?
Он молча наклонился. Стал запихивать вещи в сумку. Комком, как попало. Руки у него тряслись.
— Пожалеешь ведь, Ленка, — прохрипел он, застёгивая молнию. — Приползёшь потом. "Витя, вернись". А я гордый.
— Иди, гордый. Иди, — она скрестила руки на груди, чтобы он не видел, как дрожат её пальцы.
Он надел куртку, сунул ноги в ботинки, даже не зашнуровав. Громко хлопнул входной дверью. Замок щёлкнул, отрезая тридцать лет совместной жизни.
Елена осталась одна.
Тишина навалилась мгновенно. Тяжёлая, ватная тишина. Только слышно было, как капает вода в ванной: кап... кап... кап...
Она медленно сползла по стене, села на банкетку в прихожей и закрыла лицо руками. Слёз не было. Была пустота. Огромная чёрная дыра в груди. Правильно ли она поступила? Может, надо было перетерпеть? Все мужики такие... Ну смотрит и смотрит, не пьёт же, не бьёт...
"Нет, — сказала она себе твёрдо. — Я не прислуга. Я живая".
Она встала. Надо было чем-то занять руки. Убраться. Вымести этот дух равнодушия.
Елена взяла тряпку, ведро и пошла в комнату. Выключила телевизор — экран погас, и комната сразу стала какой-то сирой, неуютной. Начала протирать пыль на столике, где было "лежбище" мужа.
Смахнула шелуху в мусорный пакет. Подняла диванные подушки, чтобы пропылесосить крошки.
Под одной из подушек, глубоко в щели, что-то застряло. Елена потянула за уголок.
Это была старая школьная тетрадка в клеточку, свёрнутая в трубочку. Видимо, Витя прятал её там, чтобы она не нашла.
"Наверное, ставки записывал, — с горькой усмешкой подумала Елена. — Стратег диванный. Выигрыши свои подсчитывал, пока я на макаронах экономила".
Она хотела выкинуть тетрадь не глядя, но женское любопытство пересилило. Она раскрыла её на середине.
Почерк Виктора был мелким, убористым. Но это были не счета матчей. И не ставки.
На левой странице столбиком шли даты и суммы.
15.10 — Ночная смена (разгрузка), +2500.
17.10 — Ночная смена, +2500.
20.10 — Сдал медь из гаража, +4000.
22.10 — Ночная, +2500. (Спина адски болит, выпил кеторол).
Елена почувствовала, как холодеют ноги. Она перевела взгляд на правую страницу. Там, напротив сумм, было написано красной пастой, крупно, с восклицательными знаками:
ЦЕЛЬ: Санаторий "Алтай" для Ленки. Юбилей в декабре. Сюрприз!!!
Надо собрать: 120 000.
Осталось: 35 000.
И чуть ниже, дрожащей рукой приписано:
Врач сказал, грыжа опять вылезла. Надо лежать. Сказал Лене, что смотрю футбол, чтоб не приставала с уборкой. Если узнает, что я опять мешки таскаю — убьёт. Пусть лучше думает, что я лентяй, чем будет плакать из-за моей спины. Господи, как же болит... Ещё три смены и хватит.
Из тетрадки выпал сложенный вчетверо листок. Это был график дежурств на овощебазе. Ночные смены. Именно в те ночи, когда он якобы "плохо спал и уходил в зал досматривать повторы", чтобы не будить её ворочаньем.
Елена стояла посреди комнаты, сжимая в руках эту дешёвую тетрадку. Тишина в квартире вдруг перестала быть пустой. Она стала оглушительной. Звенящей.
Кап... кап... кап... — стучал кран в ванной, отсчитывая удары её сердца.
Она вспомнила его серрое лицо. Его раздражительность — от постоянной боли. Его "Отойди, не загораживай" — потому что он боялся, что она заметит гримасу боли на его лице, если он пошевелится.
— Витя... — выдохнула она в пустоту.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...