– Инна, ну когда уже? – мама отодвинула тарелку с голубцами.
Я положила вилку. Знала, что сейчас начнётся. Каждый воскресный обед — одно и то же. Семь лет подряд, три-четыре раза в месяц. Я могла бы засечь время: от первого блюда до этого вопроса проходит ровно двадцать минут.
– Мам, мы уже говорили об этом, – я постаралась, чтобы голос звучал ровно.
– Говорили, а толку? – она поджала губы. Эта привычка у неё с тех пор, как я помню себя. Поджатые губы — значит, недовольна. – Тебе тридцать восемь. Тридцать восемь, Инна!
Папа сидел рядом, смотрел в тарелку. Он всегда молчал в такие моменты. Но я знала — он на её стороне. «Род должен продолжиться» — его любимая фраза. Слышала её раз пятьдесят за эти годы.
– У меня работа. Проект. Мы с Артёмом решили, что пока не готовы, – я сглотнула, потому что эти слова я повторяла уже сотни раз, и каждый раз они звучали как оправдание.
– Пока? – мама подняла брови. – Тебе тридцать восемь! Какое «пока»? Биологические часы, Инна. Они тикают.
Я посмотрела на неё. Шестьдесят четыре года, седые волосы, аккуратно уложенные. Она родила меня в двадцать шесть и считала, что это единственно правильный путь.
– Мам, это мой выбор.
– Выбор? – она покачала головой. – Это эгоизм. Чистый эгоизм. Мы с отцом хотим внуков. Хотим нянчить. Хотим, чтобы род продолжился. А ты — карьера, карьера.
Папа поднял голову:
– Мама права. Род должен продолжиться. Мы не вечные.
Два часа я ехала к ним в этот раз. Два часа в одну сторону — через пробки, через полгорода. И ради чего? Ради этого разговора, который повторяется каждый раз.
– Я поняла, – сказала я и встала из-за стола. – Мне пора.
– Куда? Мы же не договорили!
Но я уже шла к двери, и внутри было пусто. Не злость — усталость.
В машине я сидела минут десять, прежде чем завести мотор. Руки лежали на руле, но двигаться не хотелось.
Артём позвонил через час, когда я была уже на полпути домой.
– Как прошло?
– Как обычно.
Он помолчал. Потом сказал:
– Приезжай. Я заказал пиццу.
Вечером мы ели пиццу и смотрели сериал. Артём обнял меня, и стало чуть легче. Но я знала — это не конец. Мама не остановится. Она никогда не останавливалась.
И точно. Через три дня позвонила тётя Валя.
– Инночка, солнышко, – голос тёти Вали был сладким, как варенье из крыжовника. – Как ты? Давно не общались.
Я почувствовала подвох сразу. Мы с тётей Валей общались раз в год, на её день рождения, когда я отправляла открытку в мессенджере. И вдруг — «давно не общались».
– Нормально, тёть Валь. А что случилось?
– Да вот, думала о тебе. Мама твоя звонила, переживает очень. Говорит, ты замуж не хочешь, детей не хочешь...
Пальцы сжали телефон. Вот оно. Мама подключила тяжёлую артиллерию.
– Тёть Валь, это моё личное дело.
– Личное, личное, – она вздохнула. – Но мы же семья, Инночка. Мы переживаем. Ты одна такая у нас — без детей. Твоя двоюродная сестра Оля — двоих родила. Маша — троих. А ты?
Я закрыла глаза. Семнадцать лет я строила карьеру. Начинала с ассистента, дошла до руководителя отдела. У меня команда из двенадцати человек, проекты на миллионы, уважение коллег. Но для семьи это ничего не значило, потому что я не родила.
– Тёть Валь, я всё слышала. Спасибо за заботу. Но это моя жизнь, и решать буду я.
– Ой, какая ты стала... – в голосе появилась обида. – Раньше была ласковая, а теперь — «моя жизнь». Мама плачет по ночам, знаешь?
Плачет. По ночам. Из-за того, что я не родила. Мне захотелось бросить трубку, но я сдержалась.
– Передай маме, что я её люблю. Но детей не будет. По крайней мере, пока мы с Артёмом так решили.
– Пока! Тебе тридцать восемь!
– Тридцать восемь — это не приговор, тёть Валь.
Я нажала «отбой» и положила телефон на стол. Он тут же зазвонил снова — незнакомый номер. Подняла.
– Алло?
– Инна? Это тётя Люся, мамина подруга. Можно тебя на минутку?
За следующие две недели мне позвонили пять человек. Тётя Люся, дядя Коля, соседка мамы Надежда Сергеевна, двоюродная сестра Оля и почему-то мамина парикмахерша Тамара. Пять человек, которые считали своим долгом объяснить мне, что я живу неправильно.
– Не надо за меня решать, – сказала я маме, когда позвонила ей сама. – Я прошу тебя: хватит подключать родственников.
– Я? Подключать? – она изобразила удивление. – Они сами переживают!
– Мам. Парикмахерша? Серьёзно?
Она помолчала. Потом сказала:
– Приезжай на мой день рождения. Двадцать третьего. Будут все наши.
Это звучало как приказ, а не приглашение.
– Хорошо, – согласилась я, хотя внутри всё сжалось.
День рождения. Все наши. Значит, снова разговоры о детях, снова вопросы, снова косые взгляды. Но отказаться было невозможно — это же мама.
Артём смотрел на меня весь вечер.
– Ты уверена, что хочешь ехать?
– Не хочу. Но это её день рождения.
– Я поеду с тобой.
Я покачала головой:
– Нет. Так будет ещё хуже. Они начнут на тебя давить, спрашивать, почему мы не женаты официально.
– Мы одиннадцать лет вместе.
– Для них это ничего не значит, потому что нет штампа и детей.
Он обнял меня, и я уткнулась ему в плечо. Одиннадцать лет мы были вместе — и за всё это время он ни разу не сказал «роди». Мы были счастливы без детей. Но для моей семьи это была трагедия.
День рождения мамы приближался, и я чувствовала себя так, будто иду на суд.
Артём предложил уехать на эти выходные. Куда-нибудь за город, отключить телефоны.
– Нельзя, – сказала я. – Это её шестьдесят четыре. Если не приеду — вообще не простит.
– А если приедешь и там опять начнётся?
Я не ответила, потому что не знала.
За неделю до праздника мама позвонила:
– Инна, ты же будешь? Я заказала торт на двадцать человек.
– Буду.
– И привези что-нибудь к столу. Селёдку под шубой, например.
Пять часов я потратила на ту селёдку. Пять слоёв, всё как положено. Свёкла, картошка, морковь, яйца, лук. Артём смотрел, как я мажу майонез, и молчал.
– Что?
– Ничего. Просто думаю, зачем ты так стараешься для людей, которые не принимают твой выбор.
– Это моя мама.
– Это твоя мама, которая семь лет не слышит слово «нет».
Он был прав. Но селёдку я всё равно доделала.
Гостей было человек пятнадцать. Родственники, соседи, мамины подруги. Стол ломился от еды — расстегаи, буженина, салаты. Моя селёдка стояла в центре, и мама даже сказала: «Инна приготовила, она у нас молодец». Но я заметила, как она добавила тише: «Хоть что-то умеет».
Первый час прошёл нормально. Я сидела рядом с двоюродной сестрой Олей. У неё двое детей, и она рассказывала про садик, про простуды, про то, как младший не спит по ночам. Я слушала, кивала. Не потому что было интересно — потому что так проще.
– А ты когда? – спросила Оля между делом.
– Что — когда?
– Ну, детей. Когда?
Я сделала глоток вина.
– Не знаю, Оль.
– Тебе же уже... сколько? Тридцать семь?
– Тридцать восемь.
Она покачала головой:
– Поторопись. После сорока сложнее.
Я промолчала. Не стала объяснять, что дело не в «поторопись» и не в возрасте. Дело в том, что я не хочу. Просто — не хочу. Но это слово в моей семье не понимали.
Не обошлось.
– А внуков когда покажешь? – тётя Люся подсела ко мне с бокалом вина. – Катюша так переживает!
Щёки загорелись. Я чувствовала, как несколько человек повернулись в мою сторону.
– Тёть Люсь, давайте не здесь.
– А где? – она не унималась. – Ты же вечно прячешься, Инночка. На звонки не отвечаешь, на праздники редко приезжаешь. Мама говорит, тебе карьера дороже семьи.
Четырнадцать праздников за семь лет. Четырнадцать раз — одни и те же разговоры. На Новый год — когда внуки. На Пасху — когда внуки. На день рождения папы — когда внуки. Я вела этот счёт, хотя не хотела.
– Хватит, – сказала я тихо. – Пожалуйста, хватит при всех.
Тётя Люся открыла рот, чтобы что-то ответить, но тут мама постучала ложкой по бокалу.
– Дорогие мои! Хочу сказать тост!
Все замолчали. Мама встала, красивая в своём новом платье, с причёской от той самой Тамары.
– Спасибо, что вы здесь. Мне шестьдесят четыре, и я счастлива, что вы все рядом. Но знаете, чего мне не хватает?
Я почувствовала, как холодеет внутри.
– Внуков, – сказала мама и посмотрела на меня. – Внуков мне не хватает. Инночка, может, в следующем году порадуешь маму? На шестьдесят пять?
Пятнадцать человек смотрели на меня. Тётя Люся улыбалась. Дядя Коля кивал. Мамины подруги перешёптывались.
Я встала.
– Мам, можно на минутку?
– Зачем на минутку? – она улыбнулась, но в глазах было что-то жёсткое. – Скажи при всех. Мы же семья.
– Хорошо, – сказала я. – При всех, так при всех.
Голос дрожал, но я продолжила:
– Я не буду рожать к твоему шестьдесят пятому дню рождения. И к шестьдесят шестому тоже. И, возможно, никогда. Это мой выбор, мам. Мой и Артёма. Мы вместе одиннадцать лет, мы счастливы. У меня работа, которую я люблю, команда, проекты. Это моя жизнь. И я очень прошу — хватит. Хватит звонков от родственников. Хватит разговоров на праздниках. Хватит.
В комнате стало тихо. Мама смотрела на меня, и губы у неё дрожали — не поджатые, как обычно, а именно дрожали.
– Ты... при всех... – она села, будто ноги не держали.
– Ты сама попросила — при всех.
Я взяла сумку и вышла. Никто меня не остановил. Может, были в шоке. Может, не знали, что сказать.
На улице шёл дождь. Я стояла под козырьком и дышала. Колени подгибались, но я держалась. Дыхание сбилось, и я заставила себя считать: вдох на четыре, выдох на четыре.
Семь лет — и всё это время я молчала, объясняла, оправдывалась. Терпела намёки, вопросы, давление. И сейчас — сказала. При всех. На мамином дне рождения.
Телефон завибрировал. Сообщение от Оли: «Ты в порядке?»
Потом ещё одно, от тёти Люси: «Как ты могла? Мать в слезах!»
И третье, от папы: «Позвони маме. Срочно».
Я отключила телефон и вызвала такси.
В машине было тихо, только дворники скрипели по стеклу. Водитель ни о чём не спрашивал, за что я была ему благодарна. Смотрела в окно на мокрые улицы и думала о том, что теперь будет.
Семь лет я была «хорошей дочерью». Приезжала, помогала, готовила. Терпела вопросы и улыбалась. А теперь? Теперь я стала «той, которая опозорила мать на дне рождения».
Но странное дело — внутри было пусто. Не вина, не страх. Пустота и что-то похожее на облегчение.
Домой добралась через полтора часа.
Артём открыл дверь раньше, чем я достала ключи.
– Что случилось?
Я рассказала. Он слушал молча, потом обнял.
– Ты сделала то, что должна была сделать.
– Я испортила ей день рождения.
– Она испортила тебе семь лет.
Мы сидели в гостиной, пили чай. Телефон молчал — видимо, родственники ещё переваривали произошедшее. Или совещались, как реагировать.
– Как думаешь, она позвонит? – спросила я.
– Позвонит. Вопрос — когда и что скажет.
Мама позвонила через неделю. Голос был ровный, почти холодный.
– Инна, нам надо поговорить.
– Слушаю.
– Ты меня опозорила. При всех. На моём дне рождения.
– Ты сама попросила сказать при всех.
Пауза.
– Я не думала, что ты...
– Что я отвечу честно?
Снова пауза. Я слышала, как мама тяжело дышит в трубку.
– Все спрашивают, что с тобой случилось. Тётя Люся говорит, что это Артём тебя настроил. Оля сказала, что ты была какая-то нервная весь вечер.
– Мам, это не Артём. Это я. Мой выбор.
– Какой выбор? – голос поднялся. – Это не выбор, это... это ненормально! Женщина должна хотеть детей!
– Кто сказал?
– Природа сказала!
Я закрыла глаза. Вот оно. Природа. Инстинкты. «Так устроено». Слышала это тысячу раз.
– Мам, у разных женщин — разные желания. Не все хотят одного и того же.
– Ты ненормальная, – сказала она тихо. – Я тридцать восемь лет тебя воспитывала, и вот результат.
Это было больно. Даже через телефон — больно. Но я не стала оправдываться. Хватит.
– Тётя Валя говорит, что ты эгоистка. Что думаешь только о себе. Что род Кузнецовых закончится на тебе.
– Род Кузнецовых — это не моя ответственность.
– Ты моя дочь!
– И поэтому ты должна принять мой выбор.
Мама замолчала надолго. Я слышала её дыхание в трубке.
– Я не понимаю тебя, – сказала она наконец. – Не понимаю, как можно не хотеть детей.
– Тебе и не нужно понимать. Просто прими.
– Это сложно.
– Знаю. Но я прошу.
Она повесила трубку без прощания.
Через два дня пришло сообщение от тёти Вали: «Ты разбила матери сердце. На юбилее она хотела объявить, что ждёт внуков. А ты всё испортила. Стыдно должно быть».
Я прочитала и удалила. Не ответила.
Артём посмотрел на мой телефон:
– Опять?
– Тётя Валя.
– Заблокируй.
Я подумала секунду — и заблокировала. Не помню, когда последний раз позволяла себе такое — не объяснять, не оправдываться, не извиняться.
Прошло два месяца. Мама звонит раз в неделю — коротко, по делу. Про внуков не говорит ни слова. Но в голосе холод, который я чувствую даже через телефон.
Тётя Валя написала в общий семейный чат, что я «опозорила семью на юбилее». Я вышла из чата. Не объясняя.
Папа молчит. Как всегда. Только один раз сказал при последнем разговоре: «Мать расстроена». Я ответила: «Знаю». И он замолчал снова.
Юбилей мамы через десять месяцев. Шестьдесят пять. Не знаю, пригласят ли меня. Не знаю, поеду ли, если пригласит.
Артём говорит, что я сделала правильно. Что семь лет — это достаточный срок, чтобы перестать молчать. Что никто не обязан рожать, чтобы угодить родителям.
Я слушаю его — и почти верю. Почти.
Но иногда ночью просыпаюсь и думаю: может, можно было по-другому? Не на дне рождения. Не при всех. Может, наедине, спокойно объяснить?
И понимаю — спокойно не работало. Столько лет не работало.
Перегнула я тогда? Или семь лет — достаточный срок, чтобы перестать молчать?
Дисклеймер: все персонажи и события вымышлены. История основана на типичных жизненных ситуациях и не является руководством к действию.