— Света, имей совесть! Четвертая стирка за день! У меня счетчик скоро взлетит на воздух, как вертолет!
Ирина стояла в дверях ванной, скрестив руки на груди. Ей хотелось не просто говорить, а кричать, но многолетняя привычка «держать лицо» мешала. В тесной ванной, наполненной тяжелым, влажным паром, пахло дешевым стиральным порошком «Лотос», который сестра сыпала, кажется, прямо из пакета, не меряя.
Старенький «Индезит» надрывался. Барабан стучал так, будто внутри перекатывали кирпичи.
Светлана, младшая сестра, румяная, полная, в расстегнутом пуховике — ей всегда было жарко, — лишь отмахнулась, запихивая ногой в люк что-то объемное и серое.
— Ой, Ирка, ну не начинай. Мы же родня. Что тебе, воды жалко? У нас, сама знаешь, ремонт в стояке, воду перекрыли, — Света выпрямилась, утирая пот со лба. — А у Генки роба, у мальчишек куртки после горки… Не руками же мне в тазу возить!
— У вас ремонт стояка длится уже третий месяц! — голос Ирины дрогнул. — Света, это ненормально. Вы ходите ко мне, как в прачечную самообслуживания. Только там деньги платят, а я за электричество сама плачу.
— Я тебе шоколадку принесла, — буркнула Света, кивнув на тумбочку в прихожей. — И вообще, у тебя машинка — зверь, старая закалка. А ты одна живешь, тебе стирать-то нечего — две наволочки да халат. Не жадничай.
Машинка взвыла, выходя на отжим. Ирина поморщилась, словно зубная боль прострелила висок. Этот звук преследовал её последние недели. Она приходила с работы — бухгалтерский отчет, цифры перед глазами пляшут, — мечтала о тишине и чашке чая. А дома её ждал филиал цыганского табора. Света, племянники, иногда и муж Светы, Геннадий, заглядывал «подождать, пока достирается», и сидел на кухне, громко прихлебывая чай и кроша печеньем.
— Всё, — твердо сказала Ирина, делая шаг к розетке. — Достирывает — и всё. Больше я не пущу.
— Да ладно тебе, — Света даже не обернулась, разглядывая себя в запотевшем зеркале. — Мы завтра постельное привезем. Мамка старое отдала, оно пыльное, надо прогнать на девяносто градусов.
Ирина почувствовала, как внутри лопается тонкая струна, на которой держалось её терпение все эти пятьдесят четыре года.
Неделя прошла в вялотекущей войне. Ирина пыталась не открывать дверь, но Света была настойчива: то звонила на городской, то стучала так, что соседка выглядывала.
— Ира, ну открой, там у Димки штаны колом стоят от грязи!
Ирина открывала. Чувство вины — липкое, навязанное с детства («Ты же старшая, уступи, помоги») — было сильнее здравого смысла. Она смотрела, как сестра заносит в её чистую, вылизанную до блеска квартиру огромные синие сумки из «Ашана», набитые тряпьем.
В прихожей мгновенно натекали лужи грязной талой воды — ноябрь в этом году выдался слякотным, противным.
— Бахилы бы хоть надели, — тихо ворчала Ирина, подтирая пол тряпкой.
— Да брось, высохнет, — отмахивалась Света. — Слушай, Ир, у тебя порошок кончился? Я свой забыла. Отсыпь, а?
Ирина молча доставала пачку. Она видела, как сестра щедро сыплет гранулы мимо кюветы, как они хрустят под ногами на кафеле.
Вечерами Ирина садилась на кухне, обхватывала голову руками и слушала гул. Гул стиральной машины стал саундтреком её жизни. Ей казалось, что вся её квартира, её маленькая крепость, которую она с таким трудом обустраивала после смерти мужа, превратилась в проходной двор. Её личное пространство сжалось до размеров кресла в углу комнаты.
— Ты пойми, Ирочка, — говорила ей по телефону мама, когда Ирина пыталась пожаловаться. — Светочке тяжело. Двое детей, муж простой работяга. А ты у нас обеспеченная, одна живешь, зарплата хорошая. Помочь родной сестре — это святое.
«Святое», — думала Ирина, глядя на квитанцию за ЖКХ. Сумма за воду выросла вдвое.
Развязка наступила в пятницу вечером.
Ирина вернулась с работы раньше обычного — отпустили из-за мигрени. Голова раскалывалась, перед глазами плыли цветные круги. Ей хотелось только одного: лечь в темноте и положить на лоб мокрое полотенце.
Она открыла дверь своим ключом и замерла. В квартире стоял грохот. Такой, что вибрировал пол в прихожей.
В ванной никого не было, но машинка скакала по кафелю, как одержимая. Ирина заглянула в круглое окошко люка. Внутри, в мутной воде, кувыркалось что-то черное, тяжелое, с металлическими пряжками.
Она нажала «Паузу». Вода перестала бурлить. Дверца щелкнула.
Ирина открыла люк. Оттуда пахнуло смесью бензина, псины и застарелого пота. Она вытянула наружу мокрый, тяжеленный автомобильный чехол, с которого стекала маслянистая грязь, и пару огромных кроссовок 45-го размера. Подошвы были в комьях глины. Глина уже успела осесть на резиновой манжете люка песком.
В этот момент хлопнула входная дверь. Вошли Света с мужем Геннадием. Они, видимо, ходили в магазин, пока «процесс шел».
— О, Ирок, ты уже дома? — весело крикнул Гена, стряхивая снег с шапки прямо на коврик. — А мы тут решили и чехлы заодно прокрутить, а то в машине воняет.
Ирина медленно повернулась. В руках она держала мокрый, капающий мазутом чехол. Капли падали на её светлые домашние тапочки.
— Вы что туда засунули? — спросила она шепотом.
— Чехлы от «Нивы», — простодушно ответила Света, разуваясь. — И кроссовки Генкины, он в них на рыбалку ездил. А что?
— В «Ниву»? — Ирина посмотрела на барабан своего «Индезита». Внутри сиротливо лежала какая-то ветошь. Манжета была черной от мазута. — Вы в стиральную машину, в которой я белье стираю... засунули чехлы в масле и обувь в глине?
— Ну, отстирается же! — удивилась Света. — Прогонишь потом с лимонной кислотой, и всё чистенько будет. Чего ты завелась?
Ирина швырнула мокрый чехол прямо в таз, стоявший на полу. Брызги полетели на стены, на Светины колготки.
— Эй, ты чего?! — взвизгнула сестра.
— Вон, — тихо сказала Ирина.
— Что?
— Вон отсюда! — гаркнула Ирина так, что у самой в ушах зазвенело. Лицо её пошло красными пятнами. — Забирайте свои тряпки! Забирайте свои кроссовки! Забирайте порошок!
— Ира, ты с ума сошла? Оно же мокрое! — возмутился Геннадий.
— В пакеты! — Ирина схватила их сумку, вывалила содержимое на пол и начала пихать туда мокрые, тяжелые вещи. — Стиральную машину использовать всей оравой не разрешаю! Стирайте дома! Руками, в проруби, где хотите!
— Да мы на тебя матери пожалуемся! Истеричка! — Света хватала сумки, лицо её исказилось от злобы. — Пожалела воды для родной племянницы!
— Для племянницы?! — Ирина ткнула пальцем в грязные кроссовки. — Это 45-й размер! Уходи, Света. Ключи на тумбочку. И чтобы духу вашего здесь не было.
Они ушли, громко хлопнув дверью. Геннадий что-то матерился про «баб-дур», Света кричала, что ноги её здесь больше не будет.
Ирина осталась одна. В квартире повисла звенящая тишина. Только капала вода с плохо отжатого белья в тазу, которое они в спешке забыли.
Ирину трясло. Она сползла по стене на пол, прямо рядом со своей многострадальной машинкой, и закрыла лицо руками. Ей не было хорошо. Ей не было легко. Ей было стыдно и страшно. Она выгнала родную сестру. Из-за железяки. Из-за грязи. «Господи, во что я превратилась? — думала она. — Старая, злобная грымза, которая трясется над вещами».
Она сидела так минут двадцать. Потом встала, машинально взяла тряпку, вытерла пол. Взгляд упал на забытый Светой на полочке под зеркалом телефон. Старенький, с треснутым экраном. Видимо, оставила, когда прихорашивалась.
«Надо вернуть, — тоскливо подумала Ирина. — Заодно и... поговорю. Может, зря я так. У них же правда ремонт. Ну, подумаешь, чехлы. Отмыла бы».
Злость улетучилась, оставив после себя лишь серую усталость. Ирина оделась, взяла телефон, положила забытые мокрые кроссовки Геннадия в пакет и вышла в промозглый ноябрьский вечер.
До дома сестры было два квартала. Ирина шла быстро, репетируя извинения. «Свет, ну прости, сорвалась. Голова болела. Давайте я вам мастера вызову, пусть ваш стояк починят».
Подъезд Светы был открыт — домофон опять сломан. Ирина поднялась на третий этаж. Дверь в тамбур была приоткрыта. Из квартиры сестры доносились голоса.
Ирина уже занесла руку, чтобы нажать на звонок, но услышала голос Светы. Он звучал громко, весело, без малейшего следа недавней обиды.
— ...Ой, Ленка, да не переживай ты! Сейчас развесим на балконе, высохнет. Зато чистое! — Света смеялась. — Слушай, ну какая же красота, что мы его к Ирке оттащили. Представляешь, сколько там грязи с этих чехлов сошло? Вода черная была!
— Мам, а тетя Ира не обидится? — это голос племянницы.
— Да куда она денется? Поворчит и остынет. Она же одна, ей скучно, а так хоть мы заходим, — Света хмыкнула. — Зато нашу ласточку мы побережем.
Ирина замерла. Рука с пакетом, в котором лежали кроссовки, опустилась.
— Гляди, Ген, ну красавица же! — продолжала Света. — Не зря восемьдесят тысяч отдали. Я инструкцию читала, в неё больше пяти килограмм нельзя, и обувь нельзя — барабан поцарапает. А она такая беленькая, сенсорная... Пусть лучше стоит пока, я в ней только блузки буду на деликатном режиме крутить. А всё г.. — к Ирке, у неё «Индезит» старый, чугунный, он и кирпичи перемелет, ему всё равно подыхать скоро.
Ирина сделала шаг назад. Сквозь приоткрытую дверь в коридор падал свет из ванной комнаты сестры.
Там, в центре, сверкая хромированным люком и голубыми диодами, стояла абсолютно новая, роскошная стиральная машина. Она тихо мурлыкала, прокручивая что-то легкое и невесомое. Рядом стоял Геннадий и сдувал с глянцевой крышки невидимую пылинку.
А на полу лежал ворох грязной рабочей одежды, которую, видимо, готовили к следующему визиту к «любимой сестре».
Ирина посмотрела на пакет с кроссовками в своей руке. Затем на старый телефон сестры в другой руке. Внутри неё что-то щелкнуло — громче, чем замок люка. Но это был не гнев. Это было ледяное, кристальное понимание.
Она аккуратно, без стука, поставила пакет с грязными кроссовками у порога. Сверху положила телефон.
И тихо, на цыпочках, начала спускаться по лестнице. Ей вдруг стало очень легко дышать, несмотря на запах кошачьей мочи в подъезде.
"Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...