Белые лилии.
Я остановилась у ограды, не дойдя трёх шагов. Букет лежал у надгробия — свежий, утренний, с каплями росы на лепестках.
Суббота. Девять утра. Я прихожу сюда каждую субботу уже два года. И каждую субботу — они уже здесь.
Белые лилии.
Те самые, что были на нашей свадьбе. Андрей выбирал сам. Я хотела розы, а он сказал: «Лилии. Только лилии». И я согласилась, потому что он редко о чём-то просил.
Двадцать два года назад.
Двадцать два года я думала, что знаю этого человека. Знаю его молчание по утрам, его привычку читать газеты с конца, его нежелание говорить о прошлом. «До тебя ничего не было», — сказал он однажды. И я поверила. Хотела поверить.
А теперь — лилии. Сто четыре пятницы. Два года. Кто-то приносит цветы на могилу моего мужа. И этот кто-то знает, какие цветы он любил.
Я присела на скамейку у соседней ограды. Руки сами потянулись к сумке — достать платок, вытереть лицо. Но лицо было сухим. Я давно не плачу. Слёзы закончились в первые три месяца, а потом осталась только эта тупая тяжесть в груди, которая не уходит.
Восемь коробок с его вещами стоят в кладовке. Два года не могу открыть. Не могу выбросить. Не могу разобрать.
А кто-то приносит ему цветы.
Я встала. Подошла к могиле. Посмотрела на фотографию — Андрей смотрел мимо меня, как всегда. Серо-голубые глаза, широкие плечи, сутулость, которая появилась в последние годы. Улыбка — редкая, но тёплая. На этом снимке он не улыбался.
Лилии пахли сладко и душно. Я наклонилась, взяла одну. Лепестки были влажными.
Кто ты?
Мысль появилась сама — острая, как укол. Кто приносит цветы моему мужу? Кто знает про лилии? Кто приходит по пятницам, когда меня здесь нет?
Я положила цветок обратно. Провела пальцем по холодному камню надгробия.
– Андрей, – сказала я тихо. – Что ты мне не рассказал?
Камень молчал. Он всегда молчал — и при жизни, и теперь.
Я простояла у могилы ещё двадцать минут. Смотрела на лилии. Считала лепестки. Пять цветков в букете. Свежие, из хорошего магазина — такие стоят рублей семьсот, не меньше.
Семьсот рублей каждую пятницу. Два года. Это семьдесят две тысячи. Кто-то потратил семьдесят две тысячи рублей на цветы для моего мужа.
Я никогда не приносила ему такие дорогие.
По дороге домой я зашла в цветочный. Спросила про белые лилии. Продавщица — молодая, с фиолетовыми ногтями — сказала: «Восемьсот пятьдесят. Свежий завоз». Я купила. Поставила дома на кухне. Смотрела на них весь вечер.
Андрей любил лилии. Я знала это. Но я не знала — откуда он это знал? Почему именно белые? Почему не розовые, не жёлтые?
«До тебя ничего не было».
Ложь. Теперь я точно знала — ложь.
***
В пятницу я не пошла на работу.
Позвонила в библиотеку, сказала — плохо себя чувствую. Ирина Васильевна, заведующая, охнула в трубку: «Нина, ты же никогда не болеешь!» За двадцать три года работы я взяла больничный четыре раза. Два из них — когда Андрей лежал в больнице. Третий — после похорон. Четвёртый — сейчас.
Я приехала на кладбище в семь утра. Села на ту же скамейку у соседней ограды. И стала ждать.
Октябрь. Холодно. Я надела пальто, которое Андрей подарил мне на пятидесятилетие, — серое, с большим воротником. Он сказал тогда: «Тебе идёт серый. Ты в нём как мышка». Я обиделась. А он засмеялся и обнял меня. Редко смеялся. Редко обнимал. Но когда обнимал — тепло было настоящим.
Восемь тридцать. Никого.
Девять. Никого.
Девять двадцать три.
Она появилась со стороны старых ворот — там, где я никогда не хожу. Молодая. Лет двадцать пять, может, меньше. В руках — букет белых лилий.
И живот. Большой. Месяцев семь, не меньше.
Я вжалась в скамейку. Сердце стукнуло — раз, два, — и замерло.
Она шла медленно, осторожно переступая через корни деревьев. Остановилась у могилы Андрея. Положила цветы. И заговорила.
Я не слышала слов — слишком далеко. Но видела, как шевелятся её губы. Как она касается надгробия — ладонью, почти нежно. Как наклоняет голову, будто слушает ответ.
Она говорила с ним так, будто знала его. Лучше, чем я.
Пять минут. Десять. Пятнадцать.
Она выпрямилась. Достала из кармана что-то маленькое — платок? — вытерла лицо. И пошла обратно к старым воротам.
Я встала. Ноги не слушались. Сделала шаг, другой.
– Подождите!
Она обернулась. И я увидела её глаза.
Серо-голубые. С прищуром. Андреевы глаза.
Мир качнулся. Я схватилась за ограду чужой могилы.
– Вы... – голос не слушался. – Вы кто?
Она смотрела на меня — спокойно, оценивающе. Потом сказала:
– Вы его жена?
– Да.
Пауза. Долгая, тяжёлая.
– Я Катя, – сказала она. – Екатерина Андреевна.
Андреевна.
Я смотрела на неё и не могла дышать. Не могла думать. Могла только стоять и держаться за чужую ограду.
– Я его дочь, – сказала она. – От первого брака.
Первый брак.
Я не знала, что он был женат до меня. Двадцать два года. Ни слова. Ни намёка. Ни одной фотографии, ни одного документа. Ничего.
– Вы... – я пыталась подобрать слова, но они рассыпались. – Он никогда...
– Не говорил обо мне? – Она усмехнулась. Горько, без злости. – Я знаю. Он и обо мне не говорил. Двадцать шесть лет.
Двадцать шесть лет. Она старше нашего брака на четыре года.
– Мне нужно идти, – сказала она. – Устала.
Она повернулась и пошла к воротам. Я смотрела ей вслед — на эту тяжёлую походку, на этот живот, на эти плечи, чуть сутулые. Как у него.
– Подождите! – крикнула я. – Как вас найти?
Она не обернулась. Просто подняла руку — прощальный жест — и скрылась за поворотом.
Я осталась одна. У могилы мужа. С букетом белых лилий, которые привезла не я.
Вечером я перерыла все его документы. Те, что лежали в шкафу, — налоговые, медицинские, банковские. Ничего. Паспорт — штамп о нашем браке, и всё. Ни следа первой жены. Ни упоминания о дочери.
Восемь коробок в кладовке. Там могло быть что-то. Но я не могла их открыть. Два года не могла. И сейчас — руки не поднимались.
Я сидела на полу в коридоре, смотрела на эти коробки и думала: кем ты был, Андрей? Кем ты был на самом деле?
***
Игорь Дмитриевич смотрел на меня через стол — серьёзно, без улыбки. Шрам на переносице белел в свете настольной лампы.
– Понимаете, что я скажу, – произнёс он негромко. – Не копайте.
Его офис был маленьким — стол, два стула, шкаф с папками. На стене — фотография женщины и мальчика. Игорь перехватил мой взгляд и чуть нахмурился.
– Жена и сын, – сказал он коротко. – Были.
Я кивнула. Не стала спрашивать.
– Мне нужно знать, – сказала я. – Кто она. Откуда. Правда ли то, что она сказала.
– Зачем?
Вопрос повис в воздухе. Я открыла рот, чтобы ответить, — и поняла, что не знаю. Зачем мне это? Что изменится, если я узнаю правду? Андрей мёртв. Двадцать два года брака не отменишь. Восемь коробок в кладовке не исчезнут.
Но я всё равно сказала:
– Потому что он мне врал. Двадцать два года. И я хочу понять — во всём? Или только в этом?
Игорь помолчал. Потом достал из ящика стола блокнот.
– Тридцать пять тысяч аванс. Столько же по результату. Может занять неделю, может — месяц.
– Хорошо.
– И ещё, – он посмотрел мне в глаза. – Вы можете узнать то, что не захотите знать. Бывает. Часто, даже. Вы готовы?
Я подумала о лилиях. О её глазах. О том, как она касалась надгробия.
– Да.
Он кивнул. Записал что-то в блокноте.
– Екатерина Андреевна, говорите? Возраст — около двадцати пяти? Беременна?
– Да. Всё верно.
– Фамилию знаете?
– Нет.
– Номер телефона? Адрес?
– Нет. Она ушла. Я... – я запнулась. – Я не успела спросить.
Игорь кивнул — без осуждения.
– Найду. Это несложно. На кладбище ведётся учёт посещений. Сложнее будет другое.
– Что?
Он положил ручку на стол.
– Узнать правду. И жить с ней потом.
Я вышла из его офиса с квитанцией в кармане. Тридцать пять тысяч рублей. Моя зарплата за полтора месяца. За правду, которую, может быть, не хотела знать.
На улице шёл дождь. Я подняла воротник пальто — Андреевого подарка — и пошла к метро.
Серое пальто. Серый город. Серые глаза на чужом лице.
Кто ты, Екатерина Андреевна? И кем был мой муж на самом деле?
***
Через неделю Игорь позвонил.
– Нашёл, – сказал он. – Приезжайте.
Я приехала после работы. В библиотеке день был тяжёлым — перепись фонда, отчёты, две студентки перепутали каталожные карточки, и я три часа всё переделывала. Руки болели. Спина ныла. Хотелось домой, в тишину, к восьми коробкам, которые не открываю.
Но я приехала.
Игорь положил передо мной папку. Тонкую, всего несколько листов.
– Екатерина Андреевна Нилова, – сказал он. – Двадцать шесть лет. Художник-иллюстратор. Живёт на Таганке. Не замужем. Отец ребёнка — тоже художник, расстались полгода назад.
Я смотрела на листы и не могла их взять.
– И... – голос дрогнул. – И она правда...?
– Дочь вашего мужа? Да.
Он открыл папку. Показал копию свидетельства о рождении.
Екатерина Андреевна Нилова. Отец — Андрей Павлович Воронов. Мать — Светлана Игоревна Нилова.
Двухтысячный год. Андрею было двадцать два. Нам с ним познакомиться оставалось четыре года.
– Первый брак, – сказал Игорь. – Короткий. Меньше года. Развод — сразу после рождения ребёнка. Он платил алименты до её совершеннолетия. Исправно. Переводами на счёт матери.
Я считала. Восемнадцать лет алиментов. Мы поженились в две тысячи четвёртом. Значит, он платил их ещё четырнадцать лет нашего брака. Четырнадцать лет переводов, о которых я не знала.
– Сколько? – спросила я.
– Пятнадцать тысяч в месяц. Потом двадцать. Потом двадцать пять. Последний перевод — в две тысячи восемнадцатом. Ей исполнилось восемнадцать.
Я посчитала. Примерно. В голове не складывалось, но цифра получалась большой. Очень большой.
Двадцать пять тысяч в месяц умножить на двенадцать месяцев умножить на четырнадцать лет. Сколько это? Четыре миллиона? Больше?
Четырнадцать лет нашего брака. Четыре миллиона рублей, которые уходили дочери, о существовании которой я не знала.
– Он с ней виделся? – спросила я.
Игорь покачал головой.
– Нет. Мать не разрешала. Она переехала в другой город после развода. Андрей пытался связаться — есть записи звонков, — но она не отвечала. Когда Кате исполнилось восемнадцать, он написал ей письмо.
– И?
– Она не ответила. Тогда не ответила. Обиделась. Мать рассказывала ей, что отец бросил их, когда она была младенцем.
Я закрыла глаза. Голова кружилась.
– А потом? – спросила я.
– Потом он умер. Через шесть лет. Она узнала случайно. Искала информацию об отце в интернете — из любопытства. Нашла некролог.
Некролог. Я его писала. Короткий, сухой, как сам Андрей. «Воронов Андрей Павлович, 1972–2024. Любящий муж. Будет не хватать».
Не написала «отец». Потому что не знала.
– Она приехала на кладбище через месяц после похорон, – продолжал Игорь. – Нашла могилу. Стала приходить. Каждую пятницу.
– Лилии, – сказала я. – Откуда она знает про лилии?
Игорь помолчал. Потом достал ещё один лист. Фотокопия письма. Почерк Андрея — я узнала бы его где угодно.
«Катя. Я не знаю, прочитаешь ли ты это. Но если прочитаешь — знай: я думал о тебе каждый день. Твоя мать была права, что не пускала меня к тебе. Я был молодым идиотом, который не знал, как быть отцом. Но я любил тебя. Люблю. На твоей свадьбе — если она когда-нибудь будет — пусть будут белые лилии. Они приносят счастье. По крайней мере, мне принесли».
Буквы плыли перед глазами. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони. Бумажные порезы от карточек саднили.
– Она нашла это письмо в своих вещах, – сказал Игорь. – Мать хранила. Не отдала, когда Катя была подростком. Отдала после смерти Андрея.
Белые лилии приносят счастье. Мне принесли.
Он говорил обо мне. О нашей свадьбе.
Он рассказал о ней дочери, которую не видел двадцать шесть лет.
– Зачем вам всё это? – спросил Игорь тихо. – Серьёзно. Зачем?
Я не ответила. Сложила бумаги обратно в папку. Встала.
– Сколько я вам должна?
– Тридцать пять. Как договаривались.
Я отсчитала деньги. Положила на стол. Он не взял сразу — смотрел на меня.
– Хотите совет? – спросил он.
– Нет, – сказала я. – Уже нет.
И вышла.
На улице я остановилась. Прижалась спиной к холодной стене здания. Закрыла глаза.
Четыре миллиона. Четырнадцать лет. Дочь, о которой я не знала.
Я вспоминала. Две тысячи пятый год — мы копили на первую машину. Андрей сказал, что денег не хватает, придётся подождать. Я не спрашивала почему. Две тысячи восьмой — хотели поехать в Турцию, он сказал — в этом году не получится. Я не спрашивала. Две тысячи двенадцатый — ремонт в ванной откладывали полтора года. Я не спрашивала.
Потому что доверяла.
А он каждый месяц переводил деньги женщине, о которой я не знала. Для дочери, о которой я не знала.
Двадцать два года.
Я достала телефон. Пролистала фотографии. Наша свадьба — молодые, счастливые, глупые. Андрей улыбается. Я в белом платье. Лилии в букете.
Белые лилии.
Он выбрал их сам. Я думала — просто понравились. Теперь понимала: он думал о другой свадьбе. О свадьбе дочери, которую никогда не увидит.
«На твоей свадьбе — если она когда-нибудь будет — пусть будут белые лилии».
Я заплакала. Прямо на улице, прижавшись к стене чужого офисного здания. Мимо шли люди. Никто не остановился.
***
Я позвонила ей через три дня.
Номер Игорь оставил в папке — на отдельном листочке, в самом конце. Написал от руки, своим корявым почерком. Будто знал, что понадобится.
Она ответила на четвёртый гудок.
– Алло?
Голос молодой. Немного хриплый. Настороженный.
– Это Нина Сергеевна, – сказала я. – Мы встречались на кладбище.
Пауза. Долгая. Я почти повесила трубку, когда она ответила:
– Я помню.
– Можем встретиться? – спросила я. – Поговорить?
Ещё пауза.
– Зачем?
Хороший вопрос. Игорь задавал его дважды. Я так и не нашла ответа.
– Не знаю, – сказала я честно. – Просто хочу. Посмотреть на вас. Поговорить.
– Я вам не должна ничего, – сказала она. – Вы были его женой. Я — дочерью. Это разные вещи.
– Знаю.
– Он мне не рассказывал о вас. Только о лилиях.
Я закрыла глаза. Представила его — как он сидит за столом, пишет письмо дочери, которую не видел. Как выбирает слова. Как думает, что сказать. И решает рассказать про лилии.
– Зато он мне не рассказывал о вас вообще, – сказала я. – Двадцать два года.
Она не ответила. Я услышала её дыхание — неровное, частое.
– Кафе «Чайная роза», – сказала она наконец. – На Таганке. Завтра в три.
И повесила трубку.
***
Она сидела у окна, когда я вошла.
Большой живот упирался в край стола. Руки — я заметила — в пятнах краски. Под ногтями — синее и жёлтое.
Я села напротив. Официантка подошла, приняла заказ — два чая, — и ушла.
Мы смотрели друг на друга.
– Двадцать два года, – сказала она. – Вы действительно не знали?
– Нет.
– Ни разу не замечали? Переводы? Звонки?
– Нет. Он... – я подбирала слова. – Он вёл финансы сам. Я не лезла. Доверяла.
Она усмехнулась. Горько.
– Моя мать тоже доверяла. Потом — перестала.
– Почему они развелись?
Катя помолчала. Провела пальцем по краю чашки — официантка успела принести чай.
– Она говорила — он испугался. Ответственности. Ребёнка. Её.
– А он?
– Он написал в письме, что был молодым идиотом. – Она посмотрела мне в глаза. – Может, так и было. Ему было двадцать два. Мне сейчас двадцать шесть. Я понимаю, как это — бояться.
Она положила руку на живот. Автоматический жест. Защитный.
– Отец ребёнка? – спросила я.
– Ушёл, – сказала она коротко. – Полгода назад. Тоже испугался.
Как отец. История повторяется.
– Мне жаль, – сказала я.
Она пожала плечами.
– Не надо. Я справлюсь. Справляюсь.
Я смотрела на неё и видела Андрея. Прищур. Линию челюсти. Привычку сжимать губы, когда неудобно. Он делал так же — когда не хотел говорить о чём-то важном.
– Он хотел познакомить нас, – сказала Катя вдруг. – В письме было ещё. Я не всё показала детективу.
– Что?
Она достала из сумки конверт. Протянула мне. Я взяла — руки дрожали.
Два листа. Тот же почерк.
«Нина не знает о тебе. Я должен был сказать ей давно, но каждый год откладывал. Сначала боялся, что уйдёт. Потом — что обидится. Потом — что поздно. Она хороший человек, Катя. Лучший, кого я встречал. Если когда-нибудь вы познакомитесь — не вини её. Она не виновата. Виноват я».
Буквы снова поплыли. Я моргнула. Раз, другой.
– Вы плачете, – сказала Катя.
– Нет, – сказала я и вытерла глаза. – Нет. Просто... давно не плакала.
Она молчала. Ждала.
Я положила письмо на стол. Посмотрела на неё — на эти глаза, на этот прищур, на этот живот с ребёнком, который будет внуком Андрея.
– Двадцать шесть лет, – сказала я. – Он знал о тебе двадцать шесть лет. И молчал.
– Да.
– И ты приходила на его могилу два года. Сто четыре пятницы. С цветами, которые он выбрал для нашей свадьбы.
– Да.
– Зачем?
Она опустила глаза.
– Он мой отец. Единственный. Других не будет.
Я смотрела на неё — и видела себя. Два года у могилы. Восемь коробок в кладовке. Пальто, которое не могу снять. Воспоминания, которые не отпускают.
Мы обе любили человека, который врал нам обеим. И обе не могли перестать.
– У тебя есть кто-то? – спросила я. – Кто поможет? Когда родится?
Она покачала головой.
– Мать в Саратове. Приехать не может — болеет. Подруги есть, но... – она запнулась. – Не такие. Не близкие.
Я допила чай. Холодный уже.
– Дай мне свой номер, – сказала я. – Нормально дай. Не через детектива.
Она удивлённо посмотрела на меня.
– Зачем?
– Не знаю, – сказала я честно. – Ещё не знаю. Но хочу. Можно?
Она помолчала. Потом взяла салфетку, написала номер. Протянула.
– Нина Сергеевна, – сказала она. – Вы странная.
– Знаю, – сказала я. – Меня все так называют.
И впервые за два года — улыбнулась.
Мы вышли из кафе вместе. На улице было холодно. Октябрьский ветер пробирал до костей.
– Вам далеко? – спросила Катя.
– Метро. Пятнадцать минут пешком.
– Я провожу.
Мы шли молча. Она — медленно, придерживая живот. Я подстраивалась под её шаг. Листья шуршали под ногами. Жёлтые, красные, рыжие.
– Он любил осень, – сказала я вдруг. – Говорил, что это честное время года. Всё умирает, но красиво.
Катя кивнула.
– Он написал об этом в письме. Про осень. И про смерть.
Я остановилась.
– Что написал?
Она посмотрела на меня. Глаза — его глаза — были серьёзными.
– Он знал, что умрёт. За полгода до. Врачи сказали — год максимум. Он мне написал тогда. Первое письмо за восемнадцать лет.
Год максимум. Полгода до.
Я считала. Он узнал в сентябре. Умер в марте. Шесть месяцев. Шесть месяцев он знал — и молчал.
– Почему он мне не сказал? – спросила я. Голос дрожал. – Почему?
– Не знаю. – Она пожала плечами. – Может, не хотел расстраивать. Может, боялся. Он много чего боялся, судя по письмам.
Шесть месяцев. Я вспоминала. Осень, зиму. Он стал тише обычного. Больше молчал. Чаще сидел у окна. Я думала — устал. Работа. Возраст.
А он умирал. И молчал.
– Мне нужно домой, – сказала я. – Извините.
И пошла к метро. Быстро. Почти бегом.
Она не окликнула. Не догнала. Просто стояла на тротуаре и смотрела мне вслед.
***
Три дня я не выходила из дома.
Взяла отпуск — «по семейным обстоятельствам». Ирина Васильевна не спрашивала. За двадцать три года она научилась не задавать мне лишних вопросов.
Я сидела дома. Смотрела на восемь коробок. Не открывала. Не могла.
Он знал, что умрёт. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Четыре тысячи триста двадцать часов. Он мог сказать мне в любой из них. И не сказал.
Почему?
Я перебирала воспоминания. Последние месяцы. Октябрь — он подарил мне пальто. «Тебе идёт серый. Ты в нём как мышка». Ноябрь — мы ходили в театр. Он держал меня за руку весь спектакль. Обычно не держал. Декабрь — Новый год. Он смотрел на меня странно. Долго. Я спросила: «Что?» Он сказал: «Ничего. Просто смотрю».
Просто смотрю.
Он прощался. А я не замечала.
На четвёртый день я открыла первую коробку.
Старые фотографии. Документы. Письма.
В конверте без подписи — фотография женщины с младенцем. На обороте — «Света и Катя, 2000».
Я сидела на полу кладовки, держала эту фотографию и смотрела на лицо женщины, которую мой муж любил до меня. Красивая. Молодая. Со счастливыми глазами.
Катя была похожа на неё. Овалом лица, формой губ. Но глаза — глаза были Андрея.
Я не заплакала. Слёзы кончились три дня назад. Осталась только усталость. Тяжёлая, свинцовая.
Вечером я позвонила Кате.
– Приходи в воскресенье, – сказала я. – На чай.
***
Прошёл месяц.
Катя приходит по воскресеньям. Мы пьём чай. Иногда молчим больше, чем говорим. Она показывает мне свои иллюстрации — детские книжки, сказки. Красиво рисует. Талантливо.
Её мать не одобряет. Звонила мне — один раз. Сказала: «Вы понимаете, что делаете?» Я сказала: «Нет». И повесила трубку.
Мои подруги из библиотеки крутят у виска. «Нина, он тебе врал! Двадцать два года! А ты нянчишься с его...» — тут они запинаются, подбирают слово помягче. Я не отвечаю. Не объясняю. Не хочу.
Свекровь — мать Андрея — узнала. Позвонила, кричала в трубку: «Ты предаёшь память сына! Эта девка — самозванка! Андрюша никогда бы...» Я слушала пять минут. Потом сказала: «Она его дочь. Ваша внучка. Хотите — познакомьтесь». Повесила трубку. Больше она не звонила.
Восемь коробок с его вещами всё ещё стоят в кладовке. Я открыла три. Нашла ещё письма. Фотографии. Записную книжку с адресами. Там был адрес Светланы — первой жены. Зачёркнутый и снова записанный. Зачёркнутый и снова записанный. Он следил за ней. Двадцать шесть лет.
Ребёнок родится через два месяца. Мальчик. Катя хочет назвать его Андреем. Я сказала — хорошее имя. Она спросила — не больно ли мне? Я сказала — больно. Но всё равно хорошее.
Вчера она спросила: «Вы будете на родах?» Я не знала, что ответить. Она сказала: «Мне некого больше позвать». И я сказала — да.
Игорь — детектив — звонил на прошлой неделе. Спросил, как дела. Я сказала — нормально. Он помолчал и сказал: «Вы странная женщина, Нина Сергеевна. Но, может, так и надо». Я не поняла, что он имел в виду. Не спросила.
Он врал мне двадцать два года. Двадцать два года молчал о дочери, платил алименты, думал о ней — и молчал. Боялся. Стыдился. Откладывал.
Умер, так и не сказав правды.
А я теперь сижу с его дочерью за столом, пью чай, жду его внука. Буду, наверное, бабушкой. Чужой ребёнок чужой женщины от чужого мужчины. Моего мужа.
Мои подруги говорят — я сошла с ума. Свекровь говорит — предательница. Мать Кати говорит — дура.
А я не знаю, как назвать то, что делаю.
В пятницу мы ходили на кладбище вместе. Впервые. Она принесла лилии. Я — хризантемы. Положили рядом.
Я смотрела на его фотографию — на эти серо-голубые глаза, на сутулые плечи — и думала: ты бы это одобрил? Или ужаснулся бы? Ты хотел, чтобы мы познакомились? Или боялся этого больше всего?
Ответа не было. Камень молчал.
Катя положила руку мне на плечо. Тихо сказала: «Спасибо».
Я не ответила. Просто накрыла её руку своей.
Двадцать два года он врал. А я теперь жду его внука.
Дура я или правильно сделала?