Комната была темной и душной, несмотря на летний день за запыленным окном. Воздух спертый, густой от запаха сушеных трав, воска и чего-то старческого, затхлого. Марина едва различала контуры бутылочек и свертков на полках. В центре, за столом, покрытым потертой скатертью, сидела старуха. Ее лицо было похоже на высохшую грушу, изборожденную глубокими морщинами, но глаза... Глаза живые, молодые и острые, как шило, впивались в девушку.
Марина съежилась под этим взглядом, чувствуя, как под дешевой кофточкой выступает липкий пот. Она пришла сюда на последние деньги, выпрошенные у матери под предлогом покупки нового платья. Не платье было ей сейчас нужно, а чудо.
— Не будет тебе с ним счастья. — Голос у старухи был неожиданно низким и ровным, без тряски. — Другой тебе по судьбе идет.
Слова повисли в тяжелом воздухе. Марина почувствовала, как внутри все холодеет.
— Как это счастья не будет? — прошептала она, сжимая пальцы. — Я ведь его люблю. Какой еще другой? Никакой другой мне не нужен.
Она потянулась к фотографии, лежавшей на столе между ними. Дима. Снимок был сделан на курорте, он загорелый, улыбающийся, в дорогих солнечных очках, сдвинутых на лоб. Красивый. Уверенный. Совершенный.
— Встретишь ты его случайно, — продолжала старуха, не отводя цепкого взгляда. — Будет он тогда не красив, не богат, но счастье тебе потом принесет. Как увидишь, сразу узнаешь, сердце подскажет.
Марина не слушала. Она видела перед собой не убогую комнатку, а просторную гостиную в новом доме родителей Димы. Видела себя в длинном платье, принимающей гостей. Слышала восхищенные шепоты подруг: «Повезло же Маринке!». А Танька Безгина… та самая, что хвасталась золотым браслетом, — будет кусать локти. Дима забрал у нее подарки, когда бросил, конечно. Но с Мариной такого не случится. Она не будет «крутить хвостом». Она будет любить его тихо, преданно, всю себя ему отдаст. И он это оценит. Браслеты, сумочки, шубки… нет, главное — он сам. Рядом. Навсегда.
— Так что, голуба, будем привораживать или откажешься от своей затеи? — Голос старухи, жесткий и точный, как лезвие, разрезал сладостные грезы.
Марина вздрогнула. Она подняла глаза от фотографии. Взгляд старухи был неумолим. На мгновение девушке показалось, что в глубине этих старых глаз мелькнуло что-то похожее на жалость. Или предостережение. Но желание было сильнее страха. Сильнее смутного предчувствия, сковавшего грудь.
— Нет. Не откажусь. С ним одним хочу быть, никого мне больше не надо. — Она прижала ладони к груди, будто хотела унять бешено стучащее сердце. Слова прозвучали решительно, почти вызовом.
Старуха медленно кивнула. Тяжело, как будто ее голова была из камня.
— Что ж. Одно помни, сделанного назад не воротишь.
Она протянула руку — костлявую, с узловатыми, как корни, пальцами, — и взяла со стола фотографию. Край карточки на мгновение зацепился за неровность скатерти. Потом старуха поднялась, движением удивительно плавным для своего возраста, и, не оборачиваясь, направилась к низкой, темной двери в глубине комнаты. Дверь открылась беззвучно, впустив полоску еще более густого мрака, и захлопнулась за ее спиной с тихим, но отчетливым щелчком.
Марина осталась одна. Тишина стала давить на уши. Она вдруг осознала, как здесь холодно, несмотря на лето. Холодно и сыро. А в груди, точно в ответ на щелчок двери, что-то щелкнуло и замерло, будто маленькая, невидимая пружинка лопнула внутри, оставив после себя пустоту и легкое, леденящее покалывание. Она потерла ладонью кожу под ключицей, но холодок не проходил. Это просто нервы, сказала она себе. Скоро все будет хорошо. Скоро Дима будет ее.
И, чтобы прогнать странное ощущение, она снова закрыла глаза, погружаясь в мечты о роскошной трехкомнатной квартире, теплом море и его — единственном, прекрасном, своем — Диме.
Чудо, если это было чудом, случилось быстро. Уже через неделю после визита к старухе Марина, возвращаясь из магазина, услышала за спиной знакомый, срывающий дыхание, звук мотора. Рядом с ней плавно остановился ярко-красный спортивный автомобиль. Опустилось стекло.
— Привет, кареглазая. Что-то я тебя раньше не замечал, — сказал Дима, снимая темные очки. Его улыбка была ослепительной. — Позволь подвезти?
Сердце Марины бешено заколотилось, но холодок под ключицей, тот самый, что появился в избе у старухи, вдруг шевельнулся, словно крошечная льдинка. Она быстро отогнала это ощущение. Мечта сбывалась.
— Вон же мой дом, — смущенно кивнула она на свой подъезд.
— Ну и что? Проехаться кружкой? Или ты боишься? — он бросил ей дерзкий, оценивающий взгляд.
Марина не могла бояться. Она боялась только одного — что этот миг закончится. Она села в салон, пахнущий дорогой кожей и его одеколоном. Так началось.
Дима словно прозрел. Он не просто заговорил с ней — он ворвался в ее жизнь стремительно и шумно. Засыпал сообщениями, дежурил у института, заваливал цветами. А через две недели пригласил в ресторан, тот самый, куда Марина раньше могла только заглядывать с тоской витрину.
— Для моей принцессы, — сказал он, вручая ей за ужином продолговатую коробку, обтянутую шелком.
Внутри, на черном бархате, лежала сумочка. Та самая, дизайнерская, с бронзовой застежкой в виде дракона, точь-в-точь как у Таньки Безгиной когда-то. Только новая, сияющая. Восторг захлестнул Марину с головой. Она даже не спросила, откуда он узнал. Он просто знал. Он дарил ей мечту наяву.
Но однажды, еще до свадьбы, мечта на миг дала трещину. Они были в другом кафе. Официант, молодой паренек, по неловкости едва не уронил поднос со стаканами рядом с их столиком. Дима, не повышая голоса, произнес сквозь зубы такую унизительную, гадкую тираду в адрес растерянного юноши, что у Марина похолодели пальцы. В его глазах стояла не просто досада, а холодная, беспощадная жестокость. Но когда парень, красный до слез, удалился, Дима тут же обернулся к ней, лицо его снова озарила та самая ослепительная улыбка.
— Ну что приуныла? Дурачок, сам виноват. Не хочешь десерт?
И Марина, проглотив комок в горле, улыбнулась в ответ. Главное — он с ней. Он выбрал ее. Все остальное — мелочи.
Свадьба была роскошной, как и мечталось. Зал в самом престижном ресторане города, море цветов, гости в дорогих нарядах. Маринина мама сияла, принимая поздравления. Отец же Марины, в новом, неудобно сидящем костюме, держался в стороне. Его грубоватое, привыкшее к ветру и солнцу лицо казалось застывшей маской вежливости. Когда он танцевал с дочерью, то тихо спросил, сжав ее руку чуть сильнее, чем нужно:
— Ты счастлива, дочка? Ты точно счастлива?
— Конечно, папа! — воскликнула она, и глаза ее блестели от счастья и шампанского. — Это самый лучший день в моей жизни!
Отец только кивнул, но в его глазах оставалась тень. Он видел, как зять громко смеялся в кругу своих друзей, хлопая по плечу отца, важного мужчину с жестким взглядом. Видел, как тот же взгляд, уже без веселья, скользнул по Марине, будто оценивая очередную приобретенную вещь.
Вечером, в огромном номере люкс, Дима обнял ее и прошептал, и в его голосе впервые прозвучали не ласка, а приказ:
— Забудь про институт. Сиди дома, будь красивой. Зачем тебе эта учёба? Разве я не в состоянии тебя обеспечить?
И она, уткнувшись лицом в его плечо, послушно кивнула. Он был ее всем. Его желание — закон.
Той ночью ей приснилась старуха. Не та комната, не та изба. Старуха стояла в белой, пустой пустоте и молча смотрела на нее. Не в упор, а будто издалека, сквозь туман. И медленно, с бесконечной печалью, качала головой. Марина проснулась от собственного стона. Рядом, тяжело и горячо, дышал Дима. Его рука лежала у нее на талии властно и грубо, как кандал. Она осторожно прикоснулась к тому месту под ключицей. Холодка не было. Было лишь глухое, тревожное биение сердца.
Она отогнала сон, как когда-то отогнала холодок. Это просто нервы, усталость от праздника. Завтра начнется их новая, прекрасная жизнь. Настоящая жизнь.
Началось с малого. Бокал вина за ужином превратился в бутылку. Потом к вину добавился коньяк. Дима, а теперь уже Дмитрий, после скоропостижной смерти отца будто скинул последние цепи. Теперь ему не нужно было даже делать вид, что он работает. Он числился хозяином дела, но бумаги вызывали у него лишь раздражение. Чаще он кричал в телефон, оскорбляя кого-то, а потом швырял трубку.
Деньги, вырученные от продажи отцовских контрактов, утекали как вода. На роскошную жизнь, на его ставки, на выпивку. А еще — на подарки Марине. После каждой ссоры, после каждого нового унижения, на пороге появлялась коробка: шелковый халат, золотая подвеска, туфли на высоченной шпильке. Она брала их молча. Это была плата за ее молчание, за ее терпение.
И она терпела. Цикл стал привычным, как смена времен года. Вспышка гнева — часто на ровном месте, из-за остывшего супа или слишком громкого звука телевизора. Гневные обвинения в холодности, в бездушии, в изменах с какими-то призрачными мужчинами. Потом — рука. Сначала это были грубые толчки, потом пощечины. Однажды вечером, когда он был особенно пьян и зол из-за очередного звонка о долгах, он впервые ударил ее кулаком. Марина упала, ударившись виском о ножку тяжелого дубового стола. В глазах потемнело, и в эту секунду она думала не о боли, а о том, что на светлом персидском ковре, дорогом, как машина ее отца, теперь останется пятно.
Очнулась она от его рыданий. Он ползал на коленях, целовал ее руки, прижимал к своей щеке, мокрой от слез.
— Прости, прости меня, солнышко. Я не могу без тебя. Я с ума сойду. Это все стресс, дела... Ты же знаешь, как я тебя люблю. Больше жизни. — Его голос был искренне разбит. И в его глазах, красных от выпитого и плача, она снова на миг увидела того Диму, который подвозил ее на красной машине. Им овладевало раскаяние столь же безудержное, как до этого ярость.
И она прощала. Потому что он любит. Потому что иначе — значит, все было зря. Значит, старуха была права.
Она почти не выходила из дома. Иногда навещала мать. Та, видя синяк, аккуратно прикрытый тональным кремом, вздыхала и говорила, понизив голос:
— Терпи, дочка. Ты думаешь, я с твоим отцом сахар ела? Руки-то он не распускал, это да, но и жизни не давал. Скупость, вечное нытье. А ты хоть в шелках терпи. Все мужики одинаковы. Главное — крыша над головой да статус.
Отец, если видел синяк, хмурился и спрашивал напрямую. Но Марина отмахивалась: «Сама обо что-то ударилась, пап, не беспокойся». Он не верил, но лезть в семью не решался.
А потом она узнала, что беременна. Сначала был страх. Дикий, животный страх. Не за себя — за крошечную, невидимую еще жизнь внутри. Эта новость заставила ее на время забыть о собственном горе. В ней проснулась надежда. Ребенок все изменит. Он остепенится, станет другим. Она не сказала ему сразу, выжидала момента, когда он будет трезв и спокоен.
Но момент не наступал. Долги росли, как снежный ком. Звонили коллекторы, приходили какие-то суровые люди в дешевых куртках. Дмитрий пил уже с утра. Однажды, вернувшись из поликлиники с результатами анализов, Марина застала его в гостиной. Бутылка виски была почти пуста.
— Где шлялась? Опять к любовнику? — прорычал он, с трудом фокусируя на ней взгляд.
— Дима, я была у врача, — тихо начала она, пряча сумку за спину. — У нас будет...
Он не дал договорить. Слово «врач», видимо, показалось ему лживой отговоркой.
— Врач! Знаю я этих ваших врачей! — Он поднялся, пошатываясь, и двинулся к ней.
Той ночью он бил ее не просто в гневе, а с какой-то методичной, пьяной яростью. Она не кричала, стараясь свернуться в клубок, прикрывая живот руками. Боль в боку, в спине, в лице сливалась в одно огненное пятно. А потом внизу живота разлилась новая, страшная, разрывающая боль. Она вскрикнула, наконец, не от удара, а от этого внутреннего спазма.
Когда она пришла в себя, лежала на холодном кафельном полу в прихожей. В гостиной, на диване, громко храпел Дмитрий, крепко обнимая пустую бутылку. Боль в животе была тупой и невыносимой. Она доползла до телефона, валявшегося в углу, и набрала номер скорой. Потом позвонила матери, прошептав лишь: «Мама, скорее...»
В больничной палате, белой и безликой, мать плакала у ее кровати.
— Я даже не знала, что беременна... — всхлипывала Марина, глядя в потолок пустыми глазами. — Он пожалеет. Когда узнает...
Мать резко сжала ее руку. Ее лицо было не просто печальным — оно было старым и испуганным.
— Не надо, чтоб он знал, — тихо, но очень твердо сказала она. — Слышишь меня? Ни слова. Прости меня, дочка. Не такой жизни я для тебя хотела.
И Марина поняла. Это был не просто выкидыш. Это был приговор. Их общему будущему. Ее надеждам. Если он способен на это, даже не зная, что делает, то что будет дальше?
Выписавшись, она не вернулась в ту квартиру. Отец забрал ее к себе. Дмитрий звонил, умолял, угрожал, стучал в дверь. Но отец, молчаливый и огромный, вставал в проеме, и Дмитрий отступал.
Однажды, в бреду полузабытья, на обезболивающих, Марина увидела сон. Не старуху. Не ребенка. Она увидела мужчину. Смутный силуэт, лишь угадываемый в тумане. Он стоял к ней спиной. И от него исходило такое тихое, такое пронзительное чувство утраты, что она проснулась с рыданием, держась за пустой, ноющий живот. Она потеряла не просто ребенка. Она потеряла что-то еще, что-то очень важное, чего даже никогда не имела.
И тогда она вспомнила адрес. Тот самый, на окраине. Она поехала туда, движимая отчаянием и смутной надеждой, что можно что-то исправить, отменить.
Дверь открыла молодая девушка, лет двадцати пяти, с серьезным лицом и не по-молодому усталыми глазами. Выслушав сбивчивый, полный слез рассказ Марины, она не удивилась, а лишь задумчиво кивнула.
— Прабабушка умерла три года назад, — сказала девушка. И добавила, посмотрев на Марину тем же цепким, знающим взглядом, что был у старухи: — Но даже если бы вы приехали раньше, сделанного назад не воротишь.
Марина почувствовала, как по спине пробежал холодок. Тот самый, из далекой юности.
— Поспеши домой, — вдруг сказала девушка, глядя куда-то мимо нее, будто видя что-то невидимое. — Опоздаешь, потеряешь еще больше.
Марина не поняла, но вопросов не осталось. Только леденящая пустота. Она вернулась в родительский дом. Отец встретил ее бледный, с телефоном в руке.
— Дмитрий... Его нашли в гараже. Он повесился.
Весть о смерти Дмитрия не принесла облегчения. Она принесла леденящий, всепоглощающий ужас. Марина рыдала не от горя, а от осознания чудовищной цены. Цены ее глупого желания, за которым потянулась цепь событий, словно костяшки домино, до самого этого жуткого финала в холодном гараже. «Приворот закончился только со смертью, — пронеслось в голове. — Его или моей?» Но она была жива. Жива и пуста.
Оказалось, что наследовать было нечего. Только долги. Долги, которые, как черви, вылезли из-под красивой оболочки былой жизни. Пришлось продавать все. И ту самую трехкомнатные хоромы, и машины, и даже подарки — те самые шубки и браслеты, которые теперь казались не украшениями, а оплатой за перенесенные унижения. Деньги ушли на погашение счетов. В двадцать восемь лет Марина осталась с родителями в их старенькой «двушке» на окраине, с разбитым здоровьем и чувством вины, которое глухо тлело внутри, как невынутая заноза.
Нужно было жить дальше. Хотя бы из уважения к родителям, которые, постарев за последний год на десятилетие, смотрели на нее с молчаливой болью. Ни образования, ни опыта. В ее трудовой книжке была пустота. Она отправила резюме на десяток вакансий «без опыта». Офис-менеджер, секретарь, оператор. Ее пригласили на собеседование в небольшую, но солидную строительную компанию «Утес». Здание было новым, стеклянным, полным людей с деловыми лицами.
Собеседование прошло в нервной, вежливой атмосфере. Женщина из отдела кадров, представившаяся Анной Викторовной, внимательно просматривала ее скудное резюме.
— Вы понимаете, что работа требует внимательности и усидчивости? Часто приходится работать с документами, — говорила она.
— Да, я готова учиться, — отвечала Марина, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она чувствовала себя голой и беспомощной.
— Что ж, всех кандидатов мы проверим до конца недели, на следующей примем решение, — подытожила Анна Викторовна, вставая. — Я провожу вас, у нас легко заблудиться.
Марина шла по светлому, длинному коридору, чувствуя, как с плеч понемногу спадает напряжение. Получится или нет — не так важно. Важно, что она смогла сюда прийти, смогла говорить. Это была маленькая победа. Она достала телефон из сумки, чтобы посмотреть время. В этот момент, повернув за угол, она впечаталась во что-то твердое и теплое.
От неожиданности она ахнула. Тефон выскользнул из пальцев и со звонком упал на полированный пол.
— Ой, простите, я не заметил!
Мужской голос прозвучал одновременно с шумом в ушах. Марина инстинктивно наклонилась, чтобы поднять телефон, и ее рука встретилась с рукой незнакомца. Легкое, мимолетное прикосновение.
И вдруг мир сузился до точки. Звон в ушах стал оглушительным. Не боль, не испуг — что-то другое. Щемящее, глубокое, выворачивающее душу наизнанку. Она вспомнила. Не образ, а ощущение. Тепла. Безопасности. Запах старой бумаги и яблок, которого здесь не могло быть. Она подняла глаза.
Перед ней, уже держа в руке ее телефон, стоял мужчина. Высокий, в темном, идеально сидящем костюме, но без галстука. У него были… да, те самые, слегка торчащие уши, которые теперь не казались смешными, а лишь добавляли лицу открытости. И глубокие серые глаза, очень внимательные и спокойные. На нем не было очков.
— Кажется, все в порядке, экран цел, — вежливо сказал он, протягивая телефон. Его взгляд встретился с ее взглядом, и в его глазах мелькнуло легкое, едва уловимое замешательство, будто и он что-то почувствовал.
Марина не могла пошевелиться. Она смотрела на него, и перед ее внутренним взором, как вспышка, пронеслась та же сцена десять лет назад. Институтский коридор. Она, спешащая на пару, вылетает из-за угла. Столкновение. Выпавший телефон. И тот же голос: «Прости, не заметил». И та же, едва уловимая, кольнувшая тогда в сердце искра, которую она проигнорировала. Тогда он был в помятом свитере, с рюкзаком за спиной, и за толстыми стеклами очков прятался этот же самый, спокойный и умный взгляд.
— Сергей Юрьевич! — встрепенулась позади Анна Викторовна. — Всё хорошо? Вы не ушиблись?
— Добрый день, Анна Викторовна. Да, всё в порядке, — мужчина легко улыбнулся, еще раз кивнул Марине извиняющимся жестом и, сделав шаг в сторону, пошел дальше по коридору. Его движения были уверенными и быстрыми.
Марина стояла, как вкопанная, сжимая в потной ладони телефон.
— Сергей Юрьевич — наш директор, — пояснила Анна Викторовна, продолжая путь. Голос ее звучал уже иначе — с оттенком почтительного восхищения. — Замечательный человек. Строгий, но справедливый. И прекрасный семьянин, между прочим. Двое детей. Поэтому у нас в компании такой основательный подход к социальной поддержке. Путёвки детям, подарки… Я, пожалуй, добавлю это в описание вакансии, раз уж мы заговорили. Всё же, семейные ценности важны.
Марина машинально кивала, стараясь уловить смысл слов. «Прекрасный семьянин. Двое детей». Каждое слово входило в сознание, как игла. Она видела, как он скрылся за дверью в конце коридора. Дверь закрылась.
В ушах снова зазвучал, на этот раз ясно и неумолимо, низкий голос старухи: «Встретишь ты его случайно. Будет он тогда не красив, не богат, но счастье тебе потом принесет».
Он был и некрасив, и небогат. Тогда. А теперь… Теперь он был директором. И у него была семья. Двое детей. Всё, что могло бы быть у нее, если бы… Если бы она когда-то просто ответила на улыбку того неловкого студента. Если бы ее сердце тогда не было ослеплено блеском чужой машины и чужой улыбки.
Анна Викторовна проводила ее до выхода, еще раз улыбнулась и пожелала удачи. Марина вышла на улицу. Яркое солнце ударило в глаза. Она прислонилась к прохладной стене здания, чувствуя, как подкашиваются ноги. Не от горя, не от отчаяния. От ошеломляющей, горькой ясности. Это была не просто встреча. Это была точка, поставленная судьбой. Жизнь показала ей альтернативную реальность, ту самую, что была ей предначертана. И тут же захлопнула перед ее носом дверь.
Через неделю ей позвонили. Вежливый, сочувственный голос Анны Викторовны сообщил, что на должность офис-менеджера выбрали другую кандидатуру, с опытом работы. Марина поблагодарила и положила трубку. Что ж. Начало новой жизни пришлось отложить. Или начать его совсем с другой страницы. Туда, где не было ни Димы, ни старухи, ни призрака упущенного счастья в сером костюме. Туда, где ей предстояло жить с единственной правдой: сделанного назад не воротишь.
Отказ из компании «Утес» не стал ударом. Скорее, ожидаемым итогом. Марина положила телефон на стол и долго сидела, глядя в окно. За окном шел мелкий, скучный дождь, превращая двор в серую акварель. Внутри была такая же тихая, промозглая сырость.
Она поднялась и начала механически убираться в своей старой комнате, которую почти не покидала последние месяцы. Руки сами находили дело — стереть пыль, переложить книги, разобрать папку со старыми документами. Среди справок и тетрадок из института ее пальцы наткнулись на что-то жесткое. Маленький, пожелтевший от времени клочок бумаги, вырванный из телефонного блокнота. На нем кривым, торопливым почерком ее матери был выведен адрес. Улица, дом, квартира. Тот самый адрес на окраине города.
Марина замерла, держа в пальцах этот бумажный осколок прошлого. Он был материален. Осязаем. Не сон и не больное воображение. Вот он, физический след того рокового решения. Она вспомнила, как подслушала тот разговор матери с подругой, как потом тайком переписала адрес для себя. Кажется, мать так и не поехала. А она поехала. И жизнь покатилась под откос.
Она не верила, что старуха украла ее счастье и подарила кому-то другому. Это было слишком просто. Слишком удобно — свалить все на колдовство. Нет. Старуха лишь показала карту, на которой были две дороги. Яркая, накатанная, усыпанная блестками — и узкая, неприметная тропинка, уходящая в туман. Марина, ослепленная блеском, сама, своими ногами, выбрала первую. И шла по ней, не глядя по сторонам, пока не уперлась в глухую, темную стену.
Она спустилась на кухню, где в углу стояла небольшая печь. Родители сохранили ее для уюта. Марина разожгла огонь, наблюдая, как весело вспыхивают и трещат сухие щепки. Пламя было живым и теплым. Она развернула бумажку, еще раз прочитала кривые строчки. Адрес, который привел ее к Диме. К синякам. К пустоте. К случайной встрече в светлом коридоре, которая ударила больнее любого кулака.
Она протянула руку и бросила бумажку в огонь. Край тут же почернел, свернулся, и яркий язык пламени жадно лизнул хрупкий листок. Через секунду от него остался пепел, подхваченный тягой и унесенный в темную трубу. Сделанного не воротишь. Но можно перестать хранить инструкцию к собственной погибели.
Мать, вошедшая на кухню, увидела ее у печи.
— Кочегаришь? Хорошо, что огонь развела, сыровато сегодня.
— Да, — тихо ответила Марина. — Мам… Я, наверное, пойду на курсы. Компьютерные или бухгалтерские. Надо же с чего-то начинать.
Мать внимательно посмотрела на нее, и в ее глазах, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на надежду.
— Правильно, дочка. Надо. Отец поможет, если что.
Марина кивнула. Она не ждала счастливого финала. Не ждала, что встретит принца или разбогатеет. Она просто поняла, что нужно учиться дышать заново. Жить в этой тишине, с этой правдой. Правдой о том, что она когда-то променяла возможность на верность. Возможность быть любимой и счастливой — на верность призраку, которого сама же и создала.
Иногда, глубокой ночью, когда в доме стояла полная тишина, ей чудился тихий звук. Не смех и не плач. Что-то среднее. Горький, едва уловимый вздох той самой семнадцатилетней девочки с торчащими ушами и в немодных очках, которой она когда-то не ответила на улыбку. Та девочка осталась там, в прошлом, навсегда. А она, взрослая, израненная женщина, должна была идти дальше. Не по яркой дороге. По простой, человеческой тропе. Шаг за шагом.
Жизнь еще могла наладиться. Но тот, другой путь — путь сердца, путь того самого «другого по судьбе» — был навсегда закрыт. И теперь ей предстояло идти по своему, единственно оставшемуся, пути, неся в памяти слова, ставшие ее единственным и самым страшным пророчеством: сделанного назад не воротишь. Помни об этом.