Выписка из ЕГРН лежала в верхнем ящике комода, под стопкой полотенец. Я знала каждую букву в этом документе, хотя доставала его всего один раз за три года. Кадастровый номер, площадь участка, имя собственника. Моё имя.
Я задвинула ящик. Сегодня эта бумага может понадобиться. А может, и нет. Всё зависело от того, как пройдет вечер.
— Ева, ты скоро? Мама уже три раза звонила! — голос Романа из коридора звучал нервно. Он всегда нервничал перед встречами с Жанной Степановной. Превращался из взрослого тридцатипятилетнего мужчины в напуганного мальчика, который боится получить двойку.
Я поправила прическу перед зеркалом. Тридцать четыре года. Флорист с десятилетним стажем. Руки в мелких царапинах от шипов роз — издержки профессии. Взгляд уставший. Слишком много работы в последнее время, слишком много попыток заткнуть финансовые дыры, которые создавал Роман.
— Иду, — отозвалась я, беря со стола тяжелую коробку.
Внутри лежал не просто подарок. Там была моя гордость — эксклюзивная флорариум-композиция с редкими орхидеями, которую я собирала три ночи подряд, плюс сертификат в лучший спа-салон Тюмени. На этот сертификат ушла вся моя премия за свадебный сезон.
Мы вышли в прохладный осенний вечер. Роман суетился вокруг машины, протирая фары салфеткой.
— Слушай, а букет ты взяла? Тот, огромный, который мама просила?
— Рома, я везу композицию. Она стоит как три таких букета. И она живая, будет радовать год.
Муж поморщился, садясь за руль.
— Ты же знаешь маму. Ей нужен масштаб. Чтоб дорого-богато. Чтоб соседка тетя Люба от зависти лопнула. А этот твой... аквариум с травой... Ну, не знаю.
Я промолчала. Спорить было бесполезно. За семь лет брака я выучила: для Жанны Степановны существует только два мнения — её и неправильное. И два вида людей — «элита» (куда она причисляла себя, бывшего бухгалтера ЖЭКа) и «обслуга». Я, по её классификации, застряла где-то посередине, ближе к обслуге.
Ресторан «Империал» встретил нас блеском хрусталя и гулом голосов. Юбилей — 60 лет. Жанна Степановна готовилась к этому дню как к коронации. Двадцать гостей: нужная родня, полезные знакомые, пара подруг для свиты.
Свекровь восседала во главе стола в платье с пайетками, которое опасно натягивалось на боках. Прическа — монументальная башня, залитая лаком так, что выдержала бы ураган.
— А вот и опоздавшие! — провозгласила она громко, вместо приветствия. — Сын, ну ладно эта копуша, но ты-то? Я же просила приехать пораньше, проверить рассадку!
— Прости, мам, пробки на Республики, — пробормотал Рома, чмокая её в напудренную щеку.
Я подошла следом.
— С днем рождения, Жанна Степановна. Вы прекрасно выглядите.
Она смерила меня взглядом с головы до ног. Уголок губ дернулся.
— Спасибо, Ева. Могла бы и поярче одеться. Всё в своих серых балахонах. Ну, садитесь, чего встали.
Стол ломился. Заливное, нарезки, салаты. Официанты как раз вносили горячее — жаркое в горшочках, источающее аромат чеснока и мяса. Но кусок в горло не лез. Я чувствовала напряжение, висящее в воздухе.
Знаете это чувство, когда воздух густеет перед грозой? Когда птицы замолкают, а кожа покрывается мурашками, хотя ветра ещё нет? Вот так я чувствовала себя на каждом семейном ужине. Но сегодня барометр показывал ураган.
Первый час прошел относительно спокойно. Гости произносили тосты, восхваляли «мудрость», «красоту» и «хозяйственность» именинницы. Жанна Степановна сияла, благосклонно кивая. Роман пил больше обычного, видимо, снимая стресс.
Очередь дошла до подарков.
Золовка, Света, подарила мультиварку. Дешевую, по акции, я видела такие в супермаркете. Но Света преподнесла её как чудо техники.
— Ой, спасибо, доченька! — расплылась свекровь. — Какая нужная вещь! А то моя старая совсем плоха.
Тетка Романа подарила комплект постельного белья. Тоже «восторг» и «как ты угадала».
Настала наша очередь. Роман подтолкнул меня локтем.
— Давай ты. Ты же выбирала.
Я встала. В зале повисла тишина. Двадцать пар глаз уставились на меня. Я взяла коробку.
— Жанна Степановна, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы с Ромой долго думали, чем вас порадовать. Вы много сил отдаете семье, даче, заботам. Мы решили, что вам пора отдохнуть.
Я открыла коробку. Стеклянные грани флорариума блеснули в свете люстр. Внутри, среди мха и камней, цвели редкие черные орхидеи. Рядом лежал конверт с сертификатом.
— Это авторская композиция, — продолжила я. — А здесь — полный день в спа-салоне «Эдем». Массаж, процедуры, отдых...
Я протянула подарок. Жанна Степановна не спешила его брать. Она прищурилась, глядя в стеклянный куб. Потом перевела взгляд на конверт.
— Трава? — громко спросила она.
Кто-то из гостей хихикнул.
— Это орхидеи, — тихо поправила я. — Редкий сорт.
— И бумажка в баню? — она взяла конверт двумя пальцами, словно он был заразным, и брезгливо потрясла им. — Ева, у меня юбилей. Шестьдесят лет. А ты мне даришь... веник и помывку?
— Это элитный спа... — начал было Роман, но мать зыркнула на него так, что он поперхнулся вином.
— Молчи, Рома! Я знаю, чья это идея. Ты бы матери плазму купил или путевку в санаторий. А эта... — она повернулась ко мне, и её лицо пошло красными пятнами. — Решила сэкономить на свекрови? Конечно, зачем тратиться? Сама-то небось на свои цветы все деньги спускаешь.
— Жанна Степановна, этот подарок стоит...
— Да мне плевать, сколько он стоит! — взвизгнула она. — Мне нужно уважение! А не подачки!
И тут случилось то, чего я не ожидала. Она размахнулась и швырнула мой флорариум на пол.
Звон разбитого стекла показался мне оглушительным. Осколки разлетелись по паркету. Черная орхидея, сломанная, лежала в куче земли у ног золовки.
— Мама! — ахнула Света.
В зале повисла та самая тишина. Гробовая. Слышно было только, как жужжит кондиционер.
— Чтоб глаза мои этого не видели, — прошипела свекровь, тяжело дыша. — Нищебродка. Пришла в нашу семью с одним чемоданом, живешь в квартире моего сына, ешь наш хлеб, а на юбилей даришь мусор!
Я посмотрела на Романа. Он сидел, опустив голову, и ковырял вилкой скатерть. Он не встал. Не сказал ни слова. Не закрыл мне рот рукой, не вывел мать проветриться. Он просто... исчез. Слился с мебелью.
В этот момент внутри меня что-то щелкнуло. Не обида. Не боль. А холодное, кристаллическое спокойствие. Как лед.
— Нищебродка, значит? — переспросила я. Мой голос звучал на удивление твердо.
— А кто ты? — свекровь уперла руки в бока, чувствуя поддержку молчаливой толпы. — Голь перекатная. Если бы не Рома, жила бы в общаге. У тебя же за душой ни гроша, ни угла!
Я медленно наклонилась, подняла с пола конверт с сертификатом. Отряхнула его. Стекло хрустело под подошвами моих туфель.
— Вы правы, Жанна Степановна. Подарок действительно неудачный. Забираю.
Я положила конверт в сумочку.
— И, кстати, насчет «угла» и «нашего хлеба», — я обвела взглядом гостей, задерживаясь на Романе. — Рома, ты не хочешь ничего рассказать маме? Про три года назад? Про тот кредит?
Роман побелел. Он поднял на меня глаза, полные ужаса.
— Ева, не надо... — прошептал он одними губами.
— Что? Какой кредит? — свекровь нахмурилась, переводя взгляд с сына на меня. — О чем она говорит?
— О вашей любимой даче, Жанна Степановна. О том самом «родовом гнезде» в Патрушево, где вы планируете завтра продолжить банкет.
— Причем тут дача? — она фыркнула. — Дача моя.
— Вы уверены?
Я достала телефон.
— Рома, — я улыбнулась, но муж вжался в стул. — Рома забыл вам сказать, что три года назад он проиграл крупную сумму на ставках. И заложил вашу дачу. Под огромные проценты. И когда пришли коллекторы...
— Что?! — Жанна Степановна схватилась за сердце, но это было скорее театрально. Она не верила. — Рома, что она несет?!
— Мам, я... я хотел отыграться... — промямлил Роман.
— ...И тогда, — перебила я, — чтобы вы не остались на улице, «нищебродка» Ева продала свою долю в родительской квартире в Ишиме. Взяла свои накопления. И выкупила долг.
Я сделала паузу.
— Только Рома не сказал вам главного. Сделка была оформлена официально. Через куплю-продажу. Чтобы коллекторы больше не могли претендовать на имущество.
Я увидела, как осознание медленно доходит до неё. Как расширяются её глаза под слоем туши.
— Вы хотите сказать... — просипела она.
— Я хочу сказать, Жанна Степановна, что хозяйка дачи — я. И документы на неё лежат у меня дома. В том самом комоде, который вы называете «рухлядью».
Гости замерли. Даже официант с подносом остановился у двери.
— Врешь, — выдохнула свекровь, но в её голосе уже звенел страх. — Рома, скажи ей! Скажи, что она врет!
Роман молчал. Он был красный как рак и боялся поднять глаза.
— Ну что ж, — я застегнула сумочку. — Раз подарок вам не понравился, я поеду. А вы празднуйте. Только ключи от дачи, Рома, дай мне.
— Зачем? — пискнул муж.
— Затем, что я еду туда. Проверить свое имущество. И подумать, пускать ли туда завтра посторонних людей.
Я протянула руку.
Ключи звякнули о мою ладонь. Рука Романа дрожала так сильно, что он едва не выронил брелок. В его глазах плескалась смесь паники и детской обиды: мол, как ты могла, мы же одна команда? Но я знала: нет никакой команды. Есть только он и его мама. И есть я — дойная корова, которая вдруг взбрыкнула.
— Ева, ты всё портишь! — зашипела Света, вскакивая со своего места. — У мамы давление!
— Таблетки у неё в сумочке, — бросила я через плечо, направляясь к выходу. — А у меня — документы на собственность.
Я вышла из душного зала в прохладу вечера. Сердце колотилось где-то в горле, отдавая ударами в виски. Мне было страшно? Безумно. Три года я молчала. Три года я хранила этот секрет, позволяя свекрови называть дачу «своей», сажать там свои гортензии и командовать парадом. Я жалела их. Жалела Рому, который умолял: «Не говори маме, её удар хватит, я всё верну».
Он ничего не вернул. Ни копейки.
Я села в машину. Хорошо, что приехала на своей старенькой «Тойоте». Мотор зарычал, и я выехала с парковки, оставив позади сияющий огнями «Империал».
Дорога до Патрушево заняла двадцать минут. За это время телефон звонил раз сорок. «Любимый», «Свекровь», «Света». Я поставила на беззвучный. Мне нужно было время. И мне нужна была моя территория.
Дача встретила меня темнотой. Двухэтажный дом из бруса, баня, ухоженный газон — гордость Жанны Степановны. Я открыла ворота своим ключом. Загнала машину во двор. И первым делом закрыла ворота на массивный засов изнутри. Потом прошла к калитке и защёлкнула замок.
Только теперь я выдохнула.
Я вошла в дом. Пахло деревом и лавандой — везде были разложены саше свекрови. На вешалке висела её садовая куртка. На столе — её кружка с надписью «Лучшая бабушка» (хотя внуков от Светы она видела раз в полгода). Весь этот дом кричал о том, что она здесь хозяйка.
Но юридически здесь хозяйкой была я.
Я включила свет в гостиной и села на диван. В голове прокручивалась сцена в ресторане. Как она швырнула мои орхидеи. «Нищебродка».
Знаете, что самое обидное? Я ведь любила эту дачу. Я вложила в неё не только деньги от продажи родительской квартиры, но и душу. Я планировала здесь клумбы, я выбирала шторы, я оплачивала проведение газа. А Жанна Степановна просто... присвоила это. Как присвоила моего мужа, моё время и мои нервы.
Тишину разорвал свет фар, резанувший по окнам. К воротам подъехала машина. Следом вторая.
Началось.
Я не стала выходить. Просто подошла к окну. У ворот стоял черный внедорожник деверя (мужа Светы) и такси. Из машин высыпала вся честная компания: Роман, Света, её муж Коля и, конечно, Жанна Степановна.
Свекровь подлетела к калитке и начала яростно дергать ручку.
— Ева! Открывай немедленно! — её визг, казалось, пробивал стеклопакеты. — Ты не имеешь права! Это мой дом!
Я вышла на крыльцо, но к воротам подходить не стала. Остановилась на безопасном расстоянии.
— Ева! — Роман прижался лицом к прутьям забора. — Ева, пожалуйста, прекрати этот цирк! Маме плохо! Пусти нас!
— Рома, — сказала я громко. — Это не цирк. Это частная собственность. И я не приглашала гостей.
— Какая к чёрту собственность?! — заорала свекровь. — Ты мошенница! Ты обманула моего сына! Ты подсунула ему какие-то бумаги! Я подам в суд! Я тебя посажу!
Это была первая волна. Отрицание и угрозы. Они всегда начинают с этого.
— Жанна Степановна, — спокойно ответила я. — Сделка была три года назад. У нотариуса. В присутствии Романа. Он был в здравом уме. Деньги пошли на погашение ЕГО долгов. У меня есть все выписки. Хотите вызвать полицию? Давайте. Я с удовольствием покажу им документы. И расскажу, откуда взялись долги вашего идеального сына.
Свекровь задохнулась от ярости. Она повернулась к Роману и влепила ему пощёчину. Звонкую, от души.
— Это правда?! Ты проиграл дом?!
— Мам, я... я хотел как лучше... — заскулил Роман, держась за щеку.
— Идиот! — рявкнула она и снова повернулась ко мне. — Послушай меня, девочка. Мне плевать на твои бумажки. Я строила этот дом десять лет! Я вложила сюда душу! Открывай, или Коля сейчас сломает замок!
Коля, муж золовки, детина под два метра, нерешительно переступил с ноги на ногу.
— Жанна Степановна, ну ломать — это статья... — протянул он. — Если доки на неё, то это проникновение.
— Ты мужик или тряпка?! — взвилась свекровь. — Ломай! Я разрешаю!
— Коля, — сказала я, доставая телефон. — Я снимаю. И я уже набрала 112. Один удар по замку — и ты поедешь в отделение. У тебя, кажется, условный срок еще не закончился?
Коля отступил от калитки как от огня.
— Не, Жанна Степановна, я пас. Сами разбирайтесь.
Вторая волна — атака — разбилась о скалы реальности. Свекровь поняла, что силой не взять. Она пошатнулась, схватилась за сердце (на этот раз, кажется, по-настоящему) и повисла на руке у дочери.
— Мамочка! — запричитала Света. — Ева, ты убийца! Ты хочешь её смерти?
Наступила третья волна. Торг и манипуляции.
Жанна Степановна сменила тон. Истеричный визг перешел в страдальческий шёпот, рассчитанный на то, чтобы у меня проснулась совесть.
— Евочка... — прохрипела она. — Ну зачем ты так? Мы же семья. Ну, погорячилась я в ресторане. Ну, характер у меня такой. Но завтра же люди приедут. Юбилей... Шашлыки заказаны, кейтеринг оплачен. Куда я гостей поведу? В квартиру? В тесноту?
— Это ваши проблемы, — отрезала я.
— Доченька, — она подошла к забору вплотную. В свете уличного фонаря её лицо с потекшей тушью выглядело жутковато. — Не позорь меня перед людьми. Дай нам провести праздник. А потом... потом разберемся. Я тебе даже денег дам. Постепенно. Выкупим мы у тебя эту дачу.
— Выкупите? — я усмехнулась. — На какие деньги? Рома в долгах, Света не работает, а вашей пенсии хватит только на коммуналку этого дома.
— Рома устроится на вторую работу! — пообещала она. — Рома, скажи ей!
Роман поднял на меня взгляд побитой собаки.
— Ев, ну правда. Давай завтра отпразднуем, а? Мама извинится. Мам, извинись.
— Я? — свекровь дернулась, но, увидев моё лицо, выдавила: — Ну извини. Прости, что назвала нищебродкой. Я была на эмоциях.
Я смотрела на них и не чувствовала ничего, кроме брезгливости. Три года я ждала этого «извини». Думала, что если буду хорошей, удобной, послушной — меня оценят. А оказалось, что меня ценят только тогда, когда я держу их за горло документами на собственность.
— Нет, — сказала я.
— Что «нет»? — не поняла свекровь.
— Праздника здесь не будет. Завтра утром я меняю замки. А к понедельнику жду, чтобы вы вывезли свои личные вещи.
— Ты не посмеешь! — взвизгнула Света.
— Посмею. И вот еще что. Рома, — я посмотрела на мужа. — Домой не приезжай. Я соберу твои вещи и выставлю курьером к маме. Ключи от квартиры положи в почтовый ящик.
— Ты меня выгоняешь? — его голос дрогнул. — Из-за дачи?
— Не из-за дачи, Рома. А из-за того, что когда твоя мать назвала меня нищебродкой и швырнула мой подарок, ты сидел и молчал. Ты выбрал сторону. Теперь живи на ней.
Я развернулась и пошла к дому.
— Стерва! — неслось мне в спину. — Тварь неблагодарная! Будь ты проклята со своей дачей! Я всем расскажу, какая ты дрянь!
Я захлопнула входную дверь и закрыла её на два оборота. Звуки истерики снаружи стали глуше. Я прислонилась спиной к двери и сползла на пол.
Ноги дрожали. Меня трясло так, что зубы стучали. Адреналин отступал, уступая место опустошению. Я сидела в пустом чужом доме (который по документам был моим) и понимала: это конец. Конец браку, конец «семье», конец привычной жизни.
Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и боли, зарождалось новое чувство. Свобода.
В кармане завибрировал телефон. Сообщение. Не от Ромы. От банка.
«Платеж по ипотеке за квартиру списан».
Я горько усмехнулась. Квартира, в которой мы жили, была куплена мной до брака, в ипотеку. Рома платил только коммуналку и продукты, а я тянула платежи. И дачу я выкупила. И свадьбу оплачивала я.
«Нищебродка», — прошептала я в тишину дома. — Ну-ну.
Снаружи послышался звук отъезжающих машин. Они уехали. Но я знала: это только передышка. Завтра они вернутся. И Жанна Степановна так просто не сдастся. Она привыкла побеждать.
Я встала, прошла на кухню и налила себе воды. Руки всё еще дрожали. На столе я заметила папку с документами. Свекровь вела бухгалтерию СНТ (она была казначеем). Папка была приоткрыта.
Я машинально открыла её. Просто чтобы отвлечься.
И замерла.
Сверху лежал свежий протокол собрания. «Сбор целевых взносов на газификацию новой улицы». Сумма — полтора миллиона рублей. Внизу подпись казначея — Ж.С. Воронова.
А под ним лежал другой документ. Странный. Договор займа на ту же сумму. Между Вороновой Ж.С. и... неким ИП «СтройМастер».
Я флорист, а не бухгалтер, но цифры люблю. Я начала листать дальше. Чеки, квитанции, выписки. Чем больше я смотрела, тем выше поднимались мои брови.
Дача была оформлена на меня. Но Жанна Степановна вела здесь дела СНТ. И судя по этим бумагам, деньги дачников уходили совсем не на трубы и дороги.
Они уходили на погашение старых кредитов Романа. Тех самых, о которых он клялся, что закрыл их сам.
— Ого, — сказала я вслух.
Оказывается, мой муж не просто игроман. Он еще и тянул деньги из матери, а она, чтобы спасти сыночку, запустила руку в общую кассу поселка.
В дверь снова постучали. На этот раз — тихо, вкрадчиво. Не ворота, а сама входная дверь дома.
Я вздрогнула. Как они прошли через калитку? Я же закрыла!
— Ева, открой, — голос Романа. — Я перелез через забор. Нам надо поговорить. Ты не всё знаешь.
Я посмотрела на папку с компроматом на столе. Потом на дверь.
— Уходи, Рома. Я вызываю полицию.
— Не вызовешь, — его голос стал жестким, таким я его не слышала никогда. — Потому что если ты сейчас не откроешь, я сожгу этот дом. Вместе с тобой. Мне терять нечего, Ева. Коллекторы снова звонили.
Я почувствовала запах дыма.
Запах гари стал отчётливее. Это был не запах костра или шашлыка — так пахнет беда. Едкий, химический запах горящего пластика и старого дерева.
Я схватила папку со стола. Руки тряслись, но мозг работал с пугающей ясностью. Рома не блефовал. Игроманы в стадии отчаяния способны на всё. Он понимал: если я завтра поменяю замки, он потеряет доступ к «кормушке» матери, а значит — коллекторы доберутся до него. Ему проще уничтожить всё, списав на «случайный пожар», чем отдать мне.
Я метнулась к окну. В отблесках уличного фонаря я увидела его. Роман стоял на крыльце и поливал жидкостью для розжига мой любимый плетёный диванчик на веранде.
— Рома, стой! — закричала я, стуча в стекло.
Он поднял голову. Глаза безумные, пустые. Чиркнула зажигалка. Пламя мгновенно охватило подушки. Огонь лизнул деревянные перила. Старое сухое дерево вспыхнуло как спичка.
Паника ударила в грудь. Выход через дверь был отрезан огнём. Я бросилась к заднему входу, через кухню. Схватила ключи, телефон и ту самую папку.
Вывалилась на задний двор, в холодную мокрую траву. Дышать было тяжело. Сквозь темноту я видела, как пламя начинает пожирать веранду.
— Гори оно всё синим пламенем! — истерично хохотал Роман, бегая вокруг дома. — Нет дачи — нет проблем!
Я набрала 112. Пальцы соскальзывали с экрана.
— Пожар! Патрушево, Лесная, 15! Здесь поджог!
И тут ворота распахнулись. Я забыла, что закрыла их только на засов, а Рома перелез через забор и, видимо, открыл их для... Для кого?
Во двор влетел черный внедорожник деверя. Из него выскочила Жанна Степановна. Видимо, они не уехали далеко, караулили за углом, ожидая, что я сдамся.
— Рома! Ты что творишь, идиот?! — её визг перекрыл треск огня.
Она увидела горящую веранду и застыла. Её лицо, освещённое пламенем, перекосило от ужаса. Это горел не просто дом. Горел её статус. Горела её «империя».
— Туши! Коля, туши! — заорала она, кидаясь к колодцу.
Коля, муж золовки, выскочил из машины с огнетушителем. Следом выбежала Света. Началась суматоха. Рома стоял в стороне и смотрел на огонь, как заворожённый.
Я стояла у яблони, прижимая к груди папку. Мне было не жалко дом. Мне было страшно от того, в каком аду я жила семь лет и не замечала этого.
Где-то вдалеке завыли сирены. Соседи не спали.
Огонь удалось сбить до приезда пожарных — Коля оказался расторопным, да и дождь, начавшийся так вовремя, помог. Пострадала только веранда и часть обшивки. Но спектакль только начинался.
Во двор вбежали двое полицейских и пожарный расчет.
— Кто поджёг? — сурово спросил старший лейтенант, освещая фонариком закопчённую стену.
— Это... проводка! — быстро выпалила Жанна Степановна, заслоняя собой сына. — Старая проводка! Замкнуло! Правда, Ромочка?
Роман молчал, трясясь мелкой дрожью.
— Проводка? — переспросил полицейский, принюхиваясь. — А пахнет розжигом. И канистра вон валяется.
— Это для мангала! — Жанна Степановна перешла в наступление. — Мы шашлыки жарили! Несчастный случай! Претензий не имеем! Я хозяйка!
— Вы хозяйка? — лейтенант достал блокнот.
— Нет, — я вышла из тени яблони. Мой голос звучал тихо, но в наступившей тишине его услышали все. — Хозяйка — я. И это был поджог.
Свекровь резко обернулась. В её глазах я увидела чистую ненависть.
— Заткнись, — прошипела она одними губами. — Заткнись, или я тебя уничтожу.
— Вы уже попытались, — я подошла ближе, к свету фар полицейской машины. — Товарищ лейтенант, мой муж, Роман Воронов, совершил поджог. Мотив — месть за то, что я отказалась отдать им дом. И у меня есть свидетель — вы, Жанна Степановна. Вы же видели, как он стоял с зажигалкой.
— Ты бредишь! — взвизгнула свекровь. — Рома спасал дом! Он герой! А ты... ты сама подожгла! Чтобы страховку получить! Товарищ полицейский, она сумасшедшая!
— Страховку? — я усмехнулась. — Жанна Степановна, вы, кажется, забыли. Я не нуждаюсь в деньгах так, как вы. Особенно в тех, которые вы украли у своих соседей.
Я подняла папку.
— Что это? — свекровь побледнела так, что стала похожа на привидение.
— Это ваша «черная бухгалтерия», Жанна Степановна. Протоколы, чеки, договоры займа на липовые фирмы. Полтора миллиона рублей взносов членов СНТ, которые пошли на оплату игровых долгов вашего сына.
Роман издал странный звук, похожий на всхлип, и осел на мокрую траву. Света закрыла рот рукой. Коля начал медленно пятиться к машине.
— Отдай, — прохрипела свекровь. Она сделала шаг ко мне, протягивая руки с хищными, скрюченными пальцами. — Отдай сейчас же! Это документы СНТ! Ты воровка!
— Гражданка, стоять! — полицейский преградил ей путь. — Какие документы? О чем речь?
— О хищении в особо крупных размерах, — я протянула папку лейтенанту. — Здесь всё. Даты совпадают с датами платежей по кредитам Романа. Я думаю, прокуратуре будет очень интересно узнать, почему дорога в посёлке не ремонтировалась три года, а у Романа вдруг закрывались долги в микрозаймах.
Жанна Степановна рухнула на колени. Не театрально, как в ресторане. А по-настоящему. Ноги просто отказали ей.
— Ева... — прошептала она. — Не надо. Посадят ведь. Меня посадят... Я же старая...
— Надо было думать об этом, когда вы называли меня нищебродкой, — сказала я. — Когда заставляли меня чувствовать себя ничтожеством в собственном доме. Когда покрывали игромана и вора.
— Я мать! — взвыла она, размазывая тушь по щекам. — Я спасала сына!
— А я спасаю себя.
Полицейский листал папку, светя фонариком. Его брови ползли вверх.
— Ну, граждане... Тут, похоже, полный букет. Поджог, мошенничество, растрата. Проедемте в отделение. Все.
Романа увели в наручниках. Он даже не сопротивлялся, шел как зомби. Свекровь пришлось поднимать под руки — у неё началась настоящая истерика. Она проклинала меня, потом умоляла, потом снова проклинала. Света пыталась что-то кричать про адвокатов, но Коля уже завел мотор и, кажется, планировал уехать один, подальше от сумасшедшей семейки.
Я осталась стоять у калитки. Дождь усилился, смывая копоть с веранды. Полицейский «УАЗик» увез моё прошлое.
Знаете, о чём я думала в тот момент? Не о победе. И не о мести. Я думала о цветах. О том, что орхидеи, которые разбила свекровь, очень живучие. Если пересадить корни, они могут дать новые побеги.
Прошло полгода.
Я стояла у витрины своей студии «Новая Флора». Вывеску мы повесили только вчера. Деньги от продажи дачи (да, я её продала, не смогла там находиться) пошли на аренду помещения в центре и закупку оборудования.
Звонок над дверью звякнул.
— Ева Александровна, к вам посетитель, — позвала помощница.
Я обернулась. На пороге стояла Света. Похудевшая, без привычного гонора. В дешевом пуховике.
— Привет, — сказала она, не глядя мне в глаза.
— Привет. Цветы купить?
— Нет. Я... сказать хотела. Маме условно дали. Три года. И штраф огромный. Мы квартиру продаем, чтобы выплатить СНТ.
Я кивнула. Я знала. Следователь держал меня в курсе. Роман получил реальный срок — два года колонии-поселения. Поджог плюс старые грехи с мошенничеством вскрылись.
— Тяжело нам, — вздохнула Света. — Коля ушел. Сказал, не хочет с уголовниками родниться. Мама плачет целыми днями. Тебя вспоминает.
— Надеюсь, недобрым словом? — усмехнулась я, подрезая стебли гортензий.
— Говорит... говорит, что ты сильная оказалась. Что она дура была. Не ту невестку гнобила.
— Поздно, Света.
— Я знаю. Я просто... — она помялась. — У Ромки день рождения скоро. Передачу собрать надо. Может, поможешь? Ну, по-человечески? Всё-таки семь лет вместе...
Я положила секатор на стол. Посмотрела на Свету. На её жалкое лицо, на протянутую руку, привыкшую только брать.
Семь лет я бы бросилась помогать. Собирала бы сумки, жалела, искала оправдания. Но та Ева сгорела той ночью на веранде.
— Нет, — сказала я спокойно. — У меня новая жизнь. И в ней нет места ни Роме, ни его передачам.
— Жестокая ты стала, — зло бросила золовка. — Богатая, деловая. А души в тебе не осталось.
— Осталась, Света. Просто теперь она принадлежит мне. А не вам.
Я открыла дверь, впуская морозный воздух и запах свежего кофе с улицы.
— Уходи. У меня клиенты.
Света вышла, хлопнув дверью. Я посмотрела ей вслед и улыбнулась. На улице светило солнце. В холодильнике стояли свежие орхидеи — черные, редкие, безумно дорогие. Мои.
Я взяла телефон и заблокировала последний номер из той, прошлой жизни.
Теперь я точно свободна.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
