Дверь была приоткрыта. Это первое, что меня остановило. Я всегда запирала её на три оборота, уезжая. Ключ, тяжёлый, литой, болтался у меня в руке. А дверь в мой — нет, уже в наш с Мишей — загородный дом была приоткрыта ровно настолько, чтобы внутрь проскользнул тонкий луч закатного солнца.
Сердце ёкнуло: может, Миша? Нелепая, предательская надежда. Он умер год и три месяца назад. Инфаркт в машине по пути сюда, на дачу. Скорая не успела. Я продала городскую квартиру, чтобы выплатить его долги по бизнесу, и перебралась сюда насовсем. Бежала от памяти, которая ждала в каждом углу. А здесь память была другой: не больничной, а живой. Сад, который он сажал. Беседка, которую мы не достроили.
Я вошла тихо. В прихожей пахло кофе и… её духами. «Chanel Coco Mademoiselle». Подарок от меня на прошлый день рождения.
Из гостиной доносился ровный, деловой голос:
— Да, документы готовы. Нужна только её подпись под заявлением о согласии на продажу. Ну, понимаете, состояние… после утраты. Она доверяет мне во всём. Думаю, за неделю уговорю.
Я застыла, прислонившись к косяку. В стеклянной полке шкафа-купе я увидела своё отражение: поседевшие виски, растерянные глаза, поношенный кардиган. И её отражение — сидящую в моём кресле у камина, в моём вязаном пледе. На её ногах были мои тёплые тапочки-угги, те самые, что Миша подарил мне в первую здесь зиму.
Это была Лена. Лена, которая держала меня за руку на похоронах. Которая привозила супы, когда я не могла встать с кровати. Которая говорила: «Янь, ты как сестра. Мы с тобой теперь вдвоём».
Я медленно отступила, не скрипнув половицей.
Вышла обратно в сад. Села на сырую скамейку. В ушах стучало: «Согласие на продажу… состояние… уговорю». И ещё: мои тапочки. Почему-то именно они резанули больнее всего.
Мы дружили двадцать пять лет. С институтской общаги. Она — бойкая, амбициозная, я — тихая, «книжная червя». Мы делили всё: лекции, стипендии, первую любовь Лены, мои слёзы по родителям. Когда я вышла замуж за Мишу, она была свидетельницей. Когда у них с мужем начались проблемы, они жили у нас полгода. Наш дом. Наша дача. Она знала каждый угол.
После смерти Миши именно Лена настояла: «Продай город, Яна. Здесь дешевле, спокойнее. А я помогу разобраться с бумагами». Она помогала. Привозила документы, ходила с моей доверенностью в банк, к нотариусу. Говорила: «Ты не волнуйся, я всё улажу». Я, убитая горем, была благодарна. Подписывала, не читая. Доверяла.
А теперь… Продажа. Кому? Зачем? Я встала и пошла обратно к дому, уже не таясь. Вошла, хлопнув дверью.
Лена вздрогнула, роняя телефон. Её лицо, такое родное, на миг исказилось паникой, но почти мгновенно сменилось радушной, тёплой улыбкой.
— Янь! А я думала, ты завтра! Хотела сюрприз сделать — прибраться!
— В моих тапочках? — спросила я тихо. — И подписывая за меня документы на продажу?
Её улыбка дрогнула. Но глаза не опустились.
— Ой, прости, замерзли ноги! А насчёт продажи… Янь, давай поговорим. Ты не в себе была весь этот год. Тебя обманули бы. А тут отличный покупатель — мои знакомые. Они дают хорошие деньги. Ты купишь себе уютную квартирку в городе, без этих воспоминаний…
— Это мои воспоминания, — перебила я. — И мой дом. Кто дал тебе право?
Лена вздохнула, с материнской снисходительностью подошла и взяла мои руки.
— Янь, родная. Ты как ребёнок. Миша оставил тебя с долгами. Этот дом — единственный актив. Его надо реализовать, пока есть возможность. Я всё для тебя делаю. Как для сестры.
Слово «сестра» прозвучало как пощёчина. Я выдернула руки.
— Где документы, Лена?
Она помедлила, затем, с театральным вздохом обречённости, открыла мой рабочий стол и вынула папку. Договор купли-продажи. Цена была указана смешная, в два раза ниже рыночной. Покупатель — какая-то ООО. А в качестве представителя собственника, с правом подписи, значилась… Елена Ветрова. Моя Лена.
И доверенность. Та самая, общая, которую я подписала, когда была в трансе. Она давала ей право на любые действия с недвижимым имуществом.
— Это чтобы тебя не тревожить, — быстро заговорила Лена, видя, как я бледнею. — Ты же сама сказала: «Сделай, как лучше». Они уже часть денег перевели. На мой счёт, конечно, я же тебе всё отдам…
Голос её лился, гладкий и убедительный. Тот самый, что уговаривал меня в студенчестве сходить на сложный зачёт за неё. Или взять вину за разбитую вазу на практике. Я всегда соглашалась. Потому что подруга. Потому что сестра.
Я не стала скандалить. Сказала, что устала, что нужно всё обдумать. Лена, облегчённо выдохнув, укатила в город, поцеловав меня в щёку: «Подумай, Яна. Я же для твоего же блага».
Как только её машина скрылась за поворотом, я бросилась к стеллажам. Миша был педантом. Он хранил копии всех документов, все чеки, всю переписку. «Бумага всё стерпит, а память — нет», — шутил он. Искала всё, что связано с домом, с Леной.
В старом подарочном альбоме (его мне Лена подарила) между страниц выпала распечатка email. Письмо от Лены Мише, датированное за месяц до его смерти.
*«Миш, ещё раз прошу — рассмотри моё предложение. Твой долг перед нами с Сергеем 15 млн. Мы готовы списать его в обмен на твою долю в том самом проекте. Или, как вариант, на твою дачу. Она как раз стоит этих денег. Яна там всё равно не будет жить, она городской человек. Думай. А то придётся рассказать Яне, откуда у тебя взялись эти деньги на первый взнос за этот самый дом. Думаю, она не в восторге будет узнать про твою спекуляцию лекарствами в тяжёлые 90-е. Хотя, конечно, ты её идеал…»*
Я села на пол. Комната поплыла.
Миша… спекуляция? Он всегда говорил, что заработал на оптовой торговле стройматериалами. А Лена… Она с мужем давала ему деньги в долг? Он был должен им? И они хотели… выменять долг на этот дом? А он отказался.
И умер. Скоропостижно. В машине. Один.
В голове сложился ледяной пазл. Лена знала о его проблемах с сердцем. Лена была частым гостем. Лена могла… нет, я не могла даже думать об этом. Но письмо было. Шантаж был. Мотив был.
И последний штрих: в нижнем ящике стола, под стопкой чертежей, я нашла маленький диктофон Миши. Он любил наговаривать идеи. Последняя запись была сделана в день его смерти. Я нажала play.
Шум дороги. Скрип ремня. Его тяжёлое дыхание. И голос — не в микрофон, а как будто в телефон:
«…не могу, Лена. Это наш с Яной дом. Я не отдам. И прекрати ей звонить, пугать её какими-то долгами. Если не прекратишь, я сам ей всё расскажу. И про долг, и про твои махинации с моими старыми контрактами…»
Пауза. Поток машинного клаксона. И его последний, уже хриплый, удивлённый возглас:
«Ты что сказала?… Подожди… Сердце…»
Звук падающего телефона. Грохот. И потом — нарастающий, пронзительный женский крик. Не мой. Её.
Я пригласила её через три дня. Сказала, что согласна на продажу. Только хочу подписать бумаги здесь, у камина, с бокалом вина — в память о Мише.
Она приехала сияющая. В тех же духах. На кухне пахло её фирменным пирогом, который она привезла «для настроения».
— Видишь, как всё хорошо складывается? — говорила она, разливая вино. — Ты начнёшь новую жизнь.
— Да, — сказала я, поднимая бокал. — Без долгов. Без шантажа. Без друзей, которые годами ждут, когда можно будет поживиться чужим горем.
Её улыбка замерла.
— Что ты…?
Я молча включила диктофон.
На его бортовой записи её голос звучал чётко, холодно и деловито, прямо перед скрипом тормозов и криком Миши:
«…ну что ж, раз так, Миш. Жаль. Только учти: если с тобой что случится, я буду первой, кто придёт утешать твою Яночку. И первым, кто поможет ей… избавиться от всего лишнего. Навсегда».
Тишина в комнате стала густой, как смола. Лена побледнела, как полотно. Бокал выскользнул из её пальцев и разбился о каменный пол.
— Это… это монтаж… — прошипела она.
— Нет, — сказала я спокойно. — Это доказательство для следствия. О шантаже. О моральном соучастии. О намерении завладеть имуществом. Я уже отправила копии в полицию и адвокату. И письмо твоему мужу. Интересно, он знает, как ты «решала» вопросы с долгами?
Она смотрела на меня пустыми глазами. Маска «сестры» и «лучшей подруги» сползла, обнажив что-то мелкое, жадное и испуганное.
— Яна… мы же… — она попыталась встать, но ноги её не держали.
— Мы закончили, — сказала я, вставая. — Забери свои вещи. И сними мои тапочки. Они мне ещё нужны.
Она уехала той же ночью. На следующий день приехали следователи. Потом — адвокат Лениного мужа, с предложением «урегулировать вопрос полюбовно». Они вернули все долговые расписки Миши (оказалось, он уже почти всё выплатил) и подписали отказ от любых претензий на дом. В обмен я не стала развивать уголовное дело. Пустая формальность: его слова против моего диктофона. Но мне было важно разорвать эту петлю раз и навсегда.
Прошла осень. Первый снег лёг на крышу беседки, которую я наконец-то достроила. Сама. С помощью youtube и упрямства.
Я сижу у камина. В моих тапочках. Пью чай, а не вино. Передо мной — не договор купли-продажи, а эскиз зимнего сада, который я хочу сделать в гостиной.
Иногда по привычке тянусь к телефону, чтобы позвонить… и останавливаюсь. Тишина поначалу давила. Теперь она звучит по-другому. Не как пустота, а как пространство. Моё пространство. В нём нет места для лжи, притворной заботы и чужих тапочек.
Я завернулась в плед. Тот самый. Он больше не пахнет её духами. Он пахнет дымом, деревом и мной.
Вот он — самый главный урок: доверие — это не навсегда. Это как дом. Его нужно иногда проверять на прочность. И если в стенах завёлся короед в лице лучшей подруги — не бояться делать ремонт. Даже если придётся выносить мусор старых чувств.
За окном тихо падает снег. Он укрывает сад, дорогу, прошлое. Завтра будет новый день. Мой день. А ключ от этого дома, тяжёлый и литой, лежит у меня в кармане. Только у меня.
И это — самое честное чувство на свете.
Подписывайтесь, чтобы мы не потеряли друг друга ❤️