Поминальный стол был накрыт в большой комнате, той самой, где раньше собирались на праздники. Только теперь вместо весёлых голосов и звона бокалов стояла тяжёлая, давящая тишина. Я сидела рядом с Андреем, моим мужем, и смотрела на его осунувшееся лицо. Он почти не притронулся к еде.
Свекровь, Галина Петровна, восседала во главе стола. Чёрное платье, нитка жемчуга, идеально уложенные волосы. Даже в такой день она умудрялась выглядеть так, будто собиралась на приём. Напротив меня сидел Серёжа, старший брат Андрея, со своей женой Кристиной. Они приехали из Москвы накануне и всё это время держались особняком, словно делали нам одолжение своим присутствием.
Вообще, я никогда особенно не ладила с семьёй мужа. Нет, Пётр Васильевич, свёкор, был человеком замечательным. Добрым, справедливым, с руками, которые умели всё на свете. Но вот Галина Петровна с самого начала смотрела на меня как на досадное недоразумение. Андрей был младшим сыном, не таким успешным, как Серёжа-бизнесмен, и женился на простой учительнице из обычной семьи. Этого свекровь простить не могла.
Кто-то из соседей, кажется, тётя Валя, начала вспоминать, каким хорошим человеком был Пётр Васильевич. Как помогал всем вокруг, как мастерил для соседских ребятишек качели и скворечники. Галина Петровна слушала с каменным лицом, изредка кивая.
А потом, когда гости стали расходиться и за столом остались только свои, она вдруг встала и постучала ложечкой по стакану.
– Хочу сделать объявление, – сказала она, обводя нас взглядом. – Пока не разъехались, нужно решить вопрос с дачей.
Я почувствовала, как Андрей рядом со мной напрягся. Дача. Конечно. Я так и знала, что этот разговор рано или поздно начнётся.
Дача у Петра Васильевича была не простая. Не те шесть соток с покосившимся домиком, которые обычно представляешь при этом слове. Участок в двадцать соток в живописном месте под Калугой, добротный двухэтажный дом, баня, теплицы, плодовый сад. Свёкор строил всё это своими руками больше тридцати лет. Вкладывал душу, силы, каждую свободную копейку.
– Дача достанется Серёже, – объявила свекровь тоном, не терпящим возражений. – Он мужчина, старший сын. Так положено.
У меня внутри всё сжалось. Я посмотрела на Андрея. Он сидел бледный, сцепив руки под столом.
– Мама, – начал он, – может, не сейчас?
– А когда? – Галина Петровна подняла бровь. – Завтра Серёжа уедет в Москву, у него дела. А вопрос нужно закрыть.
Серёжа при этих словах важно кивнул. Кристина рядом с ним едва заметно улыбнулась, и от этой улыбки мне стало нехорошо.
– Мам, но ведь есть ещё завещание, – тихо сказал Андрей.
Свекровь отмахнулась.
– Какое завещание? Отец ничего не писал. Я бы знала.
– Он писал, – Андрей поднял на неё глаза. – Я возил его к нотариусу. Полгода назад.
За столом повисла тишина. Галина Петровна застыла с открытым ртом.
– Что? – переспросила она. – Какому нотариусу? О чём ты говоришь?
– Отец попросил, – Андрей пожал плечами. – Сказал, что хочет всё оформить по закону. Чтобы потом не было споров.
– И ты молчал? – в голосе свекрови зазвенел металл. – Ты знал и молчал?!
– Он просил не говорить.
Галина Петровна медленно опустилась на стул. Её лицо пошло красными пятнами.
– И что там? В этом завещании?
– Не знаю, – Андрей покачал головой. – Отец не рассказывал. Сказал только, что всё решил справедливо.
Я смотрела на эту сцену и вдруг почувствовала острую тоску по Петру Васильевичу. По его хитрому прищуру, по запаху табака и опилок, который всегда окружал его. По тому, как он называл меня «дочка» и подмигивал, когда Галина Петровна начинала очередную тираду о моих недостатках.
Вспомнилось, как мы познакомились с Андреем. Это было в электричке, самой обычной подмосковной электричке, набитой дачниками. Я ехала к подруге, он возвращался от родителей. Вагон качнуло на повороте, я не удержалась, и он поймал меня за локоть. А потом мы проговорили всю дорогу до Москвы, и он попросил мой номер телефона. Так всё и началось.
Свекровь приняла меня холодно с первого дня. Помню, как она окинула меня взглядом – от босоножек за три копейки до простенького платья – и поджала губы. Серёжа к тому времени уже был женат на Кристине, дочке какого-то бизнесмена, и Галина Петровна явно рассчитывала на такую же партию для младшего сына.
А вот Пётр Васильевич принял меня сразу. «Хорошая девка», сказал он Андрею в первый же вечер, думая, что я не слышу. «Глаза добрые. Такая не предаст».
Мы поженились через год. Свадьба была скромной, родители не миллионеры, да и мы с Андреем оба считали, что лучше потратить деньги на что-то полезное. Галина Петровна этим, конечно, была недовольна. Она вообще была недовольна всем: моей работой («учительница, подумать только!»), нашей квартирой («однушка в Бибирево, кошмар!»), даже моей причёской («деревенский хвостик»).
А потом, через пару лет после свадьбы, случилось то, что перевернуло мою жизнь.
Я тяжело заболела. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что врачи долго не могли поставить диагноз, а когда поставили, понадобилось дорогостоящее лечение. Андрей разрывался между работой и больницей. А денег катастрофически не хватало.
Мы обратились к Серёже. Он к тому времени уже раскрутил свой бизнес, что-то связанное с поставками оборудования. Жил в трёхкомнатной квартире в центре Москвы, менял машины как перчатки. Андрей позвонил ему, объяснил ситуацию, попросил в долг.
Серёжа отказал.
– Братан, – сказал он тогда, и я слышала этот разговор, потому что Андрей говорил при мне, – ты же понимаешь, у меня деньги в обороте. Не могу вот так взять и вытащить. Бизнес встанет.
Андрей не стал спорить. Просто положил трубку и долго сидел, глядя в стену.
А на следующий день приехал Пётр Васильевич. Вошёл в нашу крошечную квартиру, обнял Андрея, потом подошёл ко мне. Я лежала на диване, бледная, измученная бессонными ночами.
– Держи, дочка, – он положил рядом со мной конверт. – Тут должно хватить.
В конверте была вся нужная сумма. Все деньги, которые свёкор копил на новую машину.
Я расплакалась тогда. А он присел рядом, погладил меня по голове своей большой шершавой ладонью и сказал:
– Ты мне как дочка родная. Мне бы сына сейчас замуж выдавать, а не дочку. Вот и отдаю тебе, как приданое.
Он ещё шутил, представляете? В такой момент он находил в себе силы шутить, чтобы мне было легче.
Я поправилась. Лечение помогло, врачи попались хорошие, и через полгода я вернулась к нормальной жизни. Мы с Андреем отдали Петру Васильевичу все деньги до копейки, хотя он отнекивался и говорил, что ничего не надо. Но для нас это было важно.
А потом мы стали ездить к нему на дачу. Каждые выходные, всё лето, а иногда и осенью, и весной. Андрей помогал с ремонтом, я возилась в огороде. Петру Васильевичу с каждым годом становилось всё труднее управляться одному, а Галина Петровна дачу не любила. Она приезжала редко, на пару часов, жаловалась на комаров и уезжала обратно в город.
Серёжа с Кристиной тоже появлялись нечасто. Приедут на шашлыки, попользуются баней и исчезают. Никакой помощи, никакой заботы. Только претензии: то вода холодная, то интернет не ловит, то кровать неудобная.
А мы с Андреем по-настоящему полюбили это место. Вечерами сидели с Петром Васильевичем на веранде, пили чай с его фирменным вареньем из крыжовника и разговаривали обо всём на свете. Он рассказывал про свою молодость, про то, как строил этот дом, как познакомился с Галиной Петровной.
– Она не всегда такая была, – говорил он с грустью. – Раньше смеялась, мечтала. А потом что-то случилось. То ли деньги виноваты, то ли возраст. Не знаю.
Я не судила свекровь. Просто старалась держаться от неё подальше. А с Петром Васильевичем мы стали по-настоящему близки. Ближе, чем я когда-либо была с собственным отцом, который ушёл от нас, когда мне было десять.
В последний год здоровье свёкра стало сдавать. Ему было уже за семьдесят, давление скакало, сердце пошаливало. Врачи запретили тяжёлую работу, но он всё равно рвался на дачу. Мы с Андреем ездили туда чаще, чем раньше. Я научилась обрезать яблони и ухаживать за смородиной. Андрей перекрыл крышу в бане и починил забор.
А Серёжа приезжал всё реже. У него был бизнес, командировки, важные встречи. Галина Петровна его, конечно, оправдывала.
– Серёженька занятой человек, – говорила она. – Не то что некоторые.
«Некоторые» – это были мы с Андреем. Я учительница, Андрей инженер в конструкторском бюро. Не бизнесмены, не коммерсанты. Обычные люди с обычной зарплатой.
Помню последний разговор с Петром Васильевичем. Мы сидели на той же веранде, был тёплый сентябрьский вечер, пахло яблоками и дымом от соседского костра. Он был задумчив в тот день, всё смотрел куда-то вдаль, на закат за деревьями.
– Лена, – сказал он вдруг. Он всегда называл меня полным именем, не Леночкой, не Ленкой. – Ты хорошая женщина. Андрею повезло с тобой.
– Пётр Васильевич, – я смутилась. – Ну что вы.
– Нет, ты послушай. – Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах что-то необычное. Решимость, что ли. – Я хочу, чтобы ты знала. Я всё вижу. Кто приезжает, кто помогает, кто заботится. Галя думает, что главное – это деньги и положение. А я думаю иначе.
Я не знала, что ответить. Просто взяла его за руку.
– Вы для нас как отец, – сказала я. – Для меня – точно.
Он улыбнулся. А потом сменил тему, заговорил о том, что надо бы теплицу подготовить к зиме.
Это было в сентябре. А через три недели нам позвонила Галина Петровна и сообщила, что Петра Васильевича не стало.
Теперь я сидела за поминальным столом и слушала, как свекровь распределяет имущество, которое, как выяснилось, уже было распределено. Без её ведома.
– Нужно ехать к нотариусу, – сказал Серёжа деловым тоном. – Разберёмся, что там за завещание.
– Завтра суббота, – напомнила Кристина. – Нотариусы не работают.
– В понедельник, – Галина Петровна поднялась. – Поедем все вместе. И выясним эту ерунду.
Она посмотрела на нас с Андреем так, будто мы были виноваты в том, что свёкор решил написать завещание. Я опустила глаза.
В понедельник мы собрались у нотариуса. Контора располагалась в старом здании в центре города, с высокими потолками и скрипучими полами. Нотариус, пожилая женщина в очках на цепочке, усадила нас по обе стороны стола.
Галина Петровна сидела прямо, сжав губы. Серёжа рядом с ней постукивал пальцами по подлокотнику кресла. Кристина просматривала что-то в телефоне, даже не пытаясь скрыть скуку. Мы с Андреем держались вместе, плечом к плечу.
– Итак, – нотариус открыла папку, – завещание Петра Васильевича Громова было составлено и заверено в установленном законом порядке. Наследодатель был в здравом уме и твёрдой памяти, о чём имеется соответствующее заключение.
Галина Петровна слегка фыркнула, но промолчала.
– Согласно воле наследодателя, – продолжила нотариус, – имущество распределяется следующим образом.
Она сделала паузу, надела очки и начала читать.
– Городскую квартиру, расположенную по адресу… – она назвала адрес, – оставляю своей супруге, Галине Петровне Громовой.
Свекровь кивнула. Это было ожидаемо. Она жила в этой квартире всю жизнь.
– Автомобиль марки… – нотариус назвала модель свёкорова старенького Форда, – оставляю своему младшему сыну, Андрею Петровичу Громову.
Серёжа хмыкнул. Машина была старая, особой ценности не представляла. Андрей сжал мою руку под столом.
– Дачный участок с домом и постройками, расположенный по адресу… – нотариус сделала паузу и посмотрела на нас поверх очков, – оставляю своей невестке, Елене Михайловне Громовой.
В кабинете стало очень тихо.
Я не сразу поняла. Мне показалось, что я ослышалась.
– Простите, что? – голос Галины Петровны прозвучал хрипло.
– Дачный участок с домом и постройками завещан Елене Михайловне Громовой, – спокойно повторила нотариус.
– Это невозможно! – Серёжа вскочил с кресла. – Это какая-то ошибка! Он не мог! Она же… Она же даже не родственница!
– Она супруга вашего брата, – нотариус посмотрела на него холодно. – Наследодатель имел полное право завещать своё имущество любому лицу. Это его воля.
– Но дача… – Серёжа задохнулся от возмущения. – Дача стоит миллионы! А мне – что? Ничего?!
Нотариус снова заглянула в бумаги.
– Вам, Сергей Петрович, наследодатель оставил… – она прищурилась, – коллекцию рыболовных снастей и набор столярных инструментов.
Я бы рассмеялась, если бы ситуация не была такой напряжённой. Серёжа никогда в жизни не держал в руках ни удочку, ни молоток.
– Это издевательство! – взвизгнула Кристина, впервые оторвавшись от телефона. – Серёж, мы это так не оставим! Мы будем оспаривать!
– Вы имеете право обратиться в суд, – нотариус пожала плечами. – Однако должна предупредить, что завещание составлено безупречно. Имеется заключение о дееспособности наследодателя, подписи свидетелей. Шансы на успешное оспаривание минимальны.
Галина Петровна сидела неподвижно, глядя в одну точку. Потом медленно повернулась ко мне.
– Ты знала, – сказала она. – Ты всё это время знала.
– Нет, – я покачала головой. – Клянусь вам, не знала. Пётр Васильевич мне ничего не говорил.
– Врёшь!
– Галина Петровна, – вмешался Андрей, – она правда не знала. И я не знал. Отец только сказал, что составил завещание. Больше ничего.
Свекровь вскочила, чуть не опрокинув стул.
– Втёрлась в доверие! – прошипела она. – Охмурила старика! Думаешь, я не понимаю? Специально ездила, специально помогала! Всё ради этой дачи!
Мне стало больно. По-настоящему больно, где-то глубоко в груди.
– Я ездила, потому что любила его, – сказала я тихо. – Как отца любила. А вы… Вы ведь даже на дачу эту носа не показывали. Вам она не нужна была.
– Как ты смеешь! – Галина Петровна шагнула ко мне, и на секунду мне показалось, что она сейчас ударит.
Но тут между нами встал Андрей.
– Мама, хватит, – сказал он твёрдо. – Отец решил так, как решил. Он имел право.
– Отец был не в себе! Его обманули!
– Ты сама не веришь в то, что говоришь, – Андрей покачал головой. – Отец был в себе. Всегда был. И он видел, кто рядом, а кто только на словах.
Серёжа стоял у окна, красный от злости.
– Мы будем судиться, – процедил он. – Найдём адвоката, докажем, что старик был не в адеквате. Я это так не оставлю.
Нотариус вздохнула.
– Сергей Петрович, – сказала она устало, – я бы не рекомендовала. Судебные издержки могут быть значительными, а перспективы, как я уже сказала, туманны. Но это ваше право.
Мы вышли из нотариальной конторы порознь. Свекровь с Серёжей и Кристиной пошли в одну сторону, мы с Андреем – в другую. Никто не попрощался.
В машине мы долго молчали. Андрей вёл, глядя на дорогу, а я смотрела в окно на проплывающие мимо дома и деревья.
– Ты как? – спросил он наконец.
– Не знаю, – честно ответила я. – Это всё так неожиданно.
– Для меня тоже.
Он помолчал.
– Знаешь, я ведь не удивлён. В смысле, не удивлён, что он так решил. Ты ему правда была как дочь. Он мне говорил.
– Правда?
– Угу. Говорил: «Лена – золото, а не женщина. Береги её».
У меня защипало в глазах.
– Мне сейчас… Мне сейчас так его не хватает.
Андрей кивнул.
– Мне тоже.
Серёжа выполнил своё обещание. Через месяц нам пришла повестка в суд. Он подал иск о признании завещания недействительным, ссылаясь на то, что отец был не в состоянии понимать значение своих действий.
Мы наняли адвоката. Хорошего, которого порекомендовали знакомые. Он изучил материалы и сказал то же, что и нотариус: шансы у Серёжи минимальные.
Суд состоялся в декабре. Зал был маленький, тесный, пахло пылью и старыми бумагами. Галина Петровна сидела на стороне Серёжи, демонстративно не глядя в нашу сторону.
Серёжин адвокат пытался доказать, что Пётр Васильевич страдал деменцией. Но у него не было ни одного медицинского документа, подтверждающего это. Зато у нас было заключение врача-психиатра, который осматривал свёкра перед составлением завещания, и показания двух свидетелей – соседей по даче, которые знали Петра Васильевича много лет.
– Он был в полном здравии, – сказала тётя Валя, та самая, что была на поминках. – Голова работала отлично. Мы с ним ещё в сентябре в шахматы играли, он меня обыграл в пух и прах.
Сосед, дядя Миша, подтвердил её слова.
– Пётр человек был здравомыслящий. И справедливый. Он мне говорил: «Миша, Ленка с Андрюхой – вот кто настоящие хозяева этой дачи. Они тут душу вкладывают, а не только шашлыки жарить приезжают».
Серёжа сидел мрачнее тучи. Кристина рядом с ним нервно крутила кольцо на пальце.
Суд отказал в иске. Полностью. Завещание осталось в силе.
После заседания Галина Петровна подошла ко мне. Я ожидала ещё одной сцены, но она выглядела усталой, постаревшей.
– Лена, – сказала она, и я впервые услышала в её голосе что-то похожее на нормальный человеческий тон, – я хочу поговорить.
Андрей хотел было вмешаться, но я остановила его жестом.
– Хорошо. Говорите.
Она помолчала, собираясь с мыслями.
– Я думала… Я всегда думала, что Серёжа – это главное. Он старший, он успешный. Я им гордилась. А Андрей… – она запнулась. – Андрей был другой. Тихий, незаметный. Я думала, что он так ничего и не добьётся.
Я слушала молча.
– Пётр всегда говорил мне, что я неправа. Что я не вижу главного. А я не слушала. – Она подняла на меня глаза. – Ты знаешь, сколько раз за последние пять лет Серёжа приезжал к отцу? Четыре раза. Четыре раза за пять лет. А вы с Андреем каждые выходные.
Я не ответила. Что тут скажешь?
– Я не прошу прощения, – продолжила она. – Я знаю, что вела себя несправедливо. Но я хочу… – она замялась. – Я хочу, чтобы ты знала: Пётр был прав. В тебе. В Андрее. Во всём.
Это было неожиданно. Настолько, что я не сразу нашла слова.
– Спасибо, – сказала я наконец. – Что сказали.
Она кивнула и отошла. Серёжа ждал её у выхода, злой и нетерпеливый. Они уехали, даже не попрощавшись.
С того суда прошло полгода. Серёжа с нами не общается, Кристина тем более. Галина Петровна изредка звонит, справляется о здоровье. Разговоры выходят короткими, натянутыми, но всё же они есть. Это уже что-то.
А мы с Андреем живём. Работаем, строим планы. Весной открыли дачный сезон. Я стояла на крыльце того самого дома, смотрела на яблони в цвету, и слёзы сами покатились по щекам.
Андрей подошёл сзади, обнял.
– Ты чего?
– По нему скучаю.
Он прижал меня крепче.
– Я тоже.
Мы постояли так немного. Потом я вытерла глаза и сказала:
– Пойдём. Теплицу надо к посадкам готовить.
Андрей улыбнулся.
– Командуй, хозяйка.
Хозяйка. Странно звучит. Я никогда не думала о себе так. Но Пётр Васильевич решил иначе. Он увидел во мне что-то, чего не видели другие. Или, может быть, он просто видел то, что другие не хотели замечать.
Иногда вечерами я сажусь на ту самую веранду, завариваю чай и смотрю на закат за деревьями. И кажется, что Пётр Васильевич рядом, в своём любимом кресле, с трубкой в руках.
– Ну что, дочка, – говорит он, – справляешься?
– Справляюсь, – отвечаю я вслух. – Стараюсь.
Андрей выходит из дома, смотрит на меня с вопросом.
– Всё хорошо, – улыбаюсь я. – Просто разговариваю.
Он понимает. Садится рядом, берёт мою руку.
Нам хорошо здесь. В этом доме, на этой земле, которая хранит память о человеке, ставшем мне настоящим отцом. И я сделаю всё, чтобы сохранить эту память.
Ради него. Ради нас.
Ради всего того настоящего, что так редко встречается в жизни.