Торт стоял в центре стола, словно памятник. Нежный крем, шоколадная глазурь, та самая крошка из печенья «Юбилейное» — всё как всегда. Даже запах был тот же: ваниль, тёплый бисквит и лёгкая горчинка спелого абрикоса в прослойке. Мария смотрела на свечи. Их было шестьдесят пять. Одну лишнюю, «на рост», она всё-таки не воткнула.
— Он просто задерживается, — вслух произнесла она в тишине кухни. — Пробки. Или срочное совещание.
Но голос звучал глухо, как в пустой скорлупе. Смартфон молчал. Последнее сообщение от Николая пришло три дня назад: «Всё в силе. Жди». И смайлик с подмигиванием. Как всегда.
Она провела пальцем по краю тарелки.
Фарфоровая, с синими незабудками, из их общего сервиза. Он купил его пятнадцать лет назад, после той самой истории с разбитой супницей. «Чтоб память была, а не осколки», — сказал тогда. Она берегла каждую чашку.
Они не были расписаны. Не было общих детей, только её дочь Аня от первого брака, которую Коля всегда называл «нашей девочкой». Жили в его квартире. Она переехала сюда, бросив съёмную клетушку, когда Ане было семь. Он помогал с уроками, водил в аквапарк по выходным, чинил сломанные игрушки. А на её шестнадцатилетие подарил золотую цепочку и сказал: «Носи на здоровье. Ты теперь мне как родная».
Аня выросла, улетела работать в другую страну. Квартира наполнилась тишиной. И ритуалами. Его любимое рагу по средам. Стирка рубашек строго определённым порошком. И торт «Прага» — раз в году, 12 октября.
— Зачем ты так убиваешься? — говорила подруга Ира. — Ни кольца, ни штампа. На что ты надеешься?
— На нашу жизнь, — отвечала Мария. — Она дороже любого штампа.
Она верила в это. Верила в его усталую улыбку, когда он возвращался с работы. В его привычку тереть большой палец о её ладонь, когда они засыпали. В стопку открыток «С добрым утром!», которые он оставлял ей на холодильнике, когда уезжал в командировки. Открытки заканчивались год назад.
Звонок раздался в десять вечера. Торт начал оседать под тяжестью несбывшихся надежд.
— Алло? — голос сорвался у неё с надеждой.
— Мария Семёновна? Говорит нотариус Гордеева. Мне нужно с вами встретиться. По поводу Николая Владимировича.
Сердце упало куда-то в ледяную пустоту.
— Что… что с ним?
— Он жив и здоров, не волнуйтесь, — словно прочитав мысли, сказала женщина. — Но он оформил некоторые документы. Мне поручено передать их вам. Завтра в одиннадцать в моём офисе. Приходите, пожалуйста, с паспортом.
Телефон отключился. Мария медленно опустилась на стул. Жив и здоров. Значит, не случилось ничего страшного. Тогда почему через нотариуса? Почему не сам?
Она встала, пошла в спальню. Их спальню. Открыла шкаф. Его половина была пуста. Не полностью — висели старые пиджаки, мятые рубашки, которые он не носил. Но все хорошие костюмы, новая обувь, дорогая сумка для ноутбука — всего этого не было. Как и чемодана на антресолях.
Она впервые за пятнадцать лет полезла в его тумбочку.
Ничего лишнего. Пачка старых чеков. Сломанные очки. И в самом дальнем углу, под стопкой газет, — толстый конверт. На нём её имя. Её рука дрожала, когда она разорвала край.
Внутри лежали паспорт на её имя, СНИЛС, её диплом о медобразовании, трудовая книжка. И отдельно — её же паспортные фотографии, десять штук, сделанные в «Фотосалоне на Ленина» пять лет назад. На обороте каждой было аккуратно написано число: суммы, от пятидесяти до ста тысяч. И даты. Последняя — три месяца назад.
Зачем ему мои фотографии? И почему он хранил мои документы?
Холодная ползучая догадка начала шевелиться где-то под рёбрами. Она вспомнила, как два года назад он попросил её оформить генеральную доверенность «на всякий случай, если я в командировке, а срочно что-то по квартире нужно сделать». Она, не глядя, подписала. Больше он к этой теме не возвращался.
Она села на пол, прислонившись к пустому шкафу. И тихо, без слёз, начала вспоминать.
Нотариальный офис был маленьким, пахло кофе и бумагой. Женщина за столом, та самая Гордеева, смотрела на неё с неловкой жалостью.
— Мария Семёновна, Николай Владимирович оформил у меня доверенность на право продажи квартиры три месяца назад. Доверенность была выдана на его племянника, Дмитрия. Вчера сделка состоялась. Квартира продана.
Воздух перестал поступать в лёгкие.
— Как продана? Я же там живу! — вырвалось у неё.
— По доверенности, — нотариус отвела глаза. — А также… он предоставил справку о том, что вы являетесь его дальней родственницей и проживали временно, без права на жилплощадь. И что вы… выехали месяц назад.
— Это ложь! Я там жила пятнадцать лет!
— У вас есть прописка в этой квартире? Договор социального найма, свидетельство о браке? — спросила нотариус мягко.
Мария онемела. Нет. Ничего этого не было. Только его слово. И её вера.
— Вот, — нотариус протянула ей другой конверт. — Он оставил это для вас. И велел передать, что благодарен за все годы. И что это — справедливая компенсация.
В конверте лежала пачка денег. Пятьсот тысяч рублей. И ключ. Не от квартиры. Старый, ржавый ключ от гаража на окраине, который они купили когда-то вместе для её старой «девятки». Машины давно не было. А гараж… он всегда говорил, что сдал его в аренду «каким-то грузчикам».
— Он… он здесь? В городе? — прошептала Мария.
— Он улетел. Вчера вечером. С семьёй.
— С какой семьёй? — голос сломался.
Нотариус молча вынула из папки фотографию. Свадебная. Свежая, глянцевая. На ней Николай, в том самом дорогом костюме, который она гладила, держал за руку стройную молодую женщину. А рядом, обнимая их обоих, сияла её, Мариина, дочь. Аня.
Мир разломился. Звук пропал. Она видела только улыбку дочери. Ту самую, счастливую, которую она не видела с её отъезда. «У меня всё хорошо, мам, не переживай! Коля помогает!»
Всё встало на свои места. Командировки.
Пропажа денег с её сберкнижки, которую она списывала на свою забывчивость. Его повышенный интерес к документам. Просьбы «не лезть» в его телефон. Её фотографии… для каких-то справок? Для отчётности перед молодой женой? «Вот, смотри, я её содержал, вот чеки на переводы».
Она встала. Не помнила как.
— Спасибо, — автоматически сказала она и вышла.
Она поехала в гараж. Тот самый. Взяла такси. Ключ подошёл. Дверь со скрипом открылась.
Внутри не было хлама. Там стояла её старая мебель. Диван, на котором они смотрели фильмы. Книжный шкаф с её книгами. Коробки с посудой, с той самой «незабудкой». И на самом видном месте — её швейная машинка «Зингер», бабушкино наследство, которое он якобы отдал в ремонт и «там потеряли».
На одной из коробок лежала открытка. Новая. «С добрым утром!» Его почерк. Внутри:
«Маша, прости. Я слабак. Я не смог сказать в лицо. Аня и я… это давно. Сначала переписка, потом больше. Ты была мне сестрой. А она — любовью. Деньги и вещи — это всё, что я могу. Гараж в твоей собственности, документы внутри. Продашь — хватит на маленькую комнату. Прости. И не ищи.»
Она не плакала. Она села на коробку, взяла в руки машинку. Холодный чугун. Настоящий. Тяжёлый. Как эта правда.
Потом она достала телефон. Написала дочери одно сообщение: «Больше у меня нет дочери. Живи счастливо. Ты сделала свой выбор». И заблокировала номер.
Написала Ире: «Всё кончено. Нужна твоя помощь на пару дней».
И позвонила риелтору, чья визитка валялась у неё в сумке со времён пустых разговоров о «возможно, купим дачу».
— У меня есть гараж. Хороший. В собственности. Хочу продать срочно. И найти однокомнатную квартиру. Самую маленькую. Но мою.
Прошло полгода. Мария живёт в своей квартире. Тридцать три метра, пятый этаж, вид на детскую площадку. Она устроилась медсестрой в поликлинику рядом с домом. Иногда шьёт на машинке, которая теперь стоит у неё в гостиной.
В день своего шестидесяти шестого дня рождения она испекла торт «Прага». Но не одна. К ней приходили две соседки-пенсионерки и Ира. Смеялись, пили чай, вспоминали смешные истории.
Когда гости разошлись, она достала тот самый конверт с деньгами. Он так и лежал нетронутым на дне шкафа. Она пересчитала купюры, аккуратно сложила их, завернула в бумагу.
На следующий день она отнесла их в благотворительный фонд помощи одиноким пожилым людям. Без имени. Просто сказала: «От доброго человека».
Возвращаясь домой, она купила себе один красный тюльпан. Поставила в узкую вазочку на подоконник. Смотрела, как закат окрашивает лепестки в золото.
Боль не ушла. Она просто стала тихой, как шрам. Но в этой тишине появилось нечто новое. Незыблемое. Ощущение пола под ногами. Который её. Ключ в двери. Который её. Тишина в четырёх стенах. Которая её.
Она вздохнула. Глубоко. Впервые за много месяцев — свободно. Завтра будет новый день. Её день. И в нём не будет ничьих обещаний. Только её жизнь. Честная, пусть и горькая, как та самая абрикосовая прослойка. Но настоящая.
Подписывайтесь, чтобы мы не потеряли друг друга ❤️