Тот вечер ничем не предвещал беды. В квартире пахло пастой с сыром, которую Алёна готовила на ужин. За окном медленно гасли зимние сумерки, оставляя на столешнице кухни последние синие блики. Максим должен был вот-вот вернуться с работы.
Она накрывала на стол, расставляя тарелки, думая о завтрашнем дедлайне. Звонок ключа в двери, привычные звуки: шуршание куртки, гулкий стук ботинок о пол. «Я дома!» — донеслось из прихожей. Голос у мужа был странный, приглушенный, будто уставший не от работы, а от тяжелых мыслей.
Они сели ужинать. Разговор тек лениво, о мелочах. Максим ковырял вилкой в тарелке, что было ему совсем не свойственно. Алёна уже собиралась спросить, в чем дело, когда он, не глядя на нее, отодвинул тарелку и глубоко вздохнул.
— Кстати, я сегодня кредит взял, — произнес он, будто сообщал о прогнозе погоды. — Небольшой. На нас.
В кухне на секунду воцарилась тишина, в которой стал слышен мерный гул холодильника.
— Какой кредит? — медленно спросила Алёна, откладывая вилку. — На что? Мы же не обсуждали.
— Да ничего страшного, — Максим махнул рукой, наконец подняв на нее взгляд. В его глазах она увидела знакомую смесь вины и надежды на быструю капитуляцию. — Светке с Игорем нужно было. У них там проект один, уверен, что выстрелит. Через полгода-год все вернут с процентами. Я просто выступил формальностью.
Сердце у Алёны упало. Светка — его старшая сестра Светлана, а Игорь — ее вечно «гениальный» в проектах муж. История их «инвестиций» была длинной и печальной сагой о потерянных деньгах.
— Максим, мы же сто раз говорили! — голос Алёны задрожал от нарастающей паники. — Им помогать нельзя. Они не отдают. Никогда! Какую сумму? На какой срок?
— Ну, сумма… Немного, — он потупился. — Миллион триста. На пять лет.
Воздух вылетел из ее легких. Миллион триста. Небольшой кредит. Ей стало физически плохо, в глазах помутнело. Они сами еще выплачивали ипотеку за эту двухкомнатную клетку, отказывая себе во всем.
— Ты сошел с ума? — выдохнула она. — Где договор? Покажи.
Максим, виновато морщась, полез в барсетку. Он достал стопку бумаг, скрепленных степлером, и протянул ей. Алёна схватила листы. Ее глаза лихорадочно бегали по строчкам: «Кредитный договор №... Заемщик: М. Р. Волков». Сумма, срок, чудовищные проценты — все совпадало с его словами. Ее руки дрожали. Она почти механически листала страницы, не вникая в юридические дебри, пока взгляд не упал на последний лист, в самый низ, под всеми подписями заемщика.
Там, отдельным пунктом, мелким, но четким шрифтом, стоял заголовок: «Поручитель». А ниже — ее имя и фамилия, полностью: «Алёна Викторовна Волкова». И рядом — аккуратная, уверенная подпись. Та самая, которую она всегда ставит.
Только это была не ее подпись.
Она вгляделась. Да, похоже. Очень похоже. Та же закорючка в конце, тот же наклон. Но чувствовалась какая-то искусственная правильность, как будто ее срисовывали. Алёна медленно подняла голову. Максим наблюдал за ней, и по его лицу, по тому, как он застыл, не дыша, она все поняла.
— Я… не подписывала это, — тихо сказала она, и ее тишина была страшнее крика.
— Ну, Алён… — он попытался взять ее за руку, но она отдернула, как от огня. — Ты же семья. Моя жена. Мы одно целое. Я просто… Мне нужно было срочно, а ты была на той презентации. Я не хотел тебя грузить.
— Ты что сделал? — ее шепот превратился в хрип. — Как ты это подписал?
Он не выдержал ее взгляда, опустил глаза в тарелку с остывшей пастой.
— У нас же есть ипотечный договор. Там твоя подпись… Я положил тот лист под этот… и просто обвел. Думал, это формальность. Все равно мы отвечаем вместе. Одно дело.
В комнате поплыли круги. Звук холодильника превратился в навязчивый, давящий гул. Алёна смотрела на эту идеальную, страшную подпись. На свою фамилию, написанную чужим почерком, подделанную самым близким человеком. Она чувствовала, как почва уходит из-под ног, как стены их уютной кухни, которую они так любили, внезапно сдвигаются, превращаясь в клетку.
— Обвел, — повторила она бесцветным голосом. — Ты подделал мою подпись. На кредит в полтора миллиона. Для твоей сестры.
Это была не боль, не ярость еще. Это было полное, абсолютное крушение мира. Доверие, которое было фундаментом их семи лет брака, рассыпалось в пыль одним движением руки, обводившей контуры ее имени на миллион триста тысяч рублей долга. Долга, который теперь висел и на ней.
Она молча встала, не глядя на него, пошла в спальню, плотно закрыв за собой дверь. За дверью слышалось его сдавленное бормотание, оправдания, которые уже ничего не значили. Алёна села на край кровати, уставившись в темноту окна, за которым уже вовсю разгорались вечерние огни. В голове стучало только одно, с леденящей ясностью: «Поручитель — она». И этот «она» была теперь не абстрактной фигурой в договоре, а ею самой. Со всеми ее мечтами, планами и счетами в банке.
И где-то там, в этой холодной ночи, вероятно, уже празднуя, сидели Светлана и Игорь. А она сидела здесь, с чужим автографом на своей жизни, и не знала, что делать дальше.
Прошло три дня. Три дня ледяного молчания, разбитого на два враждебных лагеря, которые формально делили одну спальню. Алёна молча готовила себе еду, молча уходила на работу, молча ложилась спиной к Максиму. Он пытался заговорить, но наталкивался на глухую, непреодолимую стену. Его оправдания — «для семьи», «выкручивались», «не хотел тревожить» — повисали в воздухе и гаснут, не найдя отклика. Главным аргументом теперь был листок с её подписью, который она заперла в своей личной шкатулке, словно улику.
В субботу утром, когда Алёна пыталась уткнуться в подушку, чтобы забыться, в дверь позвонили. Настойчиво, долго. Максим, хмурый, поплелся открывать. И прежде чем он успел кого-то предупредить, в прихожую, словно ураган, ворвалась Светлана.
— Ну что, собрались тут? — её голос, громкий и властный, разнёсся по квартире. За ней, с привычной апатичной ухмылкой, вошёл Игорь, а следом, осторожно переступая, — мать Максима, Валентина Петровна. Лицо её было собрано в выражении глубокой, оскорблённой праведности.
Алёна, накинув халат, вышла в коридор. Смотрела на них, как на чужих. На Светлану в новой рыжей шубе, на Игоря с брендовой сумкой в руках. Деньги на кредит, подумала она с острой горечью, явно пошли не только на «бизнес-план».
— Не стоило беспокоиться, — холодно произнесла Алёна, останавливаясь у порога гостиной. — Мы не ждали гостей.
— Какой там «не ждали»! — отмахнулась Светлана, сбрасывая сапоги без разрешения. — Семейный вопрос решать будем. Чайку покрепче сделай, Алёна, а то с дороги.
Это было сказано таким тоном, словно она здесь хозяйка. Алёна не двинулась с места. Валентина Петровна, избегая смотреть на невестку, прошлепала в комнату и устроилась на самом мягком кресле, вздыхая.
Чай, в итоге, наливал Максим. Он ходил по кухне, как приговорённый, громко гремел чашками. Компания устроилась в гостиной. Алёна осталась стоять у дверного косяка, скрестив руки на груди. Предчувствие беды сжимало ей горло.
Игорь первым нарушил тягостную паузу, отхлебнув чай.
— Ну, что, Макс, проинформировал супругу о наших грандиозных перспективах? — он говорил с нарочитой небрежностью, развалившись в кресле. — Проект, о котором я тебе рассказывал, набирает обороты. Конвейер, можно сказать, вот-вот запустим.
— Какой конвейер? — спросила Алёна, не меняя позы. — Конвейер по выбрасыванию денег в трубу?
Светлана фыркнула, как будто услышала что-то невероятно глупое.
— Ой, не начинай! У тебя, как всегда, только негатив в голове. Мы не просили, мы предложили брату участие в прибыльном деле. Он, в отличие от некоторых, семью ценит и поддерживает.
— Поддержка — это подделать подпись жены? — голос Алёны дрогнул от ярости, но она сдержалась. — Это оформить на меня миллионный долг без моего ведома? Это по вашим понятиям «семейные ценности»?
Валентина Петровна подняла на неё взгляд, полный укоризны.
— Алёна, не кричи. Ты не в базаре. Максим — глава семьи, он решил, что так будет лучше. Мужчина должен чувствовать поддержку, а не упрёки. Ты его в угол загнала.
— Я загнала? — Алёна засмеялась коротким, сухим смешком. — Он меня загнал под долговую расписку! Я теперь поручитель по вашему «делу». Если вы, как всегда, прогорите, банк будет выбивать деньги с меня. С моей зарплаты. С нашей квартиры!
— Да перестань панику разводить! — Светлана резко поставила чашку на стол. — Мы всё вернём! У нас договорённости, связи. Ты вообще понимаешь, о каких суммах идёт речь в будущем? Мелочишься!
— Мелочишься, — кивнул Игорь, словно эхо. — Женская логика. Ни шагу вперёд, только своя кружка да диван.
На Алёну накатила волна такого бессильного гнева, что её затрясло. Она перевела взгляд на Максима. Он сидел, сгорбившись, на краю стула, уставившись в пол. Его молчание было громче любых криков. Он их впустил. Он позволил им это делать.
— Максим, — тихо, но чётко сказала она. — Скажи им. Скажи, что ты подделал мою подпись. Что я не знала. Что это не «семейное решение», а твой личный подлог.
Все взгляды устремились на него. Он покраснел, пошевелился, провел рукой по лицу.
— Ну, Алён… Зачем так обострять… — пробормотал он.
— Обострять? — перебила Светлана. — Она не обостряет, она скандалит! Идиотка, мы же тебе благо пытаемся сделать! Деньги работать будут! А ты вместо благодарности — истерику закатила. Настоящая жена должна мужа во всём поддерживать, а не камнем на шее висеть!
— Камнем на шее… — повторила Алёна, и её тишина стала вдруг страшной. — Это я камень? Я, которая три года пахала на двух работах, чтобы мы внесли первоначальный взнос? Я, которая ночами сидела над чертежами, чтобы нам хватило на ремонт? Это я — камень? А вы что? Вы, Света, которая пять лет назад «взяла на развитие» у Максима ползарплаты и «забыла» отдать? Вы, Игорь, с вашим «конвейером», который уже сто раз провалился? Вы — лёгкие пёрышки, которые тянут нас на дно!
Валентина Петровна вскочила с кресла. Лицо её побагровело.
— Как ты смеешь так говорить о семье! О родной крови! Максим, да скажи же ей наконец! Защити мать и сестру! Она твою семью, твоих родных обвиняет в бог знает чём!
Максим поднял голову. Его глаза метались от разъярённого лица матери к бледному, искажённому обидою лицу жены. В них читалась мука, жалость к себе и полная растерянность.
— Мама, Алёна… не надо так… — выдавил он. — Мы все свои люди… Разберёмся как-нибудь…
— «Как-нибудь»? — Алёна смотрела на него, и последние надежды в ней гаснут. В этом «как-нибудь» не было места её шоку, её предательству, её законным правам. Было лишь желание заткнуть всем рты и сделать вид, что ничего не случилось. — Ты слышишь себя? Они называют меня идиоткой и камнем на шее, твоя мать обвиняет меня во всех грехах, а ты предлагаешь «как-нибудь разобраться»? С тем, что ты совершил уголовное преступление? Подлог!
— Опять уголовка! — взвизгнула Светлана. — Какая тебе уголовка, дура! Мы же не чужие! Мы тебе квартиру, что ли, украли? Деньги в дело вкладываем! Благородное дело!
Их голоса слились в оглушительный хор. Упреки, оскорбления, нотации о семейном долге летели в Алёну со всех сторон. Она стояла среди этого хаоса, и вдруг ей стало физически нечем дышать. Воздух в комнате, пропитанный чаем, духами Светланы и запахом старой кожи с маминой сумочки, стал густым и ядовитым. Она смотрела на эти кричащие рты, на размахивающие руками, на спину мужа, который снова уставился в пол.
Она больше не слышала слов. Она видела только правду: здесь, в этих стенах, она была чужая. Чужая со своей болью, со своим предательством, со своими глупыми правами на личную подпись и финансовую безопасность. Для них она была функцией, приложением к мужу, которое должно безропотно соглашаться на всё.
Не сказав больше ни слова, Алёна развернулась и вышла из гостиной. Она прошла в спальню, закрыла дверь, но даже сквозь дверь доносились приглушённые возгласы: «Наглец!», «Не уважает!», «В семье таких не было!». Она не плакала. Она села на кровать, обхватила колени руками и смотрела в одну точку на стене, где висела их со Максимом старая фотография, сделанная ещё во время медового месяца. Улыбающиеся, глупые, счастливые.
За дверью, спустя ещё минут двадцать, стихло. Потом послышался шум сборов, недовольное ворчание, звук закрывающейся входной двери. В квартире воцарилась тишина. Через некоторое время дверь в спальню скрипнула. На пороге стоял Максим.
— Ушли… — неуверенно произнёс он.
Алёна не ответила. Она просто смотрела на ту фотографию.
— Они не хотят зла… Просто не понимают… — продолжал он, входя в комнату.
Она медленно повернула к нему голову. В её глазах, сухих и широко раскрытых, он не увидел ни слёз, ни злости. Только пустоту. И холод. Такой холод, от которого у него ёкнуло внутри.
— Максим, — сказала она очень тихо, почти шёпотом. — Уходи.
— Алёна…
— Уходи из комнаты. Сейчас же.
И в её голосе было что-то такое, что не позволило ему возразить. Он повернулся и вышел, снова прикрыв дверь.
Алёна осталась одна в тишине, которая теперь была громче любого скандала. Скандал кончился. Началось что-то другое. Что-то более страшное и необратимое. Она подошла к окну, отодвинула занавеску. Внизу, у подъезда, стояли трое: Светлана что-то горячо доказывала матери, размахивая руками, Игорь закуривал. Потом они сели в свою, недавно купленную, судя по всему, тоже в кредит, иномарку и уехали.
Они уехали, оставив за собой шлейф разорванных доверительных отношений, чувства вины и чудовищный финансовый груз, который теперь лежал на её плечах. И тишина в квартире была теперь не миром, а звенящей, гулкой пустотой, в которой отдавалось эхом одно-единственное слово, написанное мелким шрифтом в договоре: «Поручитель».
Прошло три месяца. Жизнь в квартире напоминала существование в разрежённом воздухе высокогорья — холодно, тихо и нечем дышать. Алёна и Максим превратились в двух молчаливых призраков, которые механически делили одно пространство. Они спали в одной постели, спиной к спине, ни одна часть их тел не соприкасалась даже случайно. По утрам Максим старался уйти раньше, вечерами задерживался или сидел в гостиной, уткнувшись в телефон. Их общение свелось к обмену короткими, необходимыми фразами: «Счёт за электричество пришёл», «Забери посылку», «Твой ужин в холодильнике».
Алёна погрузилась в работу. Она брала дополнительные заказы на фрилансе, засиживалась до ночи за ноутбуком, пытаясь заглушить внутренний вой тревоги цифрами, макетами, правками. Деньги стали навязчивой идеей. Она пересчитывала каждую копейку, откладывая с каждой получки, пытаясь хоть как-то подстелить соломки под тот финансовый обрыв, к краю которого её подтолкнули.
Первого числа каждого месяца она внутренне содрогалась, зная, что Максим должен вносить очередной платёж по тому самому кредиту. Она ни разу не спросила его об этом. Он не предлагал поговорить. Существовало негласное табу на эту тему, словно они оба боялись, что одно упоминание разнесёт их шаткий карточный домик ледяного перемирия в пух и прах.
И вот, десятого декабря, табу было нарушено. Не голосом, не словом — безликим текстом на экране. Алёна как раз сверяла график платежей по ипотеке, когда на её телефон пришло SMS. Отправитель — короткий номер банка. Предчувствие, холодное и острое, как игла, кольнуло её под сердце ещё до того, как она разблокировала экран.
«Уважаемый клиент! По вашему поручительству по договору №… допущена просрочка платежа за 05.12. Общая сумма задолженности к погашению: 37 842 рубля 15 копеек, из них сумма штрафа за просрочку: 2 150 рублей 00 копеек. Во избежание дальнейшего роста задолженности…»
Текст расплылся перед глазами. Цифры — чёткие, бездушные, неоспоримые — жгли сетчатку. Тридцать семь тысяч. Просрочка. Штраф.
Алёна сидела на кухонном стуле, сжав телефон в онемевших пальцах, и смотрела в окно на серое декабрьское небо. В голове стоял оглушительный звон. Прошла минута, другая. Затем, будто нажав на тумблер внутри себя, она перешла в режим действия. Чистого, холодного, лишённого паники действия.
Она вышла из кухни. Максим лежал на диване в гостиной, смотрел футбол. Телевизор бурлил чужими эмоциями.
— Максим.
— М-м? — он оторвался от экрана.
— Пришла смс от банка. Просрочка по твоему кредиту. Точнее, по кредиту, за который я поручитель. Почему не платили? — её голос был ровным, металлическим.
Он медленно приподнялся, щёки залила краска. В его глазах промелькнуло знакомое выражение — виноватая растерянность, переходящая в раздражение.
— Какая просрочка? Должно быть, ошибка. Света сказала…
— Света сказала, — повторила Алёна, не давая ему договорить. — А я говорю тебе то, что вижу в официальном сообщении от банка. Позвони ей. Сейчас.
Максим, поморщившись, потянулся к своему телефону. Набрал номер, приложил трубку к уху. Алёна стояла посреди комнаты, скрестив руки, и наблюдала за его лицом. Сначала оно выражало ожидание, потом лёгкое недоумение. Он сбросил вызов и набрал снова.
— Не берёт трубку, — пробормотал он.
— Попробуй Игоря.
Он послушно набрал другой номер. Результат был тот же — длинные гудки, переходящие в отбой.
— Может, у них связь плохая, — неуверенно предположил он, но в его голосе уже прокрадывалась тревога.
— Где они живут? — спросила Алёна.
— Ну… в той же квартире, на Проспекте Мира.
— Поедем.
Максим попытался возразить, сказать, что не стоит делать из мухи слона, что всё выяснится, но под её холодным, непреклонным взглядом слова застряли у него в горле. Молча, он стал собираться.
Дорога заняла сорок минут. Они ехали в полной тишине, и только стук дворников о стекло, сметающих мокрый снег, нарушал тягостное молчание. Алёна смотрела на промокшие улицы, на спешащих по своим делам людей, и думала о том, как абсурдно выглядит её жизнь со стороны: она едет выяснять отношения с людьми, которые, возможно, уже обокрали её, сидя в машине с человеком, который помог это совершить.
Они подъехали к девятиэтажке на Проспекте Мира. Поднялись на пятый этаж. Алёна твёрдо нажала кнопку звонка у знакомой двери. Изнутри не донёсся ни звук. Она позвонила ещё раз, дольше. Ничего.
— Может, их нет, — снова попытался найти логичное объяснение Максим.
— Или есть, но открывать не хотят, — отрезала Алёна и стала звонить в соседнюю квартиру.
Дверь приоткрылась на цепочке. На пороге показалась пожилая женщина в халате.
— Извините, вы не знаете, соседи тут не появлялись? — спросила Алёна, стараясь, чтобы голос звучал вежливо.
— Какие соседи? — женщина настороженно оглядела их. — Да тут новые жильцы недели три как заехали. А те, прежние, съехали ещё в начале ноября, кажется.
У Алёны похолодело в животе.
— Съехали? Вы уверены?
— Абсолютно. Я им даже заказное письмо принимала, когда их не было. Они потом забрали. Собирались, суета была. Сказали, что на съёмную квартиру перебираются, поближе к работе. А вы кто им?
— Родственники, — тихо сказал Максим. Его лицо стало землистым.
— Родственники, а не знаете, — покачала головой соседка и, недоверчиво фыркнув, закрыла дверь.
Алёна медленно повернулась к Максиму. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пустоту широко раскрытыми глазами.
— Съехали, — произнесла она. Не спрашивала, а констатировала. — В начале ноября. А платёж был просрочен пятого декабря. Они даже не попытались платить, Максим. Они просто взяли деньги и… исчезли.
Он молчал. Всё его естество, кажется, сопротивлялось этой очевидности.
— Нет… не может быть… Света бы…
— Света бы что? — голос Алёны сорвался на повышенные тона, впервые за три месяца. Холодная решимость начала давать трещину, и из неё хлынула паника. — Сказала бы тебе? Как она сказала, что вернёт деньги? Как она говорила, что я идиотка и камень на шее? Они сбежали! Бросили нас с этим долгом! И ты, идиот, ты им поверил!
Она отвернулась, чтобы он не увидел слёз бессильной ярости, которые наконец прорвались. Потом, резко достав телефон, она открыла страницу Светланы в социальной сети. Не заходила с того самого дня, сознательно избегая, не желая видеть её лицо. Профиль был открыт. И первое же, что бросилось в глаза — новая фотография, выложенная три дня назад. Яркое, цветное. Светлана и Игорь в солярии на фоне пальм, в солнечных очках, с коктейлями в руках. Хештеги: #отпуск #заслуженныйотдых #море #жизньудалась.
Алёна протянула телефон Максиму. Он взял его дрожащей рукой, посмотрел на экран. Его лицо исказила гримаса, в которой смешались неверие, стыд и животный страх.
— Это… это может быть старое фото…
— Посмотри дату публикации! — прошипела Алёна, выхватывая телефон. — Они на море. На нашем море. На наших деньгах! Пока мы тут молчим и боимся слово лишнее сказать, они тратят наши общие с тобой, украденные у меня, деньги на отпуск! И празднуют!
Она почти кричала, эхо разносилось по пустому бетонному подъезду. Максим попытался её обнять, удержать, но она отшатнулась, как от прокажённого.
— Не трогай меня! Никогда не трогай!
— Алёна, успокойся, я всё решу… — забормотал он, сам не веря своим словам.
— Как решишь? У тебя есть полтора миллиона? У меня их нет! Они есть у твоей сестры! На её отдыхе! — она ткнула пальцем в экран телефона. — Они сбежали. А долг остался на мне. На мне, Максим! Понимаешь?
Последние слова она прокричала ему в лицо, а потом развернулась и почти побежала вниз по лестнице. Ей нужно было бежать, дышать, кричать, лишь бы не оставаться здесь, в этом подъезде, рядом с ним, с этой дверью, за которой чужая жизнь, и с этой ужасающей, окончательной правдой.
Она выбежала на улицу, под мокрый снег. Холодные капли били по лицу, смешиваясь со слезами. Она шла, не разбирая дороги, сжимая в кармане телефон, на экране которого всё ещё сияли улыбающиеся лица Светланы и Игоря. Предыдущий шок от поддельной подписи казался теперь лишь лёгким испугом. Это было настоящее падение. Падение в яму, которую выкопали самые близкие, и на дне которой её ждали долги, штрафы и полное финансовое крушение.
А где-то там, в тепле, под пальмами, люди, назвавшие её семьёй, поднимали бокалы. За удачный побег.
Следующие две недели растянулись в бесконечную череду тревожного ожидания. Алёна чувствовала себя как заключённая в клетке, ожидающая удара, но не знающая, откуда он последует. Она постоянно проверяла телефон — не пришло ли новое сообщение от банка, не звонят ли с незнакомых номеров. Каждый раз, возвращаясь домой, она невольно прислушивалась, не стоят ли у двери чужие люди.
Максим пытался что-то предпринять. Он звонил Светлане десятки раз в день, но её номер теперь всегда был вне зоны действия сети или выключен. Страница в соцсети, после того как он написал в комментариях к тому фото гневное «Где деньги?», была моментально заблокирована для него. Он ездил к матери, но Валентина Петровна лишь разводила руками и говорила сквозь слёзы, что дочь не выходит на связь и она тоже волнуется. Было очевидно, что либо она не знает, либо мастерски притворялась.
Напряжение в квартире достигло точки кипения. Пассивное молчание сменилось тихими, но острыми стычками.
— Надо идти в банк, объяснять ситуацию! — сказала как-то вечером Алёна, глядя на него через кухонный стол.
— Что объяснять? Что мы не платим? Они это и так знают, — мрачно буркнул Максим, отворачиваясь.
— Объяснять, что подпись поддельная! Что это мошенничество!
— И что? Предъявишь им доказательства? У нас есть экспертиза? Нет. Есть только твоё слово против моего. А я… — он запнулся, — я скажу, что ты знала. Иначе мне грозит статья.
Она смотрела на него, и в её глазах горел холодный, безжалостный свет.
— То есть ты не только подделал подпись, но и готов в банке подтвердить, что это я её поставила? Чтобы спасти свою шкуру?
— Чтобы спасти нас от уголовки! — вспылил он. — Ты не понимаешь? Если я сознаюсь в подлоге, это не отменит долг! Это просто добавит мне проблем! А долг всё равно останется на нас. На тебе!
Это был тупик. Его логика, выстроенная на страхе и беспомощности, была чудовищной, но в ней была своя уродливая правда. Борьба казалась бессмысленной.
И тогда пришли они.
Был холодный четверг, начало второго. Алёна работала дома над срочным макетом, когда в дверь позвонили. Не резко, а настойчиво и официально: два чётких звонка, пауза, ещё два. В груди всё сжалось. Она подошла к глазку. В коридоре стояли двое мужчин в тёмных, строгих зимних пальто. Один постарше, с невозмутимым каменным лицом, другой помоложе, с дипломатом в руке.
— Кто там? — спросила она, не открывая.
— Добрый день. Служба безопасности банка. По вопросу кредитного договора. Откройте, пожалуйста.
Сердце у Алёны забилось так, что стало трудно дышать. Она медленно повернула ключ, открыла дверь, но не снимая цепочки.
— Документы, пожалуйста, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Старший молча достал из кармана удостоверение и приложил его к щели. Всё выглядело настоящим. Алёна сняла цепочку и впустила их в прихожую. Они не стали разуваться, что было ещё одним знаком серьёзности их визита.
— Мы можем пройти? — спросил старший, его звали Алексей Викторович.
— Да… конечно.
Они прошли в гостиную, сели на диван, пригласив её жестом сесть напротив. Молодой открыл дипломат и достал папку с бумагами.
— Алёна Викторовна Волкова? — уточнил Алексей Викторович.
— Я.
— Мы здесь по факту образовавшейся значительной просрочки по кредитному договору, где вы выступаете поручителем. Цель нашего визита — проинформировать вас о текущей ситуации и возможных последствиях.
Он говорил спокойно, вежливо, даже несколько устало, как человек, объясняющий одно и то же по сотому разу на дню. Но в этой профессиональной бесстрастности была смертельная угроза.
— Я… я понимаю. Но здесь есть нюансы, — начала Алёна, запинаясь. — Я не знала об этом кредите. Моя подпись…
— Алёна Викторовна, — мягко, но твёрдо перебил её Алексей Викторович. — Мы не рассматриваем в данный момент обстоятельства заключения договора. Нас интересует факт его наличия и вашего статуса как поручителя. Вот договор. — Молодой сотрудник протянул ей копию. — Ваши фамилия, имя, отчество, данные паспорта и подпись. Вы оспариваете, что это ваша подпись?
Она смотрела на тот самый лист, на аккуратный росчерк, срисованный Максимом. Слово «оспорить» зависло в воздухе. Вспомнились его слова: «…а я скажу, что ты знала». У неё не было экспертизы. Было только её слово.
— Я не подписывала этот документ сознательно, — выдохнула она.
— Это вопрос к вашим отношениям с заемщиком, — покачал головой Алексей Викторович. — Для банка договор легитимен. Вы, как поручитель, несёте солидарную ответственность с заемщиком, Максимом Романовичем. Это означает, что при неисполнении им обязательств банк вправе требовать погашения всей суммы долга, процентов, пеней и судебных издержек с вас.
Он делал паузы, давая ей осознать каждую фразу. Слова «солидарная ответственность», «требовать погашения» падали, как тяжелые камни.
— Какие… какие именно последствия?
— На первом этапе — обращение в суд с иском к вам обоим. После получения судебного приказа или решения, если долг не будет погашен, исполнительный документ передаётся в службу судебных приставов. Далее, — он перечислил по пунктам, глядя ей прямо в глаза, — может быть наложен арест на ваши банковские счета. Списаны все поступающие средства вплоть до погашения долга. Если средств на счетах недостаточно, приставы вправе обратить взыскание на ваше имущество.
— На какое имущество? — прошептала Алёна, уже догадываясь об ответе.
— На любое, находящееся в вашей собственности и не являющееся единственным жильём, если оно не находится в ипотеке. Но, — он сделал ещё более значительную паузу, — поскольку вы с супругом, являющимся заемщиком, совместно владеете этой квартирой, взятой в ипотеку, то… взыскание может быть обращено на долю в праве собственности. Проще говоря, ваша доля в этой квартире может быть выставлена на торги для погашения долга.
Комната поплыла перед глазами. Её доля. Квартира, в которую она вложила столько сил, которую считала своей крепостью. Теперь её половина могла уйти с молотка, чтобы заплатить за отдых Светланы и Игоря.
— Вы этого не сделаете… — бессмысленно прошептала она.
— Мы исполняем процедуры, прописанные в законе, — холодно ответил Алексей Викторович. Он встал, его коллега собрал бумаги. — Мы рекомендуем вам в срочном порядке урегулировать вопрос с просрочкой. Следующим шагом будет подготовка документов в суд. Всего доброго.
Они ушли так же чётко и тихо, как и пришли. Дверь закрылась. Алёна осталась сидеть на стуле, окаменев. В ушах гудело: «доля в квартире… торги… взыскание…». Руки были ледяными. Она не знала, сколько прошло времени — минута или десять.
Ключ заскрипел в замке. Вошёл Максим. Увидев её бледное, застывшее лицо, он нахмурился.
— Что случилось? Ты как будто…
— Приходили из банка, — сказала она глухо, не глядя на него.
— Кто? Какие из банка? — его голос сразу стал напряжённым.
— Служба безопасности. Алексей Викторович и ещё кто-то. Объяснили последствия. Будут подавать в суд. Могут арестовать мои счета. Могут отобрать и продать мою долю в этой квартире.
Она произнесла это ровным, механическим тоном, как будто зачитывала протокол. И этот тон, эта отстранённость вывели его из себя сильнее, чем истерика.
— Ничего они не отберут! Не имеют права! — закричал он, больше от страха, чем от уверенности. — Это же наше жильё!
— Наше? — она медленно подняла на него глаза. В них не было ни слёз, ни злости. Только пустота и усталость. — Ты забыл? Ты сам превратил его в разменную монету. Своими руками. Ради своей сестры.
— Хватит! — он крикнул, топая ногой. Его страх превращался в агрессию, направленную на неё — как на самое близкое и потому самое безопасное существо для выплеска отчаяния. — Хватит уже меня пилить! День и ночь одно и то же! Я сам всё улажу! Я найду их, я заставлю платить!
— Как? — спросила она всего одним словом.
Это слово, тихое и спокойное, обезоружило его. Он замер, тяжело дыша.
— Как ты найдёшь их, Максим? Они сбежали. Они отключили телефоны. Они отдыхают на море на наши деньги. Твои «улажу», «решу» — это просто слова. Пустые слова. А они, — она кивнула в сторону двери, — говорят фактами и статьями закона. И они придут снова. С судом. С приставами.
Он смотрел на неё, и в его глазах читалась жалкая, детская беспомощность. Он был загнан в угол, и единственным выходом ему виделся побег — от проблемы, от её взгляда, от этой невыносимой реальности.
— Всё! Я больше не могу это слушать! — рявкнул он, уже почти не владея собой. — Ты только ноешь и обвиняешь! Сам во всём разберусь!
Он резко развернулся, схватил свою куртку, которую только что снял, и, не застегиваясь, выскочил из квартиры. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжала посуда в серванте.
Алёна не двинулась с места. Она сидела в тишине, которая наступила после его ухода. Тишина была теперь иной. Не ледяной и враждебной, как раньше, а… окончательной. В ней прозвучал последний аккорд того, что когда-то можно было назвать семьёй. Он не пошёл её утешать. Не стал искать выход вместе. Он просто сбежал. Сбежал, как его сестра.
Она подошла к окну. Через несколько минут увидела, как Максим, сгорбившись, вышел из подъезда и быстрыми шагами зашагал в сторону метро, не оглядываясь. Куда? К матери? Просто бродить по улицам?
Она опустила взгляд на свои руки. Они больше не дрожали. Страх, парализовавший её после ухода людей из банка, начал медленно трансформироваться. В нечто твёрдое, холодное и решительное. Он сказал «сам разберусь». Но она-то понимала, что разбираться придётся ей. Суд, приставы, долги — всё это ляжет на её плечи. Потому что второй взрослый в этой квартире, её законный муж, оказался не мужчиной, а испуганным мальчишкой, который, набедокурив, прячется за спину матери и сбегает от последствий.
Она медленно взяла телефон, нашла в истории звонков недавний номер и продиктовала его себе в блокнот. «Алексей Викторович. СБ банка». Возможно, это ещё пригодится. Потом открыла браузер и в поисковой строке набрала: «Как оспорить поручительство, если подпись подделана…»
Бой только начинался. И впервые за последние месяцы у неё появилось странное, осторожное чувство — не надежды, а скорее ясности. Она поняла, наконец, что рассчитывать можно только на себя. И это понимание, горькое и беспощадное, было первым шагом к спасению.
Ту ночь Алёна провела в странном, поверхностном забытьи, похожем на обморок. Она не ложилась в постель, а осталась сидеть в кресле в гостиной, укутавшись в плед, и смотрела в темноту за окном. Хлопок дверью и последующие гудящая тишина квартиры отозвались в ней не болью, а глубоким, леденящим онемением. Он ушел. Сбежал от последствий так же, как его сестра сбежала от долгов.
Утром она механически собралась на работу. В прихожей не хватало его куртки и ботинок. Пустота была осязаемой. Она вышла, заперла дверь и весь день провела как во сне, выполняя действия на автопилоте. Коллеги спрашивали, не заболела ли она, — настолько она была бледной и отрешенной.
Вечером, вернувшись в пустую квартиру, она впервые позволила себе осознать реальность. Он не вернулся. Не написал. Не позвонил. Его телефон, как и телефон Светланы, теперь упорно отзывался короткими гудками, переходящими в автоответчик. Он выключил его. Алёна сидела за кухонным столом и думала, что это, наверное, самый страшный итог — не крики, не скандалы, а вот это тихое, трусливое растворение. Её бросили. Сначала морально, теперь — физически.
На следующий день, в субботу, её спас от полного ступора звонок. Не Максима. На экране засветилось имя «Андрей». Их общий друг, однокурсник Максима. Алёна с неохотой приняла вызов.
— Алёна, привет, — голос у Андрея был напряженным, неестественно деловым. — Извини, что беспокою в выходной.
— Привет, Андрей. Ничего. Что случилось?
— Слушай, я тут в неловком положении. Максим в пятницу вечером ко мне заезжал. Очень взвинченный был, не в себе. Просил помочь.
В груди у Алёны похолодело.
— Какой помощи?
— Денег. Взаймы. Говорил, срочно нужна крупная сумма, чтобы заткнуть какую-то дыру по кредиту. Я, конечно, таких денег свободных не держу. Но он… — Андрей замолчал, явно подбирая слова. — Он был настойчив. Спрашивал, знаю ли я каких-то частных инвесторов или… ну, МФО, что ли. Я его отговорил, как мог. Сказал, это кабала. Он вроде послушал, но ушёл очень расстроенный. Я потом весь вечер переживал. Дозвониться до него не могу. Вы… у вас всё в порядке?
Алёна закрыла глаза. Новая дыра. Значит, он не просто сбежал. Он попытался взять ещё один кредит. Чтобы «заткнуть дыру», которую сам же и пробил. Порочный круг, ведущий в финансовую пропасть.
— Всё в порядке, Андрей, — сказала она ровным голосом, сама удивляясь своему спокойствию. — Спасибо, что предупредил. Если свяжется снова, пожалуйста, не давай ему денег и не советуй никаких МФО.
— Конечно, я и не собирался. Алёна, может, ему помощь какая-то нужна? Может, он к психологу…
— Ему нужна ответственность, Андрей, — перебила она мягко. — А её он как раз и избегает. Спасибо ещё раз.
Она положила трубку. Руки не дрожали. Тело, кажется, исчерпало лимит на дрожь и панику. Теперь внутри была только тяжелая, свинцовая уверенность. Максим метался. Он пытался наскрести денег, чтобы залатать одну яму, и готов был ради этого выкопать другую, ещё глубже. Частные инвесторы. Микрофинансовые организации с грабительскими процентами. Это был путь в никуда.
Она попыталась представить, где он может быть. У друзей? Но Андрей был самым близким, и он там больше не появился. В единственном месте, куда он мог податься, его, судя по всему, ждали.
И она оказалась права. Через час раздался звонок с незнакомого номера. Голос в трубке был женским, официальным.
— Алёна Викторовна Волкова? Вам почтовое отправление. Курьер у подъезда.
Алёна спустилась вниз. Молодой человек в униформе курьерской службы протянул ей тонкий, но увесистый конверт формата А4. В левом верхнем углу была напечатана эмблема. Она узнала её сразу — районный суд. Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с новой, привычной уже горечью. «Пришли быстро», — мелькнула мысль.
Она вернулась в квартиру, вскрыла конверт дрожащими, несмотря на всё спокойствие, пальцами. Внутри лежали несколько листов. «Определение о принятии искового заявления к производству». «Исковое заявление» от имени банка. В графах «Ответчики» стояли: «Волков Максим Романович» и «Волкова Алёна Викторовна». Требование: взыскать солидарно всю сумму основного долга, проценты, неустойку и судебные расходы. В конце — повестка с датой и временем предварительного судебного заседания. Через три недели.
Она положила листы на стол и села, опустив голову на руки. Вот оно. Официально. Теперь это не просто угроза от сотрудника банка, а бумага с гербовой печатью. Первая ступенька вниз по лестнице, в конце которой могли быть приставы и продажа её доли в квартире.
В этот момент, как по злому, выверенному сценарию, зазвонил домофон. Резкий, неприятный звук ворвался в тишину. Алёна вздрогнула. Она подошла к панели, нажала кнопку.
— Кто?
— Это я, — послышался знакомый, напряжённый голос Валентины Петровны. — Открой.
Алёна без слов нажала кнопку открытия подъездной двери. Через несколько минут в дверь квартиры постучали. Она открыла. На пороге стояла её свекровь. Одна. Без обычной сумки, с пустыми руками. Лицо было не плаксиво-обиженным, как в прошлый раз, а жёстким, каменным.
— Пустишь? — бросила она, не дожидаясь приглашения, и прошмыгнула в прихожую.
— Входите, — глухо сказала Алёна, закрывая дверь.
Валентина Петровна не стала разуваться. Она прошла в гостиную, окинула взглядом пустое пространство, отсутствие мужских вещей, и её губы плотно сжались.
— Где Максим? — спросила она прямо, без предисловий.
— Не знаю, — честно ответила Алёна, останавливаясь напротив. — Он ушёл в пятницу вечером после ссоры. Не вернулся. Телефон выключен.
— Ага, — свекровь кивнула, и в этом кивке была целая буря обвинений. — Довела. До ручки довела своего мужа. Выгнала из дома.
— Я его не выгоняла. Он сам сбежал, когда пришли люди из банка и объяснили, что нас ждёт суд и продажа квартиры. Он сбежал, как ваша дочь, Валентина Петровна. Яблочко от яблони.
Женщина вспыхнула, её щёки покрылись красными пятнами.
— Не смей так говорить о моих детях! Ты вообще кто такая, чтобы их судить? Они в беде! Светка запуталась, а он пытается семье помочь, а ты тут со своими истериками!
— В какой беде? — голос Алёны сорвался, наконец прорвалось наружу всё накопленное отчаяние. — В беде на курорте? Они отдыхают на море! На мои деньги! А ваш сын, чтобы «помочь», подделал мою подпись и втянул меня в долговую яму! Он не мужчина, он — поддельщик и трус! И вы… вы вместо того, чтобы образумить их, покрываете это! Вы все втроём против меня одной!
Валентина Петровна сделала шаг вперёд. Её глаза сузились.
— Он у меня. Максим. Пришёл к матери, где же ещё ему быть, когда его из дома вышвырнули. Сидит, ни с кем не разговаривает. Как будто сломался. И знаешь, что я тебе скажу? Ты этого и хотела. Ты всегда его подавляла, своей самостоятельностью, своей работой. Мужик должен чувствовать себя главным! А ты его в тряпку растеряла! Вот он и наделал глупостей, чтобы доказать, что может! А ты вместо поддержки — сразу в суд, в полицию! Хорошая жена! Сама виновата, что он к Светке пошёл, раз у тебя понимания нет!
Алёна слушала этот поток слов, и внутри у неё что-то окончательно и бесповоротно ломалось. Не осталось ни злости, ни обиды. Только омерзение и ледяная, кристальная ясность.
— Он у вас? — переспросила она тихо.
— Да! И будет пока жить. Пока ты не одумаешься и не перестанешь панику наводить.
— Прекрасно, — кивнула Алёна. Она подошла к столу, взяла судебную повестку и протянула её свекрови. — Тогда передайте ему это. Повестка в суд. Через три недели. Пусть готовится. И подготовьтесь сами, Валентина Петровна. Потому что после суда будут приставы. И они будут описывать и продавать не только моё, но и его имущество. В том числе, возможно, и ваше, если окажется, что он переписал на вас что-то. Вы хотели помочь детям? Поздравляю. Теперь вы в этой яме вместе с ними.
Валентина Петровна взяла бумагу, пробежалась по тексту глазами. Надменная уверенность с её лица начала медленно стекать, сменяясь растерянностью и новым, ещё не осознанным страхом.
— Это… это что же теперь…
— Это теперь закон, — безжалостно закончила за неё Алёна. — Который ваши дети проигнорировали. И за который придётся отвечать. Можете идти. И передайте Максиму, что прятаться у мамы — не выход. Суд всё равно найдёт.
Свекровь постояла ещё мгновение, сжав в руках злополучные листы, и, не сказав больше ни слова, развернулась и вышла. Алёна не проводила её. Она снова осталась одна. В тишине, которая теперь была абсолютной. Ни мужа, ни иллюзий, ни даже врагов в лицо. Была только она, повестка из суда на столе и долг, который теперь, после звонка Андрея, мог оказаться ещё больше.
Она подошла к окну. Шёл мелкий, противный дождь со снегом. Она смотрела, как Валентина Петровна, не глядя по сторонам, быстро зашагала к остановке, сунув конверт под полушубок.
«Сам разберусь», — сказал он. Разобрался. Спрятался у мамы. Оставив её одну разбираться с судом, банком и призраками собственной разрушенной жизни. И в этой чудовищной несправедливости родилось нечто новое — не желание плакать или кричать, а холодная, стальная решимость. Если не на кого больше надеяться, значит, надеяться нужно на себя. И бороться — тоже.
Она взяла со стола повестку, положила её в папку вместе с копией кредитного договора и заметками после визита банковских сотрудников. Папка становилась толще. Досье на её собственную жизнь, превратившуюся в катастрофу. Завтра, в понедельник, она сделает первый шаг. Она найдёт адвоката. Не для того, чтобы спасать брак или жалеть Максима. А для того, чтобы спасать себя. Свою долю. Своё будущее.
Предательство было полным. И теперь, когда терять было уже нечего, начиналась настоящая война.
Двадцать один день между получением повестки и судом пролетели как один долгий, тревожный миг. Алёна не тратила время впустую. Первым делом в понедельник она отправилась на консультацию к юристу, которого нашла по отзывам и который специализировался на спорах с банками. Консультация длилась час и стоила половину её месячной зарплаты, но она не жалела.
Кабинет адвоката, Елены Аркадьевны, был строгим и деловым. Женщина лет пятидесяти внимательно изучила копию кредитного договора, повестку и выслушала сбивчивый, но подробный рассказ Алёны о подлоге, семейном давлении и бегстве заёмщиков. Она задавала точные, пронзительные вопросы.
— У вас есть оригиналы документов с этой подписью, где вы её ставили сознательно? Например, тот самый ипотечный договор?
— Да, дома.
— И вы уверены, что почерк отличается? Не просто похоже, а именно срисовано?
— Я уверена. Там нет… нажима. Она идеальная, но мёртвая.
— Хорошо. Свидетелей того, что вы не подписывали этот конкретный документ, нет?
— Нет. Только муж. И он… он сказал, что подтвердит, будто я знала.
— Понятно. Заявление в полицию о подлоге подавали?
— Нет. Боялась… и не знала, как.
— Жаль. Это могло бы стать основанием для ходатайства о назначении экспертизы и приостановке гражданского дела. А так… — адвокат отложила очки и взглянула на Алёну прямым, честным взглядом. — Алёна Викторовна, я буду с вами откровенна. Шансы оспорить договор поручительства на этом заседании — минимальны. Судья будет исходить из представленных банком документов. У них есть договор с подписью. У вас есть только ваши слова. Без экспертизы, без заявления в полицию — это голословное заявление. Суд, скорее всего, встанет на формальную позицию: наличие вашей подписи делает договор действительным. Ваши взаимоотношения с заёмщиком и способ получения подписи — это отдельный спор, который не отменяет ваших обязательств перед банком.
Алёна слушала, и надежда, которую она лелеяла, таяла с каждым словом, как лёд на весеннем солнце.
— Что же мне делать?
— Готовиться к худшему. Исход этого заседания, с высокой долей вероятности, — решение в пользу банка. Ваша задача сейчас — не выиграть, а заложить основы для будущих действий. Во-первых, в ходе заседания вам нужно заявить ходатайство о фальсификации подписи и попросить суд направить материалы на почерковедческую экспертизу. Судья, возможно, откажет, ссылаясь на отсутствие заявления в полицию, но это будет зафиксировано в протоколе. Во-вторых, просите об уменьшении неустойки. Суды часто идут на это. В-третьих, сразу после вынесения решения, если оно будет не в вашу пользу, пишите заявление в полицию. Уже с решением суда на руках. Это даст шанс позже, через вышестоящие инстанции, пересмотреть дело. И параллельно — готовьте иск к Максиму, Светлане и Игорию о возмещении ущерба в порядке регресса. Это ваш главный козырь на будущее.
Это был чёткий, холодный план отступления, а не наступления. Война, как говорила адвокат, будет долгой. Сегодняшний суд — лишь первая, и скорее всего, проигранная битва.
Оставшиеся дни Алёна собирала документы: паспорт, свидетельство о браке, выписку из ЕГРН о праве собственности на квартиру, квитанции по ипотеке, справку о доходах. Сложила всё в новую, плотную папку. Она звонила Максиму раз в день. Его телефон всё так же молчал. Она отправила ему СМС с датой и временем заседания. Ответа не последовало. Он решил игнорировать и это.
Наступил день суда. Серое утро, моросящий дождь. Алёна надела самый строгий свой костюм — тёмно-синий, почти чёрный. Он висел на ней немного мешковато, она за последние месяцы заметно похудела. Лицо в зеркале было бледным, с синяками под глазами, но собранным. Страх куда-то ушёл, его место заняла нервная, собранная решимость.
Здание районного суда встретило её запахом старой пыли, лака для пола и немой бюрократической власти. Она нашла нужный кабинет — зал заседаний №4. В небольшой комнате с высоким потолком, голыми стенами и гербом России за судейским столом уже сидели двое: представитель банка, тот самый невозмутимый Алексей Викторович, с коллегой-юристом, и секретарь. Максима не было. В пустом зале, помимо них, сидело ещё несколько посторонних людей, ожидавших своих процессов.
Ровно в назначенное время вошла судья — женщина средних лет с усталым, невыразительным лицом. Процедура началась. Судья огласила дело, установила личности. Узнав, что ответчик Максим Волков не явился, она переспросила у Алёны, извещён ли он должным образом. Алёна показала распечатку СМС с отметкой о доставке. Судья кивнула и продолжила.
Представитель банка кратко и чётко изложил требования: взыскать солидарно с ответчиков сумму долга, проценты, неустойку и судебные издержки. Его речь была сухой, как бухгалтерский отчёт, и столь же неопровержимой. Он передал суду пачку документов.
— Ответчица Волкова, вы признаёте иск? — спросила судья, повернувшись к Алёне.
Алёна встала. Колени слегка дрожали, но голос прозвучал твёрдо.
— Иск в части возникновения долга не оспариваю. Но оспариваю законность привлечения меня в качестве поручителя. Я не подписывала этот договор. Подпись подделана моим мужем, заёмщиком Максимом Волковым. Я узнала о существовании кредита и моём поручительстве лишь постфактум.
В зале наступила тишина. Судья внимательно посмотрела на неё.
— У вас есть доказательства фальсификации подписи?
— У меня есть оригинал моего паспорта для сравнения почерка подписи. И есть ипотечный договор, с которого, как признался мне муж, он срисовывал мою подпись. Я могу предоставить его суду. Также прошу суд обратить внимание на то, что сами заёмщики, ради которых был взят кредит — сестра мужа Светлана Волкова и её супруг Игорь Петров, — скрываются от уплаты и место их нахождения неизвестно. Кредит был взят фактически для них, без моего ведома и согласия.
Судья взяла со стола договор поручительства, посмотрела, затем изучила подпись в паспорте Алёны, которую та подала.
— Для установления подлинности подписи требуется почерковедческая экспертиза, — констатировала она. — У вас есть ходатайство о её назначении?
Алёна, как и советовал адвокат, подала заранее подготовленное письменное ходатайство. Судья ознакомилась с ним.
— Ходатайство об отклонении. Основание: отсутствие заявления в правоохранительные органы о предполагаемом преступлении — подлоге подписи. В рамках настоящего гражданского дела вопрос о возможной фальсификации доказательств без возбуждённого уголовного дела не исследуется. Ваши доводы о том, что вы не подписывали договор, и о взаимоотношениях между вами и заёмщиком, не отменяют самого факта наличия договора с вашей подписью, оформленного надлежащим образом. На основании статьи 363 Гражданского кодекса Российской Федерации, поручитель отвечает перед кредитором в том же объёме, как и должник. Взаимоотношения между поручителем и должником не влияют на обязательства поручителя перед кредитором, если иное не предусмотрено договором поручительства.
Слова судьи падали, как удары молота: чётко, гулко, окончательно. Юридическая машина, холодная и бездушная, делала своё дело.
— Но это же несправедливо! — вырвалось у Алёны, прежде чем она смогла сдержаться. — Меня втянули в это обманным путём! Мою подпись подделали!
— Ваше понимание справедливости не является правовой категорией, — сухо ответила судья. — У вас есть возможность взыскать понесённые убытки с вашего мужа и иных лиц в отдельном порядке, предъявив к ним регрессные требования после исполнения обязательств перед банком. По существу иска есть ли что-то добавить?
Алёна стояла, сжимая края трибуны так, что пальцы побелели. Она видела, как Алексей Викторович едва заметно переглянулся со своим коллегой. Её унижение, её отчаяние были для них просто частью рабочего процесса. Она была для системы не жертвой, а всего лишь ответчиком «Волковой А.В.», строкой в реестре дел.
— Прошу… хотя бы об уменьшении неустойки, — с трудом выдавила она, следуя плану. — Сумма непосильна. У меня есть ипотека, я единственный кормилец сейчас…
— Это требование будет рассмотрено судом при вынесении решения, — отрезала судья. — Судебное заседание объявляется оконченным. Решение будет изготовлено в течение пяти дней. Вы можете получить его в канцелярии.
Судья удалилась. В зале задвигались стулья, заговорили люди. Алексей Викторович, не глядя на Алёну, спокойно собирал свои бумаги в портфель. Алёна осталась стоять на своём месте. Всё кончилось. Не было громких сцен, драматичных разоблачений. Было лишь тихое, бюрократическое уничтожение её позиций. Закон был на стороне того, у кого была правильная бумажка с подписью. Неважно, как она там появилась.
Она вышла из здания суда на промокший от дождя асфальт. Дождь уже перестал, но небо висело низкое, свинцовое. Она не плакала. Слёз не было. Было пустое, выжженное пространство внутри. Она достала телефон и отправила Максиму ещё одно СМС, короткое и безэмоциональное: «Суд состоялся. Решение в пользу банка. Жди приставов». Потом открыла заметки и поставила галочку напротив первого пункта: «Судебное заседание». Ниже возникли два новых: «1. Подать заявление в полицию. 2. Найти хорошего адвоката для иска о регрессе».
Она пошла по улице, не чувствуя под ногами земли. Проигранная битва обернулась не катастрофой, а чётко очерченным полем для новой войны. Теперь враги были обозначены ясно: банк с его законными требованиями, государство в лице будущих приставов, муж-предатель и его семья-мошенники. И против всех них — она одна. С пустым счётом, но с неожиданно появившейся в душе железной решимостью. Страх перед неизвестностью сменился знанием. И знание, даже самое горькое, давало хоть какую-то опору.
Решение суда пришло по почте ровно через неделю. Тонкий конверт, уже знакомый, из суда. Алёна вскрыла его на кухне, стоя у мойки. Сухой юридический язык, пункты, подпункты. «Исковые требования удовлетворить полностью… Взыскать солидарно с Волкова М.Р. и Волковой А.В. в пользу банка…» Сумма, уже выросшая за счёт неустойки и судебных издержек, выглядела совершенно фантастической. Судья немного уменьшила пеню, как того и просила Алёна, но это было подобно стакану воды, вылитому в горящий дом.
Главным итогом документа была последняя фраза: «Решение вступает в законную силу через месяц, если не будет обжаловано в апелляционном порядке». Месяц. Тридцать дней отсрочки перед тем, как механизм взыскания начнёт работать в полную силу.
Этот месяц пролетел в лихорадочной активности. Алёна, следуя плану, написала заявление в полицию о подлоге подписи. Участковый, молодой и усталый на вид лейтенант, принял его, задал несколько вопросов и сказал стандартное: «Материалы будут направлены для проведения проверки. О результатах вас уведомим». В его глазах она прочитала скептицизм — семейные разборки, долги. Очередная «бытовуха». Она понимала, что ждать быстрого чуда оттуда не стоит.
Параллельно она через ту же адвоката, Елену Аркадьевну, готовила новый иск — на этот раз от своего имени. Иск о взыскании с Максима, Светланы и Игоря всей суммы, которую она будет вынуждена заплатить банку, в порядке регресса. Это была её главная надежда на отдалённое будущее. Но чтобы он заработал, нужно было сначала исполнить решение суда, то есть — заплатить. А денег таких у неё не было.
Она пыталась звонить Максиму, писала ему длинные сообщения, где уже без эмоций, сухо излагала ситуацию: решение суда, вступит в силу тогда-то, потом приставы, общий долг такой-то. Он молчал. Полное информационное эмбарго. Как будто вычеркнул её и всю эту проблему из своей реальности.
За две недели до конца месяца отсрочки на работе у Алёны начались проблемы. Её вызывал начальник, пожилой, всегда относившийся к ней хорошо Аркадий Семёнович.
— Алёна, садись, — он указал на стул, его лицо было озабоченным. — У нас тут вопросы появились. Из бухгалтерии. К тебе приходили какие-то люди, спрашивали, здесь ли ты работаешь, какой у тебя доход. Представились коллегами из другой фирмы по старому проекту. Но Люда из отдела кадров что-то заподозрила, позвонила по указанному телефону — оказался номер какого-то коллекторского агентства. Это что за история?
Алёна сгорбилась. Коллекторы. Значит, банк, не дожидаясь вступления решения в силу, уже переуступил долг или начал «предварительную работу». Щёки горели от стыда.
— Аркадий Семёнович, это… личная проблема. Кредит. Я поручитель. Суд был, решение не в мою пользу.
— Понимаю, — начальник вздохнул. — Жизнь бывает. Но, Алён, они же сюда могут начать ходить, звонить. Это срывает рабочий процесс. Для всех некомфортно. Я тебя ценю как специалиста, но у нас тут коллектив, клиенты… Руководство уже спрашивает.
Она всё поняла. Ей давали понять деликатно, но недвусмысленно.
— Я понимаю. Я… я всё решу. Извините за неудобства.
— Постарайся, — сказал он, и в его голосе слышалась искренняя жалость, которая была почти хуже гнева. — Ты возьми отпуск за свой счёт. На неделю, на две. Разберись с этим. А там посмотрим.
Фактически, её мягко выставили. Выйдя из кабинета, она поняла, что лишилась не только денег, но и последней точки опоры — работы. Вернее, возможности работать в офисе. Забирать проекты на дом ещё согласились, но стабильный оклад испарился.
И вот, настал тот день, когда месяц истёк. Решение вступило в законную силу. Алёна сидела дома, за тем самым ноутбуком, который был теперь её единственным источником к существованию, и ждала. Она знала, что придут. Не знала только — когда.
Они пришли на следующий день после официального срока. Утром. В дверь постучали твёрдо и громко, не как соседи или курьеры. Стук власти. Алёна, сердце бешено колотясь, посмотрела в глазок. Двое в синей форме с шевронами на плечах. Судебные приставы.
Она открыла. Старший, мужчина лет сорока с усталым, не терпящим возражений лицом, представился:
— Судебный пристав-исполнитель Петров. Это Волкова Алёна Викторовна?
— Да.
— На основании исполнительного листа, выданного судом, возбуждено исполнительное производство о взыскании с вас денежных средств. Вам предоставляется пять дней для добровольного исполнения. В противном случае будут применены принудительные меры. Вот постановление.
Он протянул ей бумагу. Она взяла её автоматически.
— У меня нет таких денег, — тихо сказала она.
— Тогда будем работать с имуществом, — так же бесстрастно ответил пристав. Он вошёл в квартиру, за ним — его напарница, молодая женщина с планшетом в руках. — Это жильё в ипотеке? Есть другое имущество? Транспорт, ценные бумаги, дорогая техника?
Алёна, чувствуя себя ограбленной у себя дома, показывала: кухня, старая бытовая техника, телевизор. Пристав осматривал всё оценивающим взглядом, а его помощница что-то отмечала в планшете. Потом они прошли в комнату, где стоял её рабочий ноутбук.
— Это ваш?
— Да. Но это моё рабочее место. Я фрилансер. Без него я не смогу зарабатывать.
— Техника, не являющаяся предметом первой необходимости, может быть арестована и реализована, — отчеканил пристав. — Можете предоставить документы, подтверждающие, что это единственный источник дохода?
— Какие документы? Договоры? Они электронные!
— Распечатайте. Предоставьте в отдел. Пока что техника включается в опись. Ограничение пользования не накладываем, но запрещаем отчуждение. Если будете пытаться продать — уголовная ответственность.
Он диктовал модель, серийный номер, а женщина вносила данные. Каждое слово, каждый щелчок пера по экрану отдавались в душе Алёны острой, унизительной болью. Это была процедурная, бюрократическая экзекуция.
Затем пристав достал другой бланк.
— Также на вас накладываются ограничения. Запрет на выезд за пределы Российской Федерации до полного погашения задолженности. Предъявите паспорт.
Она принесла паспорт. Он открыл его на странице с фотографией, взял специальный штамп и с силой, чётко, поставил оттиск прямо поверх разворота. В паспорте теперь красовалась синяя прямоугольная печать с гербом и текстом: «Выезд за пределы РФ ограничен до…» и датой. Печать захватывала угол её фотографии. Это был знак. Клеймо должника. Последняя ступень перед социальным дном.
— В течение пяти дней рекомендуем явиться в отдел для дачи пояснений о вашем имуществе и доходах. Все справки, договоры — с собой. Всё понятно?
Алёна кивнула, не в силах вымолвить слова.
— Подпишите акт описи и постановления.
Она подписала. Что ещё ей оставалось? Они ушли, оставив в квартире гулкую, мёртвую тишину и запах чужого присутствия. Алёна опустилась на стул у кухонного стола и уставилась на паспорт с синим клеймом. Она больше не могла плакать. Она была раздавлена, опустошена, опозорена. У неё отобрали работу, поставили печать в паспорт, описали компьютер — последнюю ниточку к спасению. Максим прятался у мамы. Светлана с Игорем загорали где-то. А она одна сидела в центре этого шторма.
Депрессия, чёрная и липкая, накатила на неё всерьёз. Следующие несколько дней она почти не вставала с дивана, не отвечала на звонки по работе, игнорировала сообщения. Мир сузился до размеров квартиры-клетки с клеймом на выходе. Она перестала верить, что есть выход. Закон, система, родственники — всё работало против неё.
И в этот момент, в самый пик её отчаяния, когда она уже почти смирилась с тем, что её сотрут в порошок, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Городской. Она смотрела на вибрирующий аппарат, лежавший на столе, и не хотела отвечать. Но звонок был настойчивым. В конце концов, автоматизм взял верх.
— Алло? — её голос прозвучал хрипло и глухо.
— Алён? Это Света.
Голос в трубке был бодрым, даже весёлым. В нём не было ни тени смущения, тревоги или извинения. Он звучал так, будто они разговаривали вчера и ничего особенного не произошло.
Алёна замерла. Всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок.
— Что тебе? — выдавила она.
— Ой, как грубо. Я же родственница, можно и поздороваться. Слушай, я тут узнала, у тебя там какие-то проблемы с этим кредитом начались.
«Узнала». От кого? От матери? От Максима?
— Да? — сказала Алёна с ледяной ясностью. — А откуда такие сведения?
— Ну, мама проговорилась что-то. Говорит, ты там в суд подалась, панику разводишь. Я вот думаю — зря ты так. Не надо было скандалить.
У Алёны перехватило дыхание от наглости.
— Не надо было скандалить? — повторила она. — Ты, укради у меня полтора миллиона, сбеги, а я буду молча сидеть?
— Да кто у тебя что украл? — в голосе Светланы прозвучало неподдельное удивление. — Мы же в дело вложили! Оно просто немного задерживается. Конвейер, я же говорила. Сейчас как раз переговоры идут, очень серьёзные инвесторы. Вот подпишем контракт — и всё вернём с процентами! А ты сразу — в суд, приставы… Испортила всё! Инвесторы же могут испугаться, если узнают про судебные тяжбы!
Логика была чудовищной. Виноватой оказывалась она, Алёна, потому что своим законным желанием не оказаться на улице отпугивала мифических инвесторов.
— Чего ты молчишь? — продолжала Светлана, не дожидаясь ответа. — Я вот о чём подумала. У тебя же сейчас, наверное, сложный период. Нужно время, чтобы эти твои приставы отстали. Так дай мне ещё немного. Месяца три-четыре. Я всё улажу, всё верну, и твой суд тоже закроем. Ты только не паникуй там больше и ничего не подписывай с банком. А то нам потом сложнее будет отсуживаться.
Алёна слушала этот поток слов, и в её оцепенении, в её чёрной депрессии вдруг вспыхнула яркая, ослепительная искра. Искра чистого, беспримесного гнева. Не обиды, не боли — именно гнева. Эта женщина, обокрав её, испортив ей жизнь, поставившая на грань нищеты, имела наглость звонить и давать советы. Просить ещё времени. Прямо как тогда, на том самом «семейном совете».
И эта искра растопила лёд отчаяния. Внутри что-то щёлкнуло.
— Света, — сказала Алёна тихим, но абсолютно ровным голосом. — А ты знаешь, что мне сегодня утром сделали?
— Ну?
— Мне поставили печать в паспорт. Ограничение на выезд из страны. У меня описали единственный ноутбук, с которого я работаю. Меня вынудили уйти с работы. У меня через пять дней будут арестовывать счета, а потом начнут продавать мою долю в этой квартире. Из-за твоего «конвейера». Из-за твоего отдыха на море. И ты говоришь мне — не паникуй и дай тебе ещё три месяца?
В трубке на секунду воцарилась тишина. Но даже её Светлана попыталась обратить в свою пользу.
— Ну вот видишь, до чего доводит истерика! Надо было сразу ко мне обратиться, а не в суд бежать! Я бы всё объяснила…
— Заткнись, — спокойно перебила её Алёна. Её голос звучал металлически. — Я тебе больше не верю ни на копейку. Ты — воровка. Игорь — жулик. А Максим — тряпка, который вам помог. У вас есть три дня.
— Чего? — не поняла Светлана.
— У вас есть три дня, чтобы явиться в полицию с повинной и начать оформлять бумаги на возврат денег. Либо продать свою шубу, свои украшения, свою новую машину — и привезти мне наличными. До копейки. Если через три дня я не увижу денег и ваших заявлений в полицию, я сделаю так, что вы эти деньги будете искать уже не на курортах, а в местах не столь отдалённых. У меня на руках уже не просто слова. У меня на руках исполнительное производство. И регрессный иск, который я подам сразу после первого платежа банку. Он будет висеть на вас вечным долгом. И я его буду выбивать из вас через приставов до конца вашей жизни. Всё понятно?
Светлана фыркнула, пытаясь сохранить бравурный тон, но в нём уже проскальзывала трещина.
— Ты меня пугаешь? Да я тебя…
— Три дня, Света, — ещё раз чётко произнесла Алёна и положила трубку.
Она сидела, сжимая телефон в руке, и в её груди бушевал ураган. Это был не план, это был ультиматум, вырвавшийся из самых глубин отчаяния. Она не знала, сработает ли это. Скорее всего, нет. Но сам факт того, что она нашла в себе силы не плакать, а давить, стал для неё откровением. Они думали, что она сломлена. Они думали, что она будет тихо страдать. Но та Алёна, которую они знали, — доверчивая, мягкая, готовая терпеть — умерла где-то между поддельной подписью и синим штампом в паспорте.
Она подошла к зеркалу в прихожей. Перед ней стояла худая женщина с тёмными кругами под глазами, но с новым, незнакомым блеском в них. Блеском драчовой, загнанной в угол кошки, которая решила, что отступать некуда.
Она взяла паспорт, посмотрела на клеймо. Да, это было клеймо. Но теперь она видела в нём не только унижение. Она видела в нём оружие. Доказательство того, до чего они её довели. Доказательство для будущих судов, для полиции, для всех.
Война вступала в новую фазу. Пассивное сопротивление закончилось. Начиналось наступление.
Три дня, данные Светлане ультиматумом, прошли в гробовой тишине. Ни звонка, ни сообщения, ни внезапного визита с чемоданом денег. Алёна не питала иллюзий. Её гневный выплеск был нужен не им, а ей самой — чтобы подтвердить для себя точку невозврата. Ультиматум не сработал, но он выполнил свою главную роль: окончательно перевёл её из состояния жертвы в состояние бойца.
На следующее утро она отнесла в отдел судебных приставов все собранные документы: распечатанные договоры на фриланс, выписки из банка, где было видно её скромные доходы и исправные платежи по ипотеке. Она писала заявление с просьбой отсрочить взыскание или утвердить рассрочку, ссылаясь на то, что является потерпевшей от мошеннических действий третьих лиц и единственным источником дохода для себя. Пристав, тот самый Петров, выслушал её более внимательно, чем в первый раз, просмотрел папку и мрачно заметил: «Решение о рассрочке принимает старший судебный пристав. Будем рассматривать. Но банк может возражать». Это была не победа, но маленькая брешь в стене.
Параллельно она активизировала работу с адвокатом Еленой Аркадьевной. Заявление в полицию, поданное ранее, наконец дало ростки. Её вызвали для дачи подробных показаний. На этот раз она пришла не одна, а с юристом. Они принесли весь пакет: кредитный договор с подозрительной подписью, ипотечный договор для сравнения, распечатки переписок с Максимом (вернее, её безответные сообщения), скриншоты страницы Светланы с отдыха, даже аудиозапись того самого разговора, где Светлана просила «ещё три месяца». Алёна незаметно вела её на диктофон, о чём потом честно предупредила следователя. Досье было сформировано основательное.
Следователь, мужчина средних лет с усталыми глазами, поначалу отнёсся к делу скептически, но объём косвенных улик и чёткие, логичные пояснения адвоката заставили его изменить отношение. Особенно его заинтересовал факт сокрытия Светланы и Игоря и их явное нежелание возвращать деньги. Просто «семейная ссора» так не выглядела.
— Вы утверждаете, что ваш муж Максим Волков признался вам в подлоге? — переспросил следователь.
— Да, устно. Непосредственно в день, когда я обнаружила договор. Свидетелей нет. Но есть его последующие действия: он скрывается, не выходит на связь, не является в суд, что косвенно подтверждает его вину и осознание незаконности действий.
— А сестра с мужем знали, что подпись подделана?
— Они были заинтересованы в получении кредита любой ценой. Они оказывали на нас давление. А после получения денег скрылись. Их действия свидетельствуют о наличии умысла, — чётко вступила адвокат.
Возбудить уголовное дело по статье о мошенничестве сразу не удалось — требовалась проверка, в том числе потенциальная экспертиза подписи. Но следователь пообещал направить запросы, установить местонахождение Светланы Волковой и Игоря Петрова. Это был уже результат.
Тем временем, как гром среди ясного неба, пришло известие от Максима. Не звонок, а длинное, сбивчивое СМС. Оно пришло глубокой ночью.
«Алёна. Я всё знаю. От мамы. Про приставов, про печать. Я не знаю, что сказать. Мне стыдно. Я разрушил всё. Я пытался найти Светку, ездил по старым адресам, нашёл их новую съёмную квартиру. Они живут небогато, деньги потратили. Игорь говорит, что всё проиграл в каком-то „проекте“. Они никому не платят. Я не оправдываюсь. Я готов нести ответственность. Скажи, что мне делать. Если нужно, я приду в полицию и всё расскажу про подпись. Хочу хоть как-то исправить».
Она перечитала сообщение несколько раз. В нём не было ни оправданий родственникам, ни попыток свалить вину на неё. Была только горечь и, наконец, принятие. Это был голос не мальчика, прячущегося за маму, а сломленного, но взрослого мужчины, увидевшего последствия своего поступка. Это не вызвало в ней жалости или желания мириться. Но вызвало некое подобие уважения — к тому, что он наконец перестал бегать.
Она ответила коротко и деловито: «Я подала заявление в полицию о подлоге. Если хочешь исправить — приходи и давай показания. Чем честнее будешь, тем лучше. И готовься к регрессному иску. Банку должен будешь ты. Мне должен будешь ты. Судиться будем».
Через два дня он пришёл. Не в их квартиру, а к подъезду, и вызвал её. Она вышла. Он стоял, постаревший на десять лет, в помятой куртке, небритый. Он не пытался её обнять или оправдаться. Он просто сказал: «Пошли в отдел. Я готов».
Его показания стали переломным моментом. Он письменно подтвердил, что без ведома и согласия Алёны срисовал её подпись с ипотечного договора и поставил в кредитном. Объяснил давление со стороны сестры и матери. Назвал предполагаемое местонахождение Светланы и Игоря. Это было именно то признание, которого не хватало следствию. Уголовное дело по признакам состава преступления «Мошенничество» (ст. 159 УК РФ) и «Подделка документов» (ст. 327 УК РФ) было возбуждено. Фигурантами проходили Максим (как непосредственный исполнитель подлога), Светлана и Игорь (как организаторы и выгодоприобретатели).
Полиция вышла на съёмную квартиру. Светлану и Игоря застали врасплох. При обыске, как позже с едва заметной усмешкой рассказывал следователь, не нашли ни миллионов, ни инвестиционных планов. Нашли пачку счетов за аренду, кредитные карты на пределе лимита и кучу дорогой, но уже бывшей в употреблении одежды и техники — следы «красивой жизни», которая быстро кончилась. Им было предъявлено обвинение. От былой наглости не осталось и следа. Валентина Петровна, узнав, что её дочь может получить реальный срок, сломалась. Она приезжала к Алёне, не тая уже злобы, а униженно просила «помиловать, забрать заявление». Алёна молча показала ей на паспорт с синей печатью и закрыла дверь.
Параллельно шла гражданская война. Регрессный иск Алёны к Максиму, Светлане и Игорию был принят к производству. Поскольку уголовное дело подтвердило факт подлога и мошеннической схемы, гражданский суд занял однозначную позицию. С Максима, как с непосредственного причинителя вреда, взыскали всю сумму, которую Алёне пришлось бы платить банку (пока что в виде признанной задолженности). Со Светланы и Игоря — ту же сумму солидарно, как с организаторов.
Но главная битва была с банком. Пока шли уголовные и гражданские процессы, Алёна и её адвокат подали апелляционную жалобу на первое решение суда о взыскании с неё долга. Основание — вновь открывшиеся обстоятельства: возбуждение уголовного дела, где она признана потерпевшей, и признание подлинного заёмщика (Максима) в подлоге. Апелляция приостановила исполнительное производство. Приставы замерли в ожидании.
Апелляционный суд длился недолго. Позиция банка, основанная на формальной чистоте договора, дала трещину, когда в материалы дела легло постановление о возбуждении уголовного дела и письменные признательные показания Максима. Суд установил, что воля Алёны на заключение договора поручительства выражена не была, а её подпись сфальсифицирована. Договор поручительства был признан недействительным (ничтожной сделкой) на основании статьи 170 Гражданского кодекса. Требования банка к Алёне были отклонены. Всё взыскание теперь обращалось на Максима, а также, по регрессному иску, на Светлану и Игоря.
Синяя печать в паспорте была аннулирована. Арест с имущества сняли. Клеймо стёрлось.
Финал наступил через полтора года после того вечера, когда Максим сказал: «Я кредит взял». Приговор по уголовному делу: Максиму, с учётом явки с повинной и активного способствования раскрытию, дали три года условно. Светлане и Игорю — по три с половиной года реального лишения свободы каждый. Суд учел их постоянное уклонение, отсутствие сотрудничества со следствием и полное отсутствие возмещения ущерба.
Гражданские решения вступили в силу. Долг банку висел на Максиме. Исковые требования Алёны к нему и его соучастникам о возмещении морального вреда и судебных издержек были удовлетворены. Чтобы расплатиться с банком и избежать новой волны проблем, Максиму пришлось продать свою долю в их общей квартире. Алёна выкупила её через банк, оформив допсоглашение к ипотеке. Квартира теперь принадлежала только ей.
Они развелись быстро и без споров. Максим, получив деньги от продажи своей доли, часть отдал банку, часть перечислил Алёне по решению суда. Он уехал из города, к знакомым в другой регион, начинать с нуля. Валентина Петровна, потерявшая и сына (отношения с Максимом стали прохладными после его признаний), и дочь (в местах лишения свободы), осталась одна в своей старой квартире.
Алёна стояла одна в своей, теперь уже полностью своей, квартире. Было тихо. Не зловеще, а по-осеннему спокойно. На столе лежали папки с надписями «Суд», «Полиция», «Банк». Она собрала их все в одну большую коробку и убрала на верхнюю полку шкафа. Не выбросила. Это была её история, её битва, её трофей.
Она подошла к окну. Шёл дождь, тот самый, холодный и упрямый, как и в тот день, когда она узнала о кредите. Но теперь он казался просто дождём, а не символом крушения. Она была измотана до предела. У неё не было больше сил на ненависть или злорадство. Была только усталость и странное, непривычное чувство — мир. Недобрый, нерадостный, но прочный. Мир, отвоёванный ценой доверия, иллюзий и части души.
Она не стала героиней. Она стала выжившей. И в этом негромком, одиноком статусе было своё, горькое и безусловное достоинство. Она посмотрела на отражение в тёмном стекле — на лицо женщины, которая прошла через ад семейного предательства и финансовой трясины и вышла с другой стороны. Не сломленной.
Она повернулась, выключила свет в гостиной и пошла в спальню. Завтра будет новый рабочий день, новые проекты, новые счета по ипотеке, которые она будет платить сама. И в этом «сама» теперь не было тоски одиночества. В нём была сила. Сила, оплаченная невероятно дорогой ценой, но теперь принадлежащая только ей. История кончилась. Начиналась жизнь.