И не только Казани. Сказки Бориса Вайнера давно перешагнули границы нашего города и радуют детишек всей страны. Как это удаётся главному сказочнику – он сегодня расскажет сам.
БУГУЛЬМИНСКОЕ СКАЗОЧНОЕ ДЕТСТВО
– Борис Григорьевич, ваша творческая биография впечатляет: стихи, песни, переводы, пьесы, редактирование детских журналов… И всё это такое сказочное! Как вы стали сказочником?
– Думаю, пристрастие к этому жанру во мне существует с детства. Жил я тогда в Бугульме и был активным участником школьной художественной самодеятельности. Среди героев, которых я играл, присутствовали и фольклорные вроде Ходжи Насретдина, и сказочные. Я много читал, причём мне часто нравились те истории, где реальное соседствовало с волшебным. Очень любил и народные сказки, и авторские – Аксакова, Лагина, Олеши, и даже литературные сценарии мультфильмов – была такая книжная серия... Так что в журнале для младших школьников «Зонтик» и альманахе «Будильник», которые я много позже издавал, сказки появлялись не случайно.
СКАЗОЧНЫЕ ПОДХОДЫ
– Вам самому что ближе и интереснее из всего многообразия ваших жанров?
– Естественно, мне дороги они все. Но ближе всего стихи для детей. Во-первых, они должны быть в высшей степени организованной речью, чуждой неточностей и некорректности, а мне нравится этого добиваться. Сказать просто то, на что «поэт для взрослых» потратил бы кучу умных слов, – это и есть, в частности, работа детского поэта, сложная («Адский труд», как написал мне когда‑то Борис Заходер – кстати, бывший студент Казанского университета), но крайне увлекательная. А во-вторых, большая часть детских стихов содержит улыбку – и это мне тоже по сердцу, не случайно я начинал с юмористики.
Люблю я и сказки в прозе, где стараюсь найти новые подходы и сюжетные ходы, и песенный жанр. Многие литераторы считают этот последний второстепенным, но я не согласен. Просто здесь поэт работает рука об руку с композитором или исполнителем и должен иногда в чём‑то идти им навстречу. Как, скажем, драматург – театру. Что не всем авторам по вкусу. А если я сам пишу на свои тексты музыку, то с соавтором у меня прекрасное взаимопонимание.
СКАЗОЧНЫЕ ПЕРЕВОДЫ
– Вы переводите сказки с разных языков и литературно адаптируете к русскому. Как происходит этот процесс? Как вы находите «своё» произведение, которое захотите перевести?
– Нахожу по-разному. Обычно такие произведения «находятся» сами. Прочёл нечто, перевода не имеющее, понравилось – взялся за работу. Иногда мне просто не по душе уже существующие переводные версии какого-то произведения, а само оно – по сюжету, по эмоции, по посылу – очень близко. И тогда возникает желание сделать перевод или пересказ самому. Иногда я чувствую в авторе, если так можно выразиться, родственную душу – например, в английских детских поэтах позапрошлого века. А иногда мне просто предлагают такую работу издательства, как это было с книгами «Легенды Болгара» и «Легенды Казани».
Что касается адаптации, то бывает, что в русском языке не существует прямых соответствий какому-то иноязычному авторскому выражению – метафоре или поговорке – и приходится идти косвенным путём, например, самому изобретать аналог, построенный на том же приёме, что и оригинал. Но с обязательным условием, что и в новом варианте вещь останется узнаваемой и произведёт на русскоязычного читателя то же действие, что оригинал на читателя изначального.
Я перевожу не только сказки, но и стихи для детей – часто именно те, где автор даёт волю фантазии, так что они тоже в своём роде волшебные. Например, с татарского – произведения Габдуллы Тукая, Шауката Галиева, Разиля Валеева, Роберта Миннуллина, Эльмиры Шарифуллиной, Накипа Каштанова, Ленара Шаеха и многих других. Не говоря уже о том, что и у меня самого, и у тех, кого я перевожу, встречаются и сказки в стихах. Многие из них вошли в мои книги, выпущенные Татарским книжным издательством.
СКАЗОЧНЫЕ ПРОДОЛЖЕНИЯ
– Особенно интересны ваши пьесы-сказки, которые нередко являются продолжением известных сказок. Например, «Новая история Трёх Поросят». Как у вас родилось это продолжение?
– Такой жанр существует с незапамятных времён. Что касается именно «Трёх поросят», то здесь всё шло естественным образом: продолжение старой истории мне просто однажды предложила написать не столь давно ушедшая от нас Людмила Дьяченко, замечательный режиссёр-кукольник. Что я и сделал, ведь у детей нередко возникает вопрос: что было с героями известной истории после того, как она завершилась? На него я и ответил своей пьесой «Три поросёнка. Новые приключения». Кстати, она шла и продолжает идти в целом ряде детских театров – так же, как и мой ремейк катаевского «Цветика-семицветика». Или пьеса-сказка «Алмазная гора», написанная по мотивам татарского волшебного фольклора (где, кстати, именно такой сказки нет, её сочинил я). Есть пьеса и по мотивам Рэя Брэдбери – «Сквозь цветное стекло». И «Сказка о потерянной музыке», мюзикл, – кстати, поставленный недавно в Саратове. А вместе с Наилёй Ахуновой мы перевели на русский язык пьесы-сказки Гульшат Зайнашевой, Гарая Рахима и Рената Хариса для театра кукол «Экият».
Сцена из пьесы «Цветик-семицветик» (Москва).
Сцена из пьесы «Три поросёнка» (Минск).
СКАЗОЧНОЕ УТЕШЕНИЕ
– Борис Григорьевич, легко ли быть добрым сказочником в нашем реальном-реальном мире?
– Одна из функций сказки – утешение. Когда я узнаю, что моя стихотворная или прозаическая сказка кого‑то – может быть, даже многих – хотя бы на минуту утешила, то это приятное чувство, утешающее, так сказать, и самого автора. И в эти минуты ему хорошо – как и в те моменты, когда что‑то особенно удаётся при создании очередной истории. А в остальном жизнь сказочника та же самая, что и у всех остальных. А ещё меня всегда утешали и вдохновляли кошки, о которых у меня немало стихов. Не случайно одну из литературных наград – «Золотое перо Руси» – мне вручал в Москве знаменитый клоун, дрессировщик кошек Юрий Куклачёв.
Кстати, ваш вопрос напомнил мне другой, смежный, который нередко задают людям моей профессии: «А про страшное для детей можно писать?» Я на него отвечаю: конечно, можно, но смотря как. Вот моё короткое стихотворение-ответ «Страшная сказка».
На горе высокой жил
Страшный Змей Горыныч.
Дол глубокий сторожил
Страшный Змей Долиныч.
А в степи (ещё страшней,
Не читайте на ночь)
Поджидал богатырей
Жуткий Змей Степаныч!
Кстати, в спектакле по моей пьесе-сказке «Сон Шарманщика» с музыкой Дмитрия Бикчентаева играют непрофессиональные актёры – молодые незрячие музыканты из группы «НеЗаМи». Они успешно показывают этот спектакль для ребят с проблемным здоровьем.
СКАЗОЧНОЕ ЧУВСТВО СТИЛЯ
– В детстве вы любили читать сказки? Какая ваша любимая сказка?
– Разумеется, любил, у меня благодаря моим родителям в домашней библиотеке были и «Тысяча и одна ночь», и «Сказки народов мира», и «Старик Хоттабыч», и «Три толстяка», и сказки Андерсена и Гофмана, и русские и татарские народные сказки, и много чего ещё.
И читал я много – благодаря чему изложения и сочинения давались мне легко. Помню смешной (но драматический для меня тогдашнего) случай, когда моё классное изложение по русской летописи оказалось таким близким к искомому тексту, что я был заподозрен в списывании и мне, третьекласснику, влепили пару. А я и не думал списывать! У меня просто была хорошая память, и к тому же я быстро сообразил, как в летописи строится предложение: глагол, существительное и только потом прилагательное или обстоятельство: «Засверкают мечи булатные, засвистят стрелы калёные – не пройдут враги на родную землю!» Теперь-то я знаю, что это качество называется «чувство стиля».
А ещё меня всегда вдохновляли кошки, о которых у меня немало стихов. Не случайно одну из литературных наград – «Золотое перо Руси» – мне вручал в Москве знаменитый клоун, дрессировщик кошек Юрий Куклачёв.
СКАЗОЧНОЕ ВЗРОСЛЕНИЕ
– Взрослый читатель тоже не обделён вашими стихами и песнями. А сказки для взрослых у вас есть? Как думаете, почему многие взрослые, как дети, тоже любят сказки?
– Сказок сугубо для взрослых я не пишу, но у меня есть такие (кстати, и стихи, и песни тоже), которые адресованы одновременно и детям, и взрослым, – например, «Ёлочный шар». Просто ребёнок видит внешний план такого произведения, а человек подросший – глубину, детскому глазу недоступную. И это естественно, ведь многие вещи люди начинают понимать постепенно, с приходом нового личного опыта. Скажем, моя «Песенка о зонтике» – для ребёнка просто рассказ о каком‑то чудаке. А повзрослев, он поймёт и второй план.
Дырявый зонтик мне оставил дед,
И с ним – недугов дикую ораву.
Мне от простуд с тех пор покоя нет;
Как жаль, что зонтик мой – дырявый!
Он завещал мне дырок не латать:
Он был чудак и человек лукавый.
Меня как губку можно выжимать;
Как жаль, что зонтик мой – дырявый!
Вон, у соседа – просто благодать,
Такая сушь... А у меня – хоть плавай!
Но мне совсем не хочется менять
Мой зонтик, старый и дырявый.
Я весь – вода, волшебная вода,
И в ней живёт серебряная рыба.
Она со дна всплывает иногда
Играть, плескаясь у обрыва.
В урочный час ко мне на водопой
Из зарослей густых приходят звери,
И птичий клин из дымки голубой
Порой спускается на берег,
И круглый год летает майский жук,
Орех цветёт и зеленеют травы...
Я в небеса сквозь дырочку гляжу:
Как хорошо, что зонтик мой – дырявый!
Кстати, большинство моих песен – для взрослых. Музыку на мои стихи писал целый ряд известных композиторов. А в моей взрослой юмористике случаются и короткие рассказы в стиле фэнтези, близком сказке. А ещё есть истории, написанные как бы между детской и взрослой литературой. Например, вот эта сказка, описывающая, кстати, в преображённом (как и положено по законам жанра) виде один знакомый всем казанцам дом.
Что касается второй части вашего вопроса, то для многих людей источник этой любви – грусть по детству, в которое волшебная история может их на время вернуть. А кто‑то склонный к анализу приходит и к мысли, сформулированной в своё время Честертоном: самая глубокая правда о нашем мире содержится именно в сказках.
ДОМ УЛЫБОК
Он только кажется обыкновенным, этот старый дом на углу.
Коридоры и лестницы, и лестничные площадки, и стены с облупившейся краской, и дверные звонки и ручки, и сами двери с подозрительно взирающими на гостей глазками – всё это только для случайного взгляда.
На самом деле там нет ничего, кроме затемнённого зрительного зала с потёртым красным плюшем на креслах и пёстрым занавесом перед маленькой сценой.
И никого кроме Улыбок, что давным-давно живут за этим занавесом, за малиновыми кулисами, в крошечных комнатках, которые называются «артистические».
Они ждут дождя. Как только на дворе начинается дождь, в доме начинается концерт, о чём и объявляет Улыбка-До-Ушей. И Улыбки одна за другой выплывают на сцену, где немедленно расцветают яблони и груши и сквозь туман над рекой всё же видно, как на высокий берег выходит девушка Катя. Река под луной серебрится, и не вполне ясно, движется вода или нет; тихо так, что не слышны даже шорохи, но это не потому, что звуковая плата не тянет. И уже заметен рассвет, и всё вокруг становится голубым и зелёным, и небесного цвета шар крутится-вертится над головой и хочет упасть, как письмо, но не по электронному, а по городскому адресу. И вот она улица, и вот он дом, где резной палисад с прибитым у калитки почтовым ящиком, и бедолага чёрный кот, которого все так не любят, и пожилой клён, что стучит веткой в стекло и приглашает погулять. Погулять под уже оранжевым небом, от которого, сами того не желая, рыжеют и море неподалёку, и невесть откуда взявшийся верблюд, и мамы с ребятишками, и каштан, что цветёт на бульваре, и полные кефали шаланды у причала. А по соседству, в городском саду, вовсю играет духовой оркестр, и на скамейках полный аншлаг, и лает на проходящую цирковую труппу Моська, и ворона на еловой ветке что‑то держит в клюве, и вряд ли это «сникерс». Затем небеса темнеют и в сумерках зажигаются окна, под которыми хорошо мечтать и которые можно читать как книги – особенно если ваши глаза ещё не разучились видеть сквозь слова, как через стекло. И через невидимую форточку на ладонь к клоуну в чёрном трико слетает невидимый голубь, и рвутся, оставаясь целыми, газетные листы, и вполне может быть, что из волшебного цилиндра на столике вслед за канарейкой выпорхнет чемпион по борьбе сумо...
А когда наконец дождь кончается, то заканчивается и концерт, и Улыбки покидают маленькую сцену.
Ужасно жаль, что зрители здесь редкость.
Для случайного прохожего старый дом неотличим от прочих и необитаем, как одинокий остров в океане. И прохожий плывёт мимо, держа курс на одному ему видный маяк, и не бросает якорей, и не глядит в бинокль, и не отмечает дом-остров точкой в своей лоции, и даже не оборачивается.
Хотя если бы оглянулся, то увидел бы в окнах столько дружеских Улыбок сразу, сколько ему, может быть, уже никогда не встретить...
СКАЗОЧНЫЕ ПЛАНЫ
– Есть у вас что‑то недописанное, неоконченное, задуманное, но не начатое? Поделитесь планами. Может быть, есть новая сказка, которая ещё не увидела свет?
– Разумеется, есть. Например, долго не могу взяться за вторую часть повести для ребят в стиле фэнтези, хотя первая уже написана и частично опубликована журналом «Казань». Есть короткие и пока ещё не опубликованные сказки. И есть только-только (либо наоборот, давным-давно) задуманные.
В последнее время мне нравится писать нечто вроде детских сказочных эссе, детских и взрослых одновременно. Жанр, кстати, крайне редкий. Вот одно из них.
КТО ЧТО ТАНЦУЕТ
Танцуют все.
Но кто что.
Дождь – мастер степа.
Если кто не знает – это вроде чечётки.
На аллеях и тропинках дробь потише, в лужах – погромче, на автомобилях – гулкая.
Больше всего ему, как и граду, нравятся крыши домов, где каблуки стучат особенно звонко. Оконные стёкла тоже ничего. Хотя если вдруг рассеянный хозяин спросит «Кто там?», то гость не ответит.
Разве что азбукой Морзе.
Да и ту ещё учить нужно.
Снежные хлопья любят вальс.
Чаще медленный.
А иногда такой быстрый, что наскочить друг на дружку, как новичкам в школе танцев, – пара пустяков. Так что шишки и синяки тут обычное дело. Хорошо, что у хлопьев всё это тут же проходит.
Им, чтобы приложить холодное, далеко ходить не надо.
Всё при себе.
Вальс нравится и листьям – жёлтым, осенним, когда они летят с веток в лужи или на шляпы прохожих, крутятся на тротуарах вокруг самих себя – точь-в-точь балерина.
А летним – шейк или твист, прямо на ветке.
Ветер вообще на все руки (или ноги). Что и с кем он танцует – не перечислить. Блюз, менуэт, кадриль, гопак, фокстрот, ча-ча-ча, чарльстон, «цыганочку»... С листвой целой рощи, с июньскими пушинками, с пёрышком на шляпке, пшеницей на поле, пылью на дорогах, с полуприкрытой дверью... А ещё он то и дело приглашает какое-нибудь симпатичное платье на бельевой верёвке.
Хотя у платья или юбки могут быть свои привычки. Например, запросто переходить с танго на «барыню».
Занавески пляшут джигу-дрыгу. Или лезгинку. Иногда в запале они даже кричат «асса!», но этот шёпот мало кто слышит. А включённый микрофон на подоконнике случается редко.
Облака плывут хороводом. Очень‑очень не спеша. С земли можно и не заметить. Потому что круг огромный, не зря второе имя горизонта – окоём.
Деревья делают наклоны, покачивают верхушкой и всплескивают ветвями. И всё.
Но они такие большие, что даже их танцы на месте производят на зрителей впечатление.
Тем более что в паре у них тени.
Что именно танцуют волны – зависит от того, сколько баллов на море: то полонез, то фокстрот, а то и брейк-данс.
Вприсядку на воде пляшет кто попало: лодки, шлюпки, катера, шхуны, теплоходы.
А в штиль – только поплавок. С кем именно – с уклейкой, краснопёркой или со щукой, – рыбак не узнает, пока не вытянет крючок.
Бывает, что и со старой шиной.
У солнечных зайчиков программа всегда произвольная. То есть танцуют что хотят и где хотят: на полу, на стенах и даже на потолке.
Буквы время от времени тоже пляшут. Но непонятно что. Обычно их сразу просят успокоиться.
Непонятно что – танец популярный. Даже среди тех, от кого не ждёшь, – компьютерных мышек, бильярдных шаров, шариков для пинг-понга, велосипедных колёс, стульев под столом, посуды на столе...
Впрочем, ничего удивительного.
Однажды я видел, как что‑то задорное танцевали обыкновенные булочки. Хотя булочкам или пирожкам это не слишком свойственно.
Просто их тогда пригласил сам Чарли Чаплин.
Так что про это даже кино есть.