Пятнадцать минут. Каждую ночь. Десять лет.
Я думала, что знаю своего мужа. Оказалось – не знала ничего.
***
– Он тоже так делал, – сказала Рита и затянулась сигаретой.
Мы сидели на лестничной клетке между этажами нашего офиса, как школьницы. Мне сорок два, ей сорок четыре. Бухгалтерия и отдел кадров – соседние кабинеты, общие перекуры, двенадцать лет дружбы.
– Засыпал позже, – продолжала она, выпуская дым в потолок. – Сначала на десять минут, потом на полчаса. Я думала – работа. Устаёт. А он переписывался с этой... с бухгалтершей из соседнего отдела.
Рита развелась три месяца назад. После семнадцати лет брака. И теперь видела измену везде – в каждом позднем возвращении, в каждом взгляде в телефон, в каждой задержке на работе.
На шее у неё был повязан ярко-жёлтый платок, как канарейка среди зимы. Она каждый день меняла платки – говорила, это помогает чувствовать себя новой. После развода ей нужно было много нового.
Я потёрла переносицу большим и указательным пальцем. Привычка с института, когда готовилась к экзаменам. Теперь делаю так, когда нервничаю. Глеб шутил, что по этому жесту всегда знает – я волнуюсь, даже если улыбаюсь.
– Глеб не такой.
– Мой тоже был «не такой». – Она стряхнула пепел. – Семнадцать лет знала человека. Думала – знала. А он параллельную жизнь строил. Квартиру ей снимал. Представляешь? На наши деньги.
Я представляла. Рита рассказывала эту историю не в первый раз, но каждый раз добавлялись новые детали. Квартира. Подарки. Совместный отпуск, когда он говорил, что едет на конференцию.
– Сколько лет вы женаты? – спросила она.
– Пятнадцать.
– И он всё это время засыпал позже тебя?
Я задумалась. Нет, не всегда. Раньше – нет. В первые годы мы засыпали вместе, переплетаясь руками и ногами, как щенки. Потом – Кирилл, бессонные ночи, усталость. А потом... Когда это началось?
После рождения Кирилла? Да, кажется, тогда. Десять лет назад.
– Лет десять, – сказала я.
Рита подняла бровь. Затушила сигарету о край пепельницы – мы притащили её сюда ещё пять лет назад, когда курение в здании запретили окончательно.
– И тебя это не настораживало?
Нет. Не настораживало. Глеб всегда был совой, я – жаворонком. Я засыпала быстро, в десять вечера уже клевала носом. Он возился, читал, смотрел в потолок. Это было нормально. Это было нашей жизнью.
А потом я начала замечать.
***
Это случилось в январе, сразу после новогодних каникул.
Кириллу только исполнилось десять – юбилей, круглая дата. Мы отметили день рождения в кафе, позвали его друзей из класса, заказали огромный торт с машинками. Глеб сам надувал шарики, у него это получалось лучше, чем у аниматора.
Дом ещё пах тортом и свечами, когда я проснулась среди ночи. Захотелось воды. Во рту было сухо, как после долгого разговора.
Глеб лежал рядом, но не спал. Я видела в темноте – его глаза были открыты. Он смотрел в потолок, и на его лице было странное выражение. Не тревога. Не печаль. Что-то другое, чему я не могла найти названия.
– Ты чего? – прошептала я.
Он вздрогнул. Повернул голову.
– Ничего. Задумался.
– О чём?
– О работе. Спи.
И повернулся на бок, спиной ко мне.
Я тогда не придала значения. Встала, попила воды, вернулась в постель. Глеб уже дышал ровно – заснул. Или притворялся.
Мало ли что. Может, на работе проблемы. Он проектировщик мостов – работа, которая требует точности и молчания. Он часто уходил в себя, обдумывая конструкции, которые будут держать тонны бетона и стали. Рисовал что-то на салфетках во время обеда, считал в уме нагрузки, когда мы смотрели кино.
Я привыкла.
Но после разговора с Ритой начала наблюдать.
***
Первую неделю я просто следила.
Мы ложились спать около одиннадцати. Я читала книгу – бумажную, не люблю электронные. Глеб лежал рядом, иногда смотрел в телефон, иногда просто в потолок.
– Спокойной ночи, – говорила я и выключала свет.
– Спокойной.
Он целовал меня в висок. Всегда в висок – привычка, оставшаяся с тех времён, когда Кирилл спал между нами и мы боялись его разбудить.
Я закрывала глаза. Дыхание ровное, тело расслаблено. Засыпала не сразу – слушала.
Он не спал. Я чувствовала – он ждёт. Лежит неподвижно, но не спит. Ждёт, пока я усну.
Я засыпала – и он что-то делал.
Что?
Однажды ночью я проснулась от странного ощущения. Сначала не поняла, что меня разбудило. Потом увидела – отсвет экрана на потолке. Голубоватый, мерцающий. Телефон. Он смотрел в телефон.
Или переписывался.
Я не пошевелилась. Лежала с закрытыми глазами и слушала. Ни звука. Он не печатал – я бы услышала тихие щелчки по экрану. Просто смотрел.
На что?
На кого?
***
Следующие две недели я сходила с ума.
На работе делала ошибки в отчётах – я, главный бухгалтер, которая за двенадцать лет не допустила ни одной серьёзной ошибки. Перепутала столбцы в квартальном отчёте. Забыла отправить документы в налоговую. Пропустила совещание.
– Вера Николаевна, вы в порядке? – спросила моя помощница, девочка лет двадцати пяти, которая смотрела на меня как на памятник.
– В порядке. Голова болит.
Голова не болела. Болело где-то внутри, там, где нет органов, которые можно вырезать.
Дома срывалась на Кирилла за невымытую чашку. За разбросанные носки. За музыку без наушников. Он смотрел на меня круглыми глазами – мам, ты чего? – и я ненавидела себя за этот взгляд.
– Извини, – говорила я. – Устала.
А сама смотрела на Глеба и искала знаки.
Какие знаки? Я сама не знала.
Он был таким же, как всегда. Молчаливым, надёжным, немного отстранённым. Говорил медленно, делая паузы между предложениями, как будто каждое слово нужно было взвесить. Слушал, наклонив голову влево – эта привычка у него с детства, он рассказывал, что так лучше слышит правым ухом, а левое у него с рождения слабее.
Готовил завтраки по выходным – овсянку для Кирилла, омлет для меня, сам пил кофе и ел вчерашний хлеб. Проверял домашку по математике, объяснял дроби на апельсинах. Целовал меня перед сном – в висок, всегда в висок.
А потом ждал, пока я засну.
И что-то делал.
***
– Может, просто спросить? – предложила Рита, когда мы снова курили на лестнице.
Февраль, за окном сыпал мелкий снег. Она куталась в пуховик, платок сегодня был синий, под цвет глаз.
– Прямо: что ты делаешь по ночам?
– И что он скажет?
– Правду. Или соврёт. И ты увидишь по глазам.
Я покачала головой. Затянулась глубоко, хотя бросила курить три года назад. Сейчас снова начала – по одной, по две в день.
– Я не хочу спрашивать.
– Почему?
– Потому что боюсь услышать ответ.
Рита посмотрела на меня долгим взглядом.
– Я тоже боялась. Полтора года боялась. А потом нашла переписку. Сама. Случайно. Он оставил телефон в ванной, пришло сообщение, я увидела имя... – Она затушила сигарету. – Лучше бы спросила. Сразу. Полтора года своей жизни потратила на догадки.
– Глеб – не твой Серёжа.
– Все мужья – не Серёжи. Пока не окажется, что Серёжи.
Я не ответила. Она была права. И не права одновременно.
Пока я не знала наверняка – можно было надеяться. Надеяться, что это ерунда. Что я накручиваю. Что Глеб просто читает новости или смотрит ролики про мосты. Он мог часами смотреть, как строят мосты в Китае или разбирают старые в Америке.
Но я должна была знать.
***
В воскресенье, когда Глеб повёз Кирилла на хоккей, я осталась дома одна.
Телефон.
Он оставил телефон на тумбочке в спальне. Он всегда так делал – не брал его на тренировки сына. «Там я с ним, – говорил он. – Не хочу отвлекаться».
Раньше мне это казалось трогательным. Отец, который два часа в неделю полностью принадлежит ребёнку. Без звонков, без сообщений, без социальных сетей.
Сейчас я думала – может, не хочет, чтобы я видела, что приходит.
Я стояла посреди спальни и смотрела на серый прямоугольник. Обычный смартфон, не самый новый, не самый дорогой. В трещинах защитного стекла – он уронил его в прошлом году и не стал менять.
Мы никогда не лазили в телефоны друг друга. Не потому что скрывали что-то – просто не было нужды. Доверяли.
Доверяла ли я ему сейчас?
Я подошла к тумбочке. Взяла телефон. Он был прохладным на ощупь, как будто дом остыл за ночь.
Код – дата нашей свадьбы. Четыре цифры, которые знали только мы. Он никогда её не менял. Я попробовала – телефон разблокировался с первой попытки.
Сообщения. Я открыла приложение. Посмотрела список чатов. Я – на первом месте, с фотографией, где мы втроём на море. Кирилл – на втором, аватарка с хоккейной клюшкой. Его мать – раз в неделю пишет, как дела, он отвечает односложно. Пара коллег с работы – обсуждают проекты, скидывают схемы, ничего личного. Рабочий чат – двадцать человек, сплошные документы и напоминания о совещаниях.
Ничего подозрительного. Ни одного женского имени, кроме моего и его матери.
Фотографии. Я пролистала галерею. Я, Кирилл, мосты, которые он проектировал. Снова я – сплю, смеюсь, ем мороженое. Кирилл на хоккее, Кирилл с пятёркой, Кирилл в дурацкой шапке. Ни одного незнакомого лица. Ни одной женщины, которую я не знала.
История браузера. Статьи про мосты – висячие, вантовые, арочные. Прогноз погоды на неделю. Рецепт шарлотки – он на прошлой неделе испёк её на мой день рождения, и она получилась лучше, чем моя. Видео про то, как устроен мост Золотые Ворота. Ещё видео – про обрушение моста в Генуе. Новости спорта – наш хоккей, детская лига.
Приложения. Я проверила всё. Никаких мессенджеров, которых я не знала. Никаких «чистилок истории». Никаких сайтов знакомств. Никаких скрытых папок.
Телефон был чистым.
Слишком чистым?
Или просто... чистым?
Я положила его обратно. Точно на то место, где он лежал. Руки дрожали, и я сжала их в кулаки.
Если он не переписывается – тогда что?
Что он делает каждую ночь, когда я сплю?
***
Я позвонила Рите вечером.
– Телефон чист, – сказала я. – Ничего нет.
Молчание. Потом:
– Может, он удаляет.
– Может. Но... Рита, он даже браузер не чистит. Там всё – рецепты, погода, мосты. Если бы он что-то скрывал, почистил бы всё.
– Или специально оставляет, чтобы выглядело естественно.
– Ты параноик.
– Я разведённый параноик. Это другое.
Я улыбнулась, хотя она не видела.
– Может, я правда накручиваю. Может, он просто плохо спит.
– А может, и нет. – Рита помолчала. – Знаешь что? Притворись спящей.
– Что?
– Притворись. Ляг как обычно, закрой глаза, но не засыпай. Посмотри, что он делает.
Это было так просто, что я не понимала, почему не подумала об этом раньше.
– Хорошо, – сказала я. – Попробую.
***
Я ждала три дня. Собиралась с духом. Боялась.
В среду вечером всё было как обычно. Ужин, уроки с Кириллом, вечерний душ. Глеб сидел в гостиной, смотрел что-то про мосты – на экране мелькали огромные бетонные конструкции. Кирилл делал задание по русскому, я проверяла его почерк – буквы скакали, как будто он писал в трясущемся автобусе.
– Пора спать, – сказала я в одиннадцать.
Кирилл ушёл к себе. Глеб выключил телевизор, потянулся. Мы пошли в спальню.
Я легла как обычно. Под своим одеялом – мы давно спали под разными, потому что я мёрзну, а ему жарко. Глеб лёг рядом, его плечо коснулось моего.
– Спокойной ночи, – сказал он.
– Спокойной.
Поцелуй в висок. Его губы были сухими и тёплыми.
Я закрыла глаза. Дышала ровно, глубоко, как во сне. Расслабила тело – сначала ступни, потом икры, колени, бёдра. Техника, которой научилась на йоге много лет назад.
Глеб лежал неподвижно. Я чувствовала его присутствие – тепло, запах, едва слышное дыхание.
Минуты тянулись.
Я почти уснула по-настоящему – тело расслабилось, мысли начали путаться. Перед глазами поплыли какие-то образы, обрывки дня.
И тут я почувствовала.
Его руку.
Она легла на мою. Осторожно, как касаются чего-то хрупкого. Как касаются спящего ребёнка, боясь разбудить. Его пальцы накрыли мои – тёплые, сухие, знакомые до последней трещинки на коже. Мозоль на среднем пальце – от карандаша, он до сих пор чертит вручную, говорит, так лучше чувствует конструкцию.
Я не шелохнулась. Продолжала дышать ровно. Сердце колотилось, но я старалась не выдать себя.
И тогда я услышала.
Шёпот. Такой тихий, что я едва разбирала слова. Как шелест бумаги. Как далёкое эхо.
– ...жива. Рядом. Дышит. Живая...
Он повторял это снова и снова. Как молитву. Как заклинание. Как что-то, что говорят, чтобы не сойти с ума.
– ...я тебя не потеряю. Не потеряю. Слышишь? Живая. Ты живая...
Его голос дрожал. Совсем немного – я бы не заметила днём, при свете. Но в темноте, в тишине – слышала каждую нотку.
Я лежала, боясь вздохнуть. Боясь пошевелиться. Сердце колотилось так громко, что он должен был услышать. Но он не слышал. Он был в своём мире, где были только его шёпот и моя рука.
Пятнадцать минут. Может, двадцать. Я потеряла счёт времени.
Потом он отпустил мою руку. Я почувствовала, как он повернулся на бок. Услышала, как его дыхание выровнялось – он уснул.
А я лежала до утра и не могла сомкнуть глаз.
***
Утром я была как зомби.
Кирилл ушёл в школу, хлопнув дверью. Глеб сидел на кухне, пил кофе, смотрел в окно. Февральское солнце било в стёкла, и его лицо казалось незнакомым в этом резком свете. Морщины у глаз, которых я раньше не замечала. Какая-то серость в коже, как будто он тоже не спал.
Я села напротив. Мой кофе остывал, но я не притронулась к чашке.
– Мне нужно спросить, – сказала я. Голос сел, пришлось откашляться.
Он повернулся ко мне. Наклонил голову влево – слушает. Та самая привычка. Теперь я видела её по-другому.
– Что ты делаешь каждую ночь? После того как я засыпаю?
Он не ответил сразу. Поставил чашку на стол. Посмотрел на свои руки – большие, с короткими ногтями, с той самой мозолью на среднем пальце. Потом – на меня.
– Ты не спала.
Не вопрос. Утверждение. Он знал. Или догадался по моим глазам.
– Не спала.
Тишина. За окном каркала ворона. Где-то хлопнула дверь подъезда. Проехала машина, шурша колёсами по мокрому асфальту.
– Я не могу объяснить, – сказал он наконец. – Это глупо. Ты решишь, что я сумасшедший.
– Я уже решила. Две недели назад.
Он поднял глаза. В них было что-то, чего я не видела раньше. Или не замечала. Страх. Боль. Что-то ещё, чему я не могла найти названия.
– Ты думала, что я изменяю.
Я не ответила. Он понял по моему молчанию.
– Вер... Я... – Он потёр лоб. Встал. Подошёл к окну. Стоял спиной ко мне, и я видела, как напряжены его плечи под свитером. – Помнишь роды Кирилла?
Я помнила.
Тяжёлые роды. Экстренное кесарево. Я помнила, как меня везли по коридору, как над головой мелькали лампы – одна, вторая, третья, – как кто-то кричал «быстрее, быстрее!», а потом была темнота.
Очнулась я в реанимации. Кирилл уже был в кювезе, здоровый мальчик, три четыреста. Глеб сидел рядом, держал меня за руку и не отпускал. У него было серое лицо, как у человека, который не спал несколько суток.
– Помню, – сказала я.
– Ты не всё помнишь.
Он обернулся. Его лицо было мокрым. Слёзы текли по щекам, и он не пытался их вытереть.
– Ты умирала. Семь минут.
– Что?
– Врач вышел в коридор. Ко мне. Сказал: «Мы её теряем». Я стоял там, в этом коридоре, и слышал. Слышал, как внутри что-то пищит. Слышал, как бегают люди. Потом вышла медсестра, у неё было такое лицо... Она сказала: «Приготовьтесь».
Он замолчал. Сглотнул.
– И я понял – это всё. Ты уходишь. Я ничего не могу сделать. Стою как дурак в коридоре и жду. Жду, пока мне скажут, что ты...
Он не договорил. Не смог.
Я смотрела на него и не могла пошевелиться. Руки похолодели. В ушах шумело.
– Потом вышел врач. Другой, не тот. Он был в крови – твоей крови. Сказал, что ты жива. Что Кирилл жив. Что всё хорошо. – Глеб вытер лицо рукавом. – Но я уже знал. Знал, как это – когда ты уходишь. Эти семь минут... они были как семь лет.
Он вернулся к столу. Сел напротив меня. Достал из кармана что-то маленькое, положил передо мной.
Пластиковый браслет. Выцветший, потрескавшийся от времени. Буквы почти стёрлись, но ещё можно было прочитать: «Мальчик, 3400 г».
Браслет Кирилла из роддома.
Я видела его в ящике тумбочки, думала – забытая память. Лежит и лежит, как старые фотографии, как засушенные цветы.
– Я держу его каждую ночь, – сказал Глеб. – Держу и повторяю: она жива. Она рядом. Я её не потерял.
– Почему ты не сказал? Десять лет, Глеб. Десять лет.
– А что бы я сказал? Что чуть не сошёл с ума в том коридоре? Что до сих пор просыпаюсь иногда от кошмаров, где ты не выходишь из операционной? – Он покачал головой. – Ты только родила. Потом – грудное вскармливание, бессонные ночи, колики. Потом – работа, детский сад, школа. Тебе хватало своих проблем.
– А ты?
– Я справлялся. По-своему.
– Пятнадцать минут каждую ночь.
– Иногда двадцать. Когда особенно плохо.
Я протянула руку. Взяла браслет. Пластик был тёплым от его ладони. Шершавым, как высохший лист.
– Ты наклоняешь голову, когда слушаешь, – сказала я.
Он удивился смене темы.
– Ты же знаешь. С детства так. Левое ухо слабее.
– Ты наклоняешь голову каждую ночь. Когда лежишь рядом со мной. Я чувствовала.
Он помолчал. Отвёл глаза.
– Я слушаю твоё дыхание. Так лучше слышно. Слышу – дышит. Значит – живая.
***
Рите я рассказала в тот же день.
Мы сидели в кафе возле офиса, пили какой-то травяной чай с непроизносимым названием. За окном падал снег – крупные мокрые хлопья, которые таяли, не долетая до земли.
– Значит, не все мужики козлы, – сказала она, когда я закончила.
– Не все.
– Твоему повезло с тобой. А тебе – с ним.
Она помолчала, крутя чашку в руках. Платок сегодня был зелёный, цвета молодой травы.
– Я, знаешь, иногда думаю. Может, и с Серёжей было что-то. Может, он тоже чего-то боялся. Может, эта баба – не причина, а следствие.
– Может.
– Только теперь уже не спросишь.
Я кивнула. Не спросишь. Не узнаешь. Не вернёшь.
– Пятнадцать минут, – сказала я. – Знаешь, сколько это за десять лет?
Она подняла бровь.
– Сколько?
Я достала телефон, открыла калькулятор. Пальцы сами нашли нужные цифры.
– Пятнадцать минут в день. Триста шестьдесят пять дней в году. Десять лет. – Я показала ей экран. – Пятьдесят четыре тысячи семьсот пятьдесят минут. Девятьсот двенадцать часов. Тридцать восемь суток.
– Ты что, считала?
– Я бухгалтер. Я всё считаю.
Тридцать восемь суток любви. Молчаливой, невидимой, ночной. Тридцать восемь суток, когда он проверял, что я рядом. Что я дышу. Что он меня не потерял.
А я думала – телефон. Измена. Другая женщина.
– Знаешь что, – сказала Рита и допила чай. – Иди домой. К своему психу. И скажи ему спасибо.
– За что?
– За тридцать восемь суток. За то, что любит. За то, что боится потерять.
Я улыбнулась.
– Скажу.
***
В ту ночь я легла как обычно. Глеб лёг рядом.
– Спокойной ночи, – сказал он.
– Спокойной.
Но я не закрыла глаза. Я повернулась к нему в темноте, нашла его руку, положила себе на грудь. Туда, где сердце.
– Бьётся. Слышишь?
Он замер. Потом его пальцы шевельнулись, распластались по моей коже.
– Слышу.
– Десять лет ты проверял, что я живая. Теперь я буду проверять вместе с тобой.
Его рука дрогнула.
– Ты не должна...
– Должна. – Я придвинулась ближе, уткнулась лбом в его плечо. Он пах домом, кофе, чем-то тёплым и родным. – Пятнадцать минут. Каждую ночь. Вместе.
Мы лежали в темноте, и я слышала, как бьётся его сердце. Быстро, как тогда, в коридоре роддома, когда он думал, что меня теряет. А потом – медленнее. Спокойнее. Ровнее.
Пятнадцать минут прошли.
– Живая, – прошептал он.
– Живая, – ответила я.
Мы заснули одновременно.
***
Прошло два месяца. Апрель, снег растаял, во дворе орут коты. Деревья ещё голые, но уже набухли почки – скоро зелень.
Кирилл приносит из школы пятёрку по математике. Размахивает тетрадкой, как флагом.
– Мам, смотри! Пять! За контрольную!
Глеб выходит из кухни, вытирая руки о полотенце. Он жарит блины – в награду, как всегда.
– Молодец, – говорит он и наклоняет голову влево, слушая, как сын рассказывает про примеры с дробями.
Я смотрю на них и улыбаюсь. Мой муж. Мой сын. Моя жизнь.
Обычный вечер обычной семьи.
***
Ночью мы ложимся вместе. Я беру его руку, кладу себе на сердце. Он наклоняет голову влево – слушает моё дыхание.
Пятнадцать минут.
Теперь я знаю, что они значат.
Это не пятнадцать минут подозрений. Не пятнадцать минут обмана. Не пятнадцать минут, когда ты думаешь, что теряешь всё.
Это пятнадцать минут, когда человек, которого ты любишь, проверяет, что ты живая. Что ты рядом. Что он тебя не потерял.
Пятнадцать минут любви.
Каждую ночь.
Каждый год.
Всю жизнь.
***
На тумбочке, рядом с моей книгой и его очками для чтения, лежит браслет из роддома. Выцветший, потрескавшийся. «Мальчик, 3400 г».
Я достала его из ящика. Положила на видное место.
Теперь мы держим его вместе.