В предыдущей части:
Часть 1:
В шатёр к рыцарю, Лишенному Наследства, тотчас явились оруженосцы, пажи и прочие слуги, предлагая помощь в снятии доспехов, свежее белье и омовение.
За этими услугами, вероятно, скрывалось желание узнать, кто скрывается под личиной рыцаря, стяжавшего столько славы и отказывавшегося назвать своё имя, несмотря на приказ принца Джона. Однако их любопытство не было удовлетворено.
Рыцарь отказался от услуг, объяснив, что у него есть собственный оруженосец. Этот слуга в темном плаще и черной меховой шапке надвинул её на лоб, словно опасаясь быть узнанным. Выпроводив всех посторонних, слуга снял с рыцаря тяжелые доспехи и подал еду и вино, что было весьма кстати после напряженного дня.
Рыцарь едва успел перекусить, когда слуга доложил о прибытии незнакомцев, которые провели коней. Сняв доспехи, рыцарь накинул длинную мантию с капюшоном, позволявшим скрыть лицо, не хуже забрала. Кроме того, сумерки сгустились, так что маскировка была излишней: рыцаря мог узнать только хорошо знакомый человек.
Рыцарь смело вышел из шатра и увидел оруженосцев зачинщиков турнира. Он узнал цвета их кафтанов, и то, что каждый держал в поводу коня своего хозяина, навьюченного доспехами.
По рыцарскому обычаю, – начал первый оруженосец, – я, Болдуин де Ойлей, оруженосец Бриана де Буагильбера, передаю вам коня и оружие, которые служили моему господину во время турнира. Вы вправе оставить их себе или потребовать выкуп. Таков закон.
Остальные оруженосцы повторили почти то же самое.
- Всем вам, равно как и вашим доблестным хозяевам, – отвечал рыцарь, – передайте мой привет и скажите, что я не могу лишить их оружия и коней, которые никогда не найдут более достойных наездников. К сожалению, я лишён наследства и вынужден признать, что буду весьма обязан, если мне выплатят выкуп, так как даже моё собственное снаряжение не моё.
- Нам поручено предложить по сто золотых монет за каждого коня с вооружением, – сказал оруженосец Реджинальда Фрон де Бефа.
- Вполне достаточно, – ответил рыцарь. – Обстоятельства вынуждают меня принять половину этой суммы. Оставшуюся часть прошу разделить поровну между собой, герольдами, менестрелями и слугами.
Оруженосцы выразили признательность за щедрость. Затем рыцарь обратился к Болдуину, оруженосцу Бриана де Буагильбера:
- От вашего господина я не приму ни доспехов, ни выкупа. Передайте ему, что наша битва не окончена и не окончится, пока мы не сразимся на мечах и копьях, пешие или конные. Это он вызвал меня на смертный бой, и я не забуду об этом. Пусть знает, что я не оказываю ему тех же знаков учтивости, что и его товарищам: я считаю его своим врагом.
- Мой господин, – ответил Болдуин, – умеет отвечать презрением на презрение, ударом на удар, а любезностью на любезность. Если вы не принимаете выкуп, я оставлю его оружие и коня здесь. Он никогда не сядет на эту лошадь и не наденет эти доспехи.
- Отлично сказано, добрый оруженосец! – похвалил рыцарь. – В ваших словах слышится смелость, подобающая тому, кто отвечает за своего господина. И все же, не держите у себя коня и оружие, а верните их хозяину. Если же он откажется принять их обратно, оставьте их себе. Раз я имею право распоряжаться ими, я дарю их вам.
Болдуин поклонился и удалился вместе с остальными, а рыцарь вернулся в шатёр.
- Надеюсь, Гурт, – сказал он слуге, – я не запятнал честь английского рыцарства.
- А я, – отозвался Гурт, – сыграл роль норманнского оруженосца неплохо для саксонского свинопаса.
- Верно, – согласился рыцарь. – Но я боялся, что твоя неуклюжая фигура выдаст тебя.
- Обо мне не беспокойтесь, – ответил Гурт. – Разве что Вамба догадается! До сих пор не знаю, он дурак или плут. Было трудно удержаться от смеха, когда мой старый хозяин проходил мимо меня! Он-то думает, что Гурт пасёт его свиней в Ротервуде! Если же меня узнают…
- Хватит об этом, – прервал его рыцарь. – Ты знаешь, что я обещал тебе.
- Дело не в этом! – возразил Гурт. – Я не предам друга из страха перед наказанием. Моя шкура крепка, выдержит и розги, и скребки.
- Я вознагражу тебя за преданность, Гурт, – пообещал рыцарь. – А пока возьми десять золотых монет.
- Теперь я богаче любого раба или свинопаса, – сказал Гурт, пряча деньги.
- А этот мешок золота отнеси Исааку из Йорка в Ашби. Пусть он возьмёт себе то, что должен за коня и доспехи, – продолжил хозяин.
- Клянусь святым Дунстаном, не сделаю этого! – воскликнул Гурт.
- Как смеешь не исполнять моих приказаний? – удивился рыцарь.
- Всегда исполняю, если они честны, разумны и по-христиански, – ответил Гурт. – Как можно позволять еврею самому брать плату? Это то же самое, что обворовать своего хозяина. Это неразумно, останешься в дураках, да и не по-христиански, ибо значит грабить единоверца, чтобы обогатить еретика.
- Ладно, сам заплачу, – отрезал рыцарь Лишённый Наследства.
— Вот это я исполню, – согласился Гурт, пряча мешок под плащ. Выходя из шатра, он пробормотал: - Не видать мне прежней жизни, как я заставлю Исаака согласиться на половину суммы!
С этими словами он ушёл, оставив рыцаря предаваться тяжёлым размышлениям, причины которых пока не будут раскрыты.
В усадьбе возле Ашби, принадлежавшей богатому еврею, где поселился Исаак с дочерью и слугами, евреи оказывали гостеприимство своим единоверцам, но недружелюбно принимали язычников. Впрочем, последние и не заслуживали лучшего приёма, поскольку притесняли евреев.
В небольшой, но роскошно убранной комнате Ребекка сидела на вышитых подушках, устроенных на низком помосте вместо стульев. Она с тревогой и нежностью следила за отцом, взволнованно шагавшим взад и вперёд. Он воздевал руки к небу, словно был безутешен.
- О Иаков, о праотцы нашего племени! Разве я не соблюдал все заповеди Моисеева закона? За что же на меня обрушилось такое горе? Пятьдесят цехинов вырваны у меня когтями тирана!
- Мне показалось, отец, – робко заметила Ребекка, – ты добровольно отдал золото принцу Джону.
- О, если бы на него обрушилась язва египетская! Ты говоришь, добровольно? Я сделал это с тем же чувством, с каким в Лионском заливе топил свои товары, дабы облегчить корабль во время шторма. Я одел волны в свой лучший шелк, умастил их миррой и алоэ, украсил пещеры золотыми и серебряными изделиями! То был час неизреченной скорби!
— Но это жертвоприношение было угодно Богу для сохранения наших жизней, — произнесла Ребекка, — и разве с тех пор Господь отцов наших не благословил твои коммерческие дела, не умножил ли твоё благосостояние?
— Допустим, это так, — ответил Исаак, — но что, если деспот решит посягнуть на мои активы, как он поступил сегодня, и даже заставит меня улыбаться, когда он будет меня обирать? Дочь моя, мы с тобой — несчастные скитальцы! Самая печальная участь нашего народа состоит в том, что, когда нас оскорбляют и обирают, все вокруг лишь насмехаются, а мы вынуждены терпеть обиды и смиренно улыбаться!
— Успокойся, отец, — возразила Ребекка, — у нас всё же есть определённые преимущества! Да, эти язычники жестоки и деспотичны, но даже они в некоторой степени зависят от сынов Сиона, которых они угнетают и презирают. Если бы не наши капиталы, они не смогли бы ни финансировать свои армии во время конфронтации, ни устраивать торжества после своих побед; но те монеты, которые мы им ссужаем, в конечном итоге возвращаются в наши хранилища. Мы подобны траве, которая растёт ещё гуще, когда её попирают. Даже сегодняшний великолепный турнир не обошёлся без участия презираемого еврея, и он состоялся только благодаря его поддержке.
— Дочь моя, — сказал Исаак, — ты затронула ещё одну струну моей горечи! Тот превосходный конь и искусно изготовленные доспехи, которые представляли собой всю чистую прибыль от моего соглашения с Кирджат Джайрамом в Лестере, исчезли. Да, исчезли, поглотив заработок целой недели, шести дней, от одной субботы до другой! Впрочем, посмотрим, может быть, у этой ситуации будет положительный исход. Он вроде бы благородный юноша!
— Но ведь ты, — возразила Ребекка, — вероятно, не сожалеешь о том, что вознаградил этого рыцаря за его великодушие.
— Верно, дочь моя, — сказал Исаак, — но у меня так же мало уверенности в том, что даже самый достойный из христиан добровольно погасит свой долг перед евреем, как и в том, что я доживу до восстановления стен и башен нового Храма.
С этими словами он продолжил расхаживать по комнате в мрачном настроении, а Ребекка, понимая, что её попытки развеять его уныние только вызывают новые жалобы и усугубляют его печаль, решила воздержаться от дальнейших реплик. (Действие крайне разумное, и мы рекомендовали бы всем утешителям и советчикам в аналогичных обстоятельствах следовать её примеру.)
Между тем наступила ночь, и слуга, войдя, поставил на стол две серебряные лампы, чьи горящие фитили были погружены в ароматическое масло; другой слуга принёс изысканные вина и деликатесы и сервировал их на небольшом столике из эбенового дерева, украшенном серебром.
В то же время он сообщил Исааку, что один назаретянин (так евреи именовали христиан между собой) желает с ним встретиться. Любой, кто занимается торговлей, должен быть готов в любое время принимать клиентов, желающих вести дела. Исаак спешно поставил на стол почти нетронутый бокал греческого вина, предупредил дочь: «Ребекка, опусти покрывало» — и велел слуге впустить посетителя.
Едва Ребекка успела набросить на своё лицо длинную вуаль из серебряной ткани, как дверь отворилась, и вошёл Гурт, облачённый в складки своего плаща в норманнском стиле. Его внешность скорее вызывала подозрения, чем внушала доверие, особенно учитывая то, что он не снял шляпу, а надвинул её ещё ниже на свой мрачный лоб.
— Ты Исаак из Йорка? — спросил Гурт на саксонском наречии.
— Да, это я, — ответил Исаак на том же языке; ведя дела в Англии, он свободно владел всеми языками, которые использовались в пределах Британских островов. — А ты кто такой?
— Это не твоё дело, — ответил Гурт.
— В той же степени, в какой тебя не интересует, кто я, — парировал Исаак. — Как же я могу вести с тобой переговоры, если не знаю, кто ты?
— Очень просто, — отвечал Гурт, — когда я плачу деньги, мне нужно знать, кому я их плачу, а тебе, как я полагаю, совершенно всё равно, из чьих рук ты их получишь.
— Боже отцов моих! Ты привёз мне деньги? В таком случае, это совсем другое дело. От кого эти деньги?
— От рыцаря, лишённого наследства, — сказал Гурт. — Он одержал победу на сегодняшнем турнире и отправляет тебе плату за доспехи, которые, как указано в твоей записке, ему предоставил Кирджат Джайрам из Лестера. Конь уже находится в твоей конюшне; теперь я хочу узнать, сколько стоит эта броня.
— Я говорил, что он добрый юноша! — воскликнул Исаак в приливе радостного волнения. — Стакан вина не повредит тебе, — добавил он, предлагая свинопасу бокал такого превосходного напитка, которого тот никогда прежде не пробовал. — Так сколько же ты привёз денег?
— Пресвятая Дева! — воскликнул Гурт, осушив бокал и ставя его на стол. — Вот какое вино пьют эти нечестивцы, а истинному христианину приходится довольствоваться лишь элем, да и то таким мутным и густым, что он больше похож на пойло для свиней! Сколько денег я тебе привёз? — продолжал он, прерывая свои недоброжелательные замечания. — Небольшую сумму, но для тебя и этого достаточно. Подумай, Исаак, нужно же иметь совесть.
— Но как же так, — удивился Исаак, — твой господин добыл себе копьём отличного коня и красивую броню. Я знаю, он добрый юноша. Я приму доспехи и коня в счёт долга, а остаток верну наличными.
— Мой хозяин уже избавился от всего этого, — сообщил Гурт.
— Какая досада! — воскликнул еврей. — Ни у кого из местных христиан нет возможности выкупить столько лошадей и доспехов в одни руки. Но у тебя в этом мешке сотня цехинов, — продолжал Исаак, заглядывая под плащ Гурта, — он тяжёлый.
— Там наконечники стрел, — солгал Гурт без колебаний.
— В таком случае, хорошо, — сказал Исаак, разрываясь между желанием нажиться и внезапно возникшим великодушием. — Если я скажу, что за доброго коня и доспехи возьму всего восемьдесят цехинов, то у меня не останется ни одного гульдена прибыли. У тебя найдётся столько денег, чтобы со мной рассчитаться?
— Почти, — сказал Гурт, хотя еврей запросил значительно меньше, чем он ожидал. — Боюсь, что моему хозяину почти ничего не останется. Если это твоё последнее слово, то придётся согласиться.
— Налей-ка себе ещё стакан вина, — предложил Исаак. — Восемьдесят цехинов будет маловато; я останусь совсем без дохода. А как конь, не получил ли он каких-нибудь повреждений? Ох, какая жестокая и опасная была эта битва! И люди, и лошади сталкивались, как дикие быки из Бешана. Невозможно, чтобы конь не пострадал.
— Конь в полном порядке, — возразил Гурт. — Можешь сам убедиться. К тому же, говорю тебе, семидесяти цехинов более чем достаточно за доспехи! Слово христианина такая же гарантия, как и клятва еврея. Если не хочешь брать семьдесят, я заберу мешок, — тут он тряхнул им так, что зазвенели монеты, — и возвращу его хозяину.
— Нет, нет, — поспешил остановить его Исаак, — так и быть, выкладывай эти таланты… то есть шекели… то есть восемьдесят цехинов, и ты увидишь, что я умею быть благодарным.
Гурт выложил на стол восемьдесят цехинов, и Исаак, тщательно пересчитав деньги, отдал ему расписку о получении коня и платы за доспехи.
Руки еврея дрожали от радости, пока он пересчитывал семьдесят золотых монет; затем он считал последний десяток гораздо медленнее, отвлекаясь на посторонние разговоры и по одной ссыпая монеты в кошель.
Казалось, жадность боролась в нём с остатками благородства, заставляя его бережно опускать цехин за цехином, в то время как совесть подсказывала ему вернуть хотя бы часть денег своему благодетелю или хотя бы наградить его слугу. Речь Исаака звучала примерно так:
— Семьдесят один, семьдесят два; твой хозяин — благородный юноша. Семьдесят три... Что и говорить, превосходный молодой человек... Семьдесят четыре… Эта монета немного стёрта сбоку... Семьдесят пять... А эта совсем лёгкая... Семьдесят шесть... Если твоему господину потребуются деньги, пусть обращается ко мне, к Исааку из Йорка... Семьдесят семь... Разумеется, с надёжным залогом...
Тут он замолчал, и Гурт уже надеялся, что три последние монеты минует участь предыдущих.
Однако счёт возобновился:
— Семьдесят восемь..., и ты тоже славный малый... Семьдесят девять... И, вне всякого сомнения, заслуживаешь вознаграждения.
Тут Исаак запнулся и посмотрел на последний цехин, собираясь подарить его Гурту. Он подержал его на весу, покрутил его на кончике пальца и шлёпнул на стол, прислушиваясь к звону. Если бы монета издала приглушённый звук, если бы она оказалась хоть немного легче, чем положено, великодушие восторжествовало бы. Но, к сожалению для Гурта, цехин зазвенел чисто, сверкал ярко, был новой чеканки и даже на одно зерно тяжелее установленного веса. У Исаака не хватило духу расстаться с ним, и он, как бы рассеянно, уронил его в свой кошель, сказав:
— Восемьдесят; надеюсь, что твой хозяин щедро тебя отблагодарит. Впрочем, — добавил он, пристально глядя на мешок в руках Гурта, — у тебя там, наверное, ещё есть деньги?
Гурт осклабился, что у него означало улыбку, и сказал:
— Пожалуй, там ещё столько же, сколько ты сейчас отсчитал.
Гурт сложил расписку, аккуратно спрятал её в шапку и заметил:
— Только смотри, если расписка написана неправильно, я выдеру тебе бороду.
С этими словами, не дожидаясь приглашения, он налил себе третий стакан вина, выпил его и вышел, не попрощавшись.
— Ребекка, — сказал еврей, — этот израильтянин едва не обманул меня! Впрочем, его господин — благородный юноша, и я рад, что рыцарь одержал победу и добыл золото, и серебро благодаря быстроте своего коня и прочности своего копья, которое, подобно копью Голиафа, могло соперничать по скорости с ткацким челноком.
Он оглянулся, ожидая ответа от дочери, но ее не было в комнате; она ушла во время его торга с Гуртом.
Тем временем Гурт, оказавшись в сумрачном коридоре, огляделся, пытаясь найти выход. Вдруг он заметил женщину в белом одеянии с серебряной лампой в руке. Она жестом указала ему следовать за ней в боковую комнату. Гурт поначалу отступил.
Когда ему угрожали грубой силой, он был бесстрашен и угрюм, как дикий кабан; но он робел перед всем, что касалось леших, домовых, белых дев и прочих саксонских суеверий, как и его древние германские предки. К тому же он помнил, что находится в доме еврея, а этот народ, помимо всех прочих неприятных обычаев, которые ему приписывала молва, славился, по мнению простолюдинов, обширными знаниями в области всяческих чар и колдовства. Однако же, после короткого колебания, он подчинился знакам, подаваемым призраком. Проследовав за ним в комнату, он был приятно изумлён, увидев, что этот призрак оказался той самой красивой еврейской девушкой, которую он только что видел в комнате её отца, а днём заметил на турнире.
Ребекка поинтересовалась, как он рассчитался с Исааком, и Гурт подробно передал ей все детали сделки.
— Отец просто подшутил над тобой, добрый человек, — сказала Ребекка, — он должен твоему господину гораздо больше, чем стоят какие-либо доспехи и конь. Сколько ты заплатил моему отцу?
— Восемьдесят цехинов, — ответил Гурт, поражённый этим вопросом.
— В этом кошеле, — сказала Ребекка, — ты найдёшь сотню цехинов. Отдай твоему господину то, что ему принадлежит, а остальное оставь себе. Иди! Уходи скорее! Не трать времени на благодарность! Помни, что, когда пойдёшь через город, легко можешь потерять не только кошелёк, но и саму жизнь... Рейбен, — позвала она слугу, хлопнув в ладоши, — проводи гостя, выведи его из дому и запри за ним двери!
Рейбен, с тёмными бровями и чёрной бородой, сын Израиля, повиновался, взял факел, отворил наружную дверь дома и, проведя Гурта через вымощенный двор, выпустил его через калитку у главных ворот. Затем он запер калитку и задвинул ворота такими засовами и цепями, какие подошли бы и для тюрьмы.
— Клянусь святым Дунстаном, — бормотал Гурт, спотыкаясь в темноте и на ощупь отыскивая дорогу, — это не еврейка, а настоящий ангел небесный! Десять цехинов я получил от молодого господина, да ещё двадцать от этой жемчужины Сиона. О, какой счастливый день! Ещё бы один такой, и конец твоей неволе, Гурт! Внесёшь выкуп и станешь свободным, как любой дворянин! Тогда прощай мой рожок и посох; возьму добрый меч и щит и буду служить моему молодому хозяину до самой смерти, не скрывая больше ни лица, ни имени.
После того, как Гурт прошел мимо нескольких усадеб, расположенных у окраины деревни, он оказался в овраге. С обеих сторон его окружали заросли лещины и остролиста. Здесь можно повстречать низкорослые дубы, ветви которых тянулись друг к другу над тропой. Кроме того, сама дорога была испещрена ямами и колеями; это стало следствием того, что многие фургоны ездили по ней в преддверии турнира. Из-за высоты оврага и плотности растительности, лунный свет почти не проникал в эту часть местности.
Со стороны деревни доносились отзвуки празднества, такие как смех, крики и дикая музыка. Гуртом нарастало беспокойство из-за этих звуков, которые указывали на суматоху в деревне, переполненной военными дворянами и их развращенными слугами.
Еврейка оказалась права, - подумал он про себя. Пусть Бог и Святой Дунстан помогут мне добраться до дома с моим богатством! В этих местах полно не только воров, но и бродячих рыцарей, оруженосцев, монахов, музыкантов, шутов и фокусников. Любой человек, у которого есть хоть одна монета в кармане, будет бояться, а уж свинопас с мешком цехинов и подавно. Как же я хочу пройти мимо этих проклятых кустов! Тогда я хотя бы могу увидеть этих дьяволов до того, как они нападут.
Он ускользнул, надеясь поскорее покинуть овраг и оказаться на открытой поляне. Однако он не смог этого сделать. В конце оврага, где лес был особенно густым, на него внезапно напали четыре человека. Они по два с каждой стороны схватили его за руки.
- Отдай то, что несешь, - сказал один из них, - Мы отбираем у людей лишние вещи.
- Не думаю, что вам так легко удалось бы забрать это, - пробормотал Гурт, который даже в опасности не мог не показывать свое презрение, - Если бы я успел надавать вам тумаки.
- Посмотрим, - ответил грабитель. Оттащите его в лес, - приказал он своим сообщникам. Похоже, этот парень хочет, чтобы ему сломали голову и украли кошелек.
Гурта вытащили на склон оврага и в густую рощу, которая отделяла дорогу от открытой поляны. Он следовал за своими похитителями вглубь леса. Внезапно они оказались на лужайке, залитой лунным светом. Здесь к ним присоединились еще два человека, вероятно, члены той же шайки. У них были мечи и большие дубинки. Гурт понял, что все шестеро были в масках. Их маски явно указывали на их намерения.
- Сколько у тебя с собой денег, парень? - спросил один из них.
- Только тридцать цехинов, мои собственные деньги, - ответил Гурт.
- Забрать у него всё! - закричали разбойники, - У сакса тридцать цехинов, и он возвращается из деревни трезвый! Нужно забрать у него все до последней монеты!
- Я копил их, чтобы выкупить свою свободу, - сказал Гурт.
— Вот видишь, ты осел! - воскликнул один из разбойников. - Выпил бы немного эля и был бы свободен, как и твой хозяин, а может быть, даже свободнее его, если он такой же сакс, как и ты.
— Это правда, - ответил Гурт, - Но, если я могу откупиться от вас этими тридцатью цехинами, развяжите мои руки, и я отсчитаю их вам прямо сейчас.
- Подожди! - сказал другой, видимо, предводитель. - У тебя с собой мешок. Он у тебя под плащом. Там гораздо больше денег, чем ты говоришь.
Это деньги моего хозяина, благородного рыцаря, - сказал Гурт. - Я бы не стал говорить об этом, если бы вам хватило моих собственных денег.
— Вот это честный слуга! - сказал разбойник. — Это хорошо. Мы не настолько преданы дьяволу, чтобы соблазниться твоими тридцатью цехинами. Просто расскажи нам правду. А пока давай сюда этот мешок.
С этими словами он взял из рук Гурта кожаный мешок, в котором, помимо цехинов, был кошелек, который дала Ребекка. Затем допрос возобновился.
- Кто твой хозяин?
Рыцарь, лишённый наследства, - ответил Гурт.
Это тот, кто выиграл приз на турнире? - спросил разбойник. - Как его зовут и откуда он?
- Он скрывает это, - сказал Гурт, - Не мне раскрывать его тайну.
- А как тебя зовут?
- Если я скажу вам свое имя, вы можете угадать имя моего хозяина, - сказал Гурт.
- Ты очень наглый! - сказал разбойник. - Но это потом. Откуда у твоего хозяина эти деньги? Он их унаследовал или заработал?
- Он выйграл их в бою, - ответил Гурт. В этих мешках выкуп за четырех рыцарских коней и доспехи.
- Сколько всего?
- Двести цехинов. «Всего двести цехинов?» —спросил разбойник. Твой хозяин был слишком щедр к побежденным и взял слишком мало выкупа. Назови имена тех, кто заплатил этот выкуп.
- Гурт назвал имена рыцарей.
- А как насчёт доспехов и коня тамплиера Бриана де Буагильбера? Сколько он заплатил за них? Обмануть меня не получится.
- Мой хозяин не возьмет ничего у тамплиера, кроме крови, - ответил Гурт. Между ними смертельная вражда, и поэтому не может быть мира.
— Вот как! - сказал разбойник и немного задумался. - А что ты делал в Эшби с таким сокровищем?
- Я заплатил Исааку, еврею из Йорка, за доспехи, которые он поставил моему хозяину для этого турнира.
- Сколько ты заплатил Исааку? По весу мешка мне кажется, что там все еще двести цехинов.
- Я заплатил Исааку восемьдесят цехинов, - сказал Гурт, - А он дал мне взамен сто.
- Что?, - воскликнули разбойники. Ты смеешься над нами?
- Я говорю правду, - ответил Гурт. Это правда, как то, что луна светит на небе. Вы можете проверить сами: ровно сто цехинов в шелковом кошельке лежат в этом мешке отдельно от остальных.
- Одумайся, парень, - сказал старший. Ты говоришь о еврее: они никогда не расстанутся с золотом, как сухой песок в пустыне - с водой, которую выливает на него путник. Разведите огонь. Я посмотрю, что у него в мешке. Если этот парень говорит правду, то щедрость еврея — это чудо, как вода, которую его предки высекли из камня в пустыне.
Быстро развели огонь, и разбойник начал осматривать мешок. Остальные столпились вокруг; даже те двое, которые держали Гурта, увлеклись и перестали обращать внимание на пленника. Гурт воспользовался этим, оттолкнул их и мог бы убежать, если бы решил бросить деньги хозяина. Но он не собирался этого делать.
Схватив дубину у одного из разбойников, он ударил старшего по голове, когда тот меньше всего этого ожидал. Еще немного, и Гурт схватил бы мешок. Но разбойники оказались более проворными и снова захватили и мешок, и верного слугу.
- Ах ты, мошенник! - сказал старший, поднимаясь. Да ты чуть не убил меня! Если бы ты попался другим людям, которые занимаются тем же, что и мы, тебе было бы плохо! Но сейчас ты узнаешь свою судьбу. Сначала поговорим о твоем хозяине, потом о тебе; сначала рыцарь, потом его слуга, верно? Стой спокойно! Если ты пошевелишься, мы тебя успокоим на всю жизнь. Друзья мои, - обратился он к своим товарищам, - кошелек вышит еврейскими письменами, и я думаю, что этот йомен говорит правду. Его хозяин - странствующий рыцарь, как и мы, пусть проходит мимо нас: и собаки не кусаются там, где много лис и волков.
- Почему он похож на нас? - спросил один из разбойников. Я хотел бы услышать доказательства!
- Ты глуп!, - сказал атаман. Разве этот рыцарь не так же беден и несчастен, как и мы? Разве не зарабатывает он себе на жизнь мечом? Разве не он победил Фрон де Бефа и Мальвуазена так, как мы сами сделали бы это, если бы могли? Разве не объявил он смертельную вражду Бриану де Буагильберу, которого мы сами боимся по многим причинам? Неужели у нас меньше совести, чем у этого еврея?
- Нет, это было бы стыдно! - проворчал другой. Но когда я был в банде старого Ганделина, мы не вдавались в такие подробности... А что делать с этим наглецом? Отпустить его без наказания?
- Попробуй сам наказать его., - ответил старший. Эй, послушай! - сказал он Гурту. Если ты так хорошо владеешь дубинкой, может быть, ты умеешь ею драться?
- Вам лучше знать, - сказал Гурт.
Да, ты действительно хорошо меня ударил, - сказал атаман. Отколоти этого парня, и тогда ты можешь идти; а если ты не справишься с ним... Что ж, ты такой славный малый, что я, кажется, выкуплю тебя сам. Мельник, бери свою дубину и береги голову, а вы, ребята, отпустите его и дайте ему такую же дубину. Здесь достаточно света, и они смогут хорошо подраться.
Вооруженные одинаковыми дубинками, бойцы вышли на освещенную середину лужайки, а разбойники расположились вокруг.
Мельник, держа дубину посередине и быстро вращая ею над головой (то, что французы называют faire le moulinet), самонадеянно вызывал Гурта на поединок:
- Эй, деревенщина, выходи! Если ты приблизишься, я покажу тебе, что значит попасть ко мне в руки!
- Если ты и вправду мельник, - ответил Гурт, так же быстро вращая дубинкой, - тогда ты вдвойне грабитель. А я честный человек и вызываю тебя на бой!
Обменявшись этими любезностями, противники вступили в бой и в течение нескольких минут наносили и отражали удары с равной силой и храбростью. Это происходило так быстро и умело, что по поляне непрерывно раздавался треск и стук их дубинок, так что казалось, что с каждой стороны дерутся по крайней мере шесть человек.
Подобные драки неоднократно воспевались в героических балладах. Но поединок Мельника и Гурта остался незамеченным, так как не нашлось поэта, который бы должным образом оценил его.
Долго они сражались с переменным успехом. В конце концов, Мельник, столкнувшись с высоким сопротивлением, а также с насмешками своих товарищей, потерял терпение. Это состояние духа неблагоприятно для благородной забавы, в которой побеждает самый невозмутимый. Это дало Гурту решающее преимущество.
Мельник яростно атаковал, нанося удары сразу обоими концами дубины и стараясь приблизиться к Гурту. Гурт защищался, вытянув руки и быстро вращая дубинкой. Он оставался в этой оборонительной позиции, пока не заметил, что противник устает.
Затем он резко замахнулся дубинкой. Мельник собирался отразить этот удар, но Гурт проворно перехватил дубину в правую руку и изо всех сил ударил Мельника по голове. Мельник упал на траву.
- Молодец, честно победил! - закричали разбойники. Долгих лет веселью и старой Англии! Сакс оставит в целости и кошелек, и свою шкуру, а Мельник облажался.
- Что ж, друг мой, можешь идти своей дорогой, - сказал предводитель разбойников, выражая общее мнение. Я дам тебе двух товарищей в провожатые. Они проводят тебя кратчайшим путем до палатки твоего хозяина и защитят от ночных бродяг, у которых совесть не такая чистая, как у нас. Сегодня здесь бродит много таких. Но будь осторожен, - добавил он сурово. - Ты не назвал своего имени, поэтому не спрашивай и не пытайся узнать наши имена. Если ты не послушаешься, пеняй на себя.
Гурт поблагодарил предводителя и пообещал следовать советам. Двое разбойников взяли свои дубины и повели Гурта обходной тропой через лес к оврагу. На опушке леса их встретили двое людей. Они обменялись несколькими словами с проводниками и скрылись в лесу. Отсюда Гурт сделал вывод, что банда была большой, а ее убежище хорошо охранялось.
Выйдя на открытую равнину, поросшую вереском, Гурт не знал, куда идти, если бы разбойники не повели его на вершину холма. Оттуда был виден освещенный луной частокол, окружавший поле для состязаний, палатки, тенты, знамена, развевающиеся над ними. Гурт даже услышал тихое пение ночной стражи.
Разбойники остановились.
- Дальше мы не пойдем, - сказал один из них, - Иначе нам будет плохо. Помни, что тебе сказали: молчи о том, что с тобой сегодня произошло, и все будет хорошо. Но если ты забудешь наши советы, ты не избежишь мести, даже если спрячешься в Тауэре.
- Спокойной ночи, милостивые господа, - сказал Гурт, - Я не забуду ваших приказов, и надеюсь, вы не обидитесь, если я пожелаю вам заняться более безопасным и честным делом.
На этом они расстались. Разбойники повернули назад, а Гурт направился к палатке хозяина и рассказал ему все свои приключения.
Рыцарь, лишенный наследства, был удивлен щедростью Ребекки, которой он не хотел пользоваться, а также великодушием разбойников. Однако он недолго размышлял над этими странными событиями, так как хотел поскорее лечь спать. Ему нужен был хороший отдых, чтобы набраться сил для завтрашнего состязания.
Рыцарь лёг на роскошную кровать, приготовленную в его палатке, а Гурт растянулся на полу, покрытом медвежьими шкурами, у самого входа, чтобы никто не проник к ним, не разбудив его.
Часть 2:
Настало безоблачное утро. Солнце только что показалось, и самые нетерпеливые зрители потянулись по зеленому лугу к арене, чтобы занять места. Вслед за ними прибыли маршалы, герольды. Они должны были составить списки участников общего турнира, чтобы равномерно распределить сражающихся.
В соответствии с обычаями, рыцарь, лишенный наследства, был признан главой первой партии. Буагильбер назначен главой второй. К нему присоединились все зачинщики, за исключением де Випонта, который был травмирован. С каждой стороны было много доблестных рыцарей.
Общие турниры были опаснее одиночных состязаний, но они были более популярны среди рыцарей. Многие рыцари, которые не решались вступать в бой с известными зачинщиками, с удовольствием участвовали в общих турнирах, где могли выбрать себе равного по силе. Так и на этот раз: в каждой партии было по пятьдесят рыцарей, и маршалы объявили, что больше не могут принять, к большому разочарованию опоздавших.
К десяти часам утра поле вокруг арены было заполнено всадниками, всадницами и пешеходами. Затем затрубили трубы, возвещая прибытие принца Джона и его свиты, а затем и множества рыцарей.
К этому времени прибыл Седрик с Ровеной, но без Ательстана. К удивлению Седрика, он записался в партию Бриана де Буагильбера.
Седрик протестовал, но Ательстан ответил ему так, как это делают люди, не способные доказать свою правоту.
У него была причина присоединиться к храмовнику, но он умолчал об этом из осторожности. Ательстан считал, что его брак с Ровеной был решен, так как Седрик и другие родственники выразили свое согласие. Поэтому Конингсбург с неудовольствием смотрел на то, как рыцарь лишённый наследства назначил девицу королевой праздника. Ательстан решил оставить Рыцаря без своей помощи и при случае обрушиться на него со всей своей силой.
Джон намекнул, что хочет обеспечить победу зачинщикам, поэтому де Браси и другие приблизившиеся к принцу рыцари записались в их партию. Но и, с другой стороны, много рыцарей хотели биться под началом рыцаря, лишённого наследства.
Как только принц Джон заметил королеву турнира, он поспешил к ней, снял шляпу и помог ей слезть с лошади.
- Как видите, - сказал Джон, - мы первые показываем пример верности королеве красоты и сами возведем ее на престол. Дамы, - обратился он к галерее, - следуйте за своей повелительницей, если хотите удостоиться таких же почестей.
С этими словами Джон провел Ровену к трону, а дамы последовали за ней, стараясь сесть как можно ближе к своей королеве.
Когда Ровена заняла свое место, раздалась музыка, наполовину заглушаемая криками толпы. Доспехи рыцарей сверкали на солнце; рыцари толпились и обсуждали свои планы.
Герольды призвали всех к молчанию для оглашения правил турнира, чтобы уменьшить опасность состязания.
Бойцам разрешалось рубить, но не колоть мечами. Им разрешалось использовать секиру, но не кинжал. Упавший с коня мог сражаться только с пешим противником. Но всадникам не разрешалось нападать на пеших рыцарей. Рыцарь, загнанный к концу арены, должен был признать себя побежденным. Рыцарь, потерпевший поражение, не мог участвовать в дальнейших состязаниях. Если рыцарь не мог подняться сам, его слуга мог помочь ему выбраться. Бой должен был прекратиться, как только принц Джон бросит свой жезл на арену. Рыцарь, нарушивший правила, лишался доспехов, и его сажали на ограду.
После того как были оглашены правила, герольды призвали рыцарей исполнить свой долг и заслужить благосклонность королевы. Герольды заняли свои места. Затем с обоих концов арены вышли рыцари и выстроились в две линии. Лидер каждого фланга занял место в центре.
Рыцари, сидевшие на конях в доспехах, представляли собой красивое и ужасающее зрелище. Они ждали сигнала к битве, как и кони, которые ржали и били копытами.
Рыцари подняли копья и плюмажи заколебались на их шлемах. Маршалы проверили ряды обеих партий. Убедившись, что все в сборе, маршалы покинули арену, и Уильям де Вивиль закричал:
- Пусть едут!
Прозвучали трубы, копья склонились, шпоры вонзились в бока коней, и ряды обеих партий понеслись друг на друга, столкнувшись посреди арены с такой силой, что гул был слышен за милю. Задние ряды двинулись вперед, чтобы поддержать тех, кто пал, либо попытать удачу с теми, кто победил.
Нельзя было сказать сразу, чем закончится битва, так как поднялось облако пыли. Минуту спустя зрители получили возможность увидеть, что происходит на поле битвы. Оказалось, что половина рыцарей выбита из седла. Некоторые упали от ударов копьями, другие были подавлены силой своих противников, а третьи лежали, не в силах подняться.
Рыцари, лишившиеся копий, обнажили мечи и обменивались ударами, как будто от этого зависела их честь и жизнь.
Сумятица усилилась, когда прибыла вторая волна. Сторонники де Буагильбера кричали: - За храм!. Их противники отвечали: - Desdichado!.
Сражающиеся сражались с яростью. Звуки оружия и труб смешивались со стонами раненых. Доспехи рыцарей покрывались пылью и кровью. Перья, сорванные со шлемов, падали, как снег.
Не только простые люди, жаждущие зрелищ, но и знатные дамы смотрели на битву с интересом. Некоторые дамы бледнели, но большинство приветствовали бойцов.
Если дамы принимали такое живое участие в битве, то можно было представить себе, с каким азартом следили за ней мужчины. Их волнение выражалось в громких криках. В перерывах между боями герольды кричали:
- Сражайтесь, рыцари! Смерть лучше поражения! Сражайтесь, ибо на вас смотрят прекрасные очи!
Битва продолжалась. Каждый зритель старался найти глазами лидеров, подбадривающих товарищей. Оба совершали подвиги и искали встречи друг с другом.
Однако ряды бойцов редели, и рыцарь, лишенный наследства и Буагильбер сошлись лицом к лицу. Соперники схватились с яростью.
В это время рыцарь, лишенный наследства, оказался в трудном положении. С одной стороны его теснил Фрон де Беф, а с другой - Ательстан. Видя, что вблизи нет противников, оба рыцаря, казалось, одновременно подумали, что принесут своей стороне победу, если помогут рыцарю справиться со своим врагом. Оба развернули коней и помчались на рыцаря, лишённого наследства. Зрители не могли оставаться равнодушными и начали кричать.
- Берегись!
Рыцарь успел увидеть новых врагов.
Ударив храмовника, он осадил своего коня и увернулся от нападения Ательстана и Фрон де Бефа. Оба едва не столкнулись друг с другом и вместе с Буагильбером напали на рыцаря.
Его спас благородный конь. У Буагильбера конь был ранен, а лошади Фрон де Бефа и Ательстана изнемогали. Рыцарь искусно управлял своим конем и уклонялся от атак.
Зрители аплодировали ему, но было ясно, что он падет под напором врагов. Принц Джон должен был остановить битву.
- Нет, - ответил принц Джон, - пусть теперь выигрывают другие.
Неожиданный случай решил исход турнира.
В рядах группы был рыцарь в черных доспехах на вороной лошади. На его щите не было девиза, и до сих пор он не участвовал в битвах, играя роль наблюдателя. Зрители назвали его Черным Лентяем. Теперь этот рыцарь проснулся. Видя, что теснят лидера, он помчался на помощь товарищу.
- Иду на выручку!
Подъехал чёрный рыцарь. Фрон де Беф замахнулся на Desdichado. Однако, прежде чем тот успел нанести удар, чёрный всадник ударил его по голове. Конь и Фрон де Беф упали. Затем Чёрный Рыцарь направил коня к Ательстану и ударил его топором. Ательстан растянулся на земле. Зрители аплодировали подвигам рыцаря. Чёрный рыцарь отошел в сторону. Теперь было не трудно расправиться с Брианом де Буагильбером. Конь упал мёртвый. Буагильбер скатился на землю. Desdichado приказал врагу сдаться. Принц Джон остановил состязание.
Стычки угасли, так как рыцари воздерживались от борьбы, предоставив возможность предводителям самим решить судьбу сражения.
Слуги устремились на арену, чтобы оказать помощь раненым, и разместили их у ближайшего селения.
Турнир закончился. Четыре рыцаря погибли, тридцать получили увечья. В летописях этот турнир назывался «благородной и веселой игрой».
Принц Джон должен был раздавать призы и отдал первенство Чёрному Лентяю.
Присутствовавшие возражали, что по праву победа должна принадлежать рыцарю, лишённому наследства. Но Джон настоял на своём.
Чёрного Рыцаря не могли найти. Как только закончился турнир, он покинул территорию и направился в лес. Безуспешно призывали его герольды, он не появился. Принцу Джону пришлось решать, кому вручить приз. Рыцарь, лишённый наследства, был объявлен героем дня.
Маршалы повели рыцаря к подножию трона.
- Рыцарь, лишённый наследства, - обратился к нему Джон, - если вы не хотите назвать настоящее имя, мы ещё раз признаем вас победителем и заявляем, что вы имеете право получить венец из рук королевы любви и красоты.
Рыцарь поклонился, но ничего не ответил.
Раздались трубы, и герольды провозгласили славу победителю. Зрители выражали восторг. Маршалы повели рыцаря к подножию трона, где сидела Ровена.
Рыцаря опустили на колени. Казалось, что с той минуты, как прекратилась битва, он стал марионеткой. Когда его вели через арену, его покачивало. Ровена сошла с возвышения и хотела возложить венец на шлем победителя, но маршалы закричали:
- Он должен обнажить голову.
Рыцарь попросил не снимать шлем.
Но маршалы разрезали завязки шлема и обнажили голову рыцаря. Перед всеми предстало потемневшее от загара лицо молодого человека лет двадцати пяти, обрамлённое светлыми волосами. Его лицо было смертельно бледным.
- Ровена вскрикнула. Но, взяв себя в руки, она возложила на голову рыцаря венец.
- Рыцарь, ты победил в сегодняшнем турнире, - произнесла она твёрдо. - И никогда венец рыцарства не возлагался на более достойную голову.
Рыцарь поцеловал руку королевы, упал ей в ноги.
Последовало всеобщее смятение. Седрик, онемевший от изумления при внезапном появлении своего изгнанного сына, бросился было вперёд, словно желая разлучить его с Ровеной. Но маршалы успели предупредить его: угадав причину обморока Айвенго, они поспешили расстегнуть его панцирь и увидели, что у него в боку зияет рана, нанесённая ударом копья.
Продолжение следует...