– Мама, ты не представляешь, как я устала, – голос дочери в трубке был тонким, почти прозрачным. – Хоть бы на час выспаться нормально...
Анна Степановна прижала телефон к уху покрепче, словно так могла обнять Олю через расстояние в сотню километров. За окном кухни моросил октябрьский дождь, капли стекали по стеклу, оставляя мутные дорожки. На плите остывал борщ, который она сварила для Володи к ужину.
– Митя же дома по вечерам? – осторожно спросила она, хотя уже знала ответ.
– Он устает, мам. Приходит поздно, ему завтра рано вставать. Да и не умеет он... Матвейка только у меня засыпает.
В этих словах слышалась такая беспомощность, что у Анны Степановны похолодели пальцы. Она посмотрела на календарь на холодильнике, где красным было обведено сегодняшнее число – 15 октября. Ольга родила четыре месяца назад, и все эти месяцы держалась молодцом, но сейчас в ее голосе прорвалось что-то отчаянное.
– Не переживай, солнышко, – твердо сказала Анна Степановна. – Я приеду. Помогу тебе.
Когда Володя пришел с работы, она уже паковала чемодан в спальне. Он остановился в дверях, сняв очки и протирая их платком, как всегда делал, когда обдумывал что-то важное.
– Володя, я поеду, – сказала она, не дожидаясь вопросов. – Она одна там, с малышом. Дмитрий целый день на работе, а она не справляется. Не могу я тут спокойно сидеть.
– Аня, – он помолчал, выбирая слова. – А ты уверена, что это... ну, что им нужна помощь именно в таком виде? Может, лучше деньгами? На няню, например?
– Какая няня! – она резко захлопнула крышку чемодана. – Чужая тетка моему внуку? Нет уж. Я сама.
Володя вздохнул, но спорить не стал. Он никогда не спорил, за тридцать два года брака так и не научился. Просто кивнул и ушел разогревать борщ.
***
Электричка тряслась на стыках рельсов, за окном мелькали пожухлые леса и серые пригороды. Анна Степановна сидела у окна, держа на коленях сумку с гостинцами, пирожками с капустой, баночками домашнего варенья. В телефоне пришло сообщение от Оли: "Мама, я так рада! Встречу на станции".
Когда поезд подъехал к платформе, она увидела дочь издалека. Оля стояла у перрона в мятом свитере оверсайз, волосы кое-как собраны в хвост, под глазами темные круги. Но когда увидела мать, на лице расцвела такая благодарная улыбка, что сердце Анны Степановны сжалось от жалости и любви.
– Мамочка! – Оля бросилась к ней, обняла неловко, торопливо. – Спасибо, что приехала. Ты не представляешь, как мне нужна твоя помощь.
В такси, пока ехали через город, Оля без умолку рассказывала про Матвея, как он уже держит головку, как улыбается, как научился переворачиваться на бочок. Анна Степановна слушала, кивала, а сама смотрела в окно на незнакомые многоэтажки, широкие проспекты, рекламные щиты. Город был большой, шумный, чужой. Не то что их тихий город., где все знакомо с детства.
Квартира оказалась на двенадцатом этаже новостройки на окраине. Светлая, с большими окнами, но совсем маленькая, двушка. Прихожая крошечная, из нее сразу в гостиную, справа кухня-студия, слева коридорчик к спальне и детской.
– Проходи, мам, не стесняйся, – Оля суетилась, снимая с дивана разбросанные детские вещи. – Извини за беспорядок. Я хотела убрать, но Матвейка всю ночь плакал, я не успела...
Анна Степановна окинула взглядом комнату. На журнальном столике валялись использованные салфетки и пустая бутылочка из-под детской смеси. На диване гора невыглаженного белья. В кухне, видная через проем, раковина, полная немытой посуды. Пол липкий, явно давно не мыли. Она сглотнула замечание, которое готово было сорваться с языка, и просто улыбнулась.
– Ничего, доченька. Сейчас все приберем. А где мой внучок?
Матвей спал в детской кроватке у окна. Маленький, с пухлыми щечками, в смешном синем комбинезончике с жирафами. Анна Степановна наклонилась, вдохнула этот сладкий запах младенца, молока и детской присыпки, и почувствовала, как внутри что-то оттаивает, становится мягким.
– Иди ложись, Оленька, – тихо сказала она. – Поспи хоть пару часов. Я тут пока похозяйничаю.
– Правда? – Оля посмотрела на нее с надеждой. – Ты уверена?
– Иди, иди.
Как только дочь закрылась в спальне, Анна Степановна засучила рукава. Сначала перемыла всю посуду, потом протерла столы, пол на кухне, разобрала гору белья. К четырем часам дня в холодильнике стоял свежий борщ, на столе остывали пирожки, квартира пахла чистотой и домом. Матвей проснулся, она покормила его из бутылочки, которую Оля оставила в подогревателе, покачала на руках, напевая старую колыбельную. Малыш затих, уткнувшись личиком ей в плечо, и она почувствовала такое щемящее счастье, что на глаза навернулись слезы.
Дмитрий пришел с работы около семи. Высокий, широкоплечий, в мятой рубашке и с портфелем в руках. Остановился на пороге, оглядел чистую кухню, накрытый стол, удивленно поднял брови.
– Анна Степановна, добрый вечер, – сказал он вежливо, но без особого тепла. – Не ожидал вас увидеть так скоро.
– Вечер добрый, Митенька, – она улыбнулась, вытирая руки о передник. – Оля звала, я и приехала помочь. Вы садитесь, ужинать будем. Борщ сварила.
Он кивнул, прошел в ванную, долго плескалась вода. За ужином разговор не клеился. Дмитрий ел молча, отвечал односложно на вопросы. Оля, выспавшаяся и посвежевшая, пыталась разрядить обстановку, рассказывала про то, как мама уже все переделала, какая она молодец. Дмитрий кивал, но Анна Степановна чувствовала, что он не рад. Не то чтобы был против, но и радости не испытывал.
"Ну ничего, – подумала она, укладываясь вечером на разложенный диван в гостиной. – Привыкнет. Увидит, что я не мешаю, а помогаю".
***
Первые дни прошли на удивление спокойно. Анна Степановна вставала раньше всех, готовила завтраки, убирала квартиру, пока Оля занималась с Матвеем. Дмитрий уходил на работу в восемь, возвращался поздно, уставший. Вечерами они ужинали втроем, после чего он уходил в спальню или садился за компьютер в гостиной. Анна Степановна старалась не мешать, занималась внуком, мыла посуду, гладила белье.
Но на третий день, за завтраком, она не удержалась.
– Олечка, а коляску эту вашу, которую вы купили, она, по-моему, не очень для спинки малыша, – сказала она, намазывая масло на хлеб. – У Лидочки с работы была "Ласточка", так та просто чудо. И спинка жесткая, и колеса большие, по любым дорогам можно. А ваша какая-то хлипкая.
Оля замялась.
– Мам, ну мы выбирали с Димой. Нам педиатр сказала, что эта нормальная...
– Педиатр, – Анна Степановна поджала губы. – Педиатры разные бывают. Я вот троих внуков на свете видела, у подруг, и знаю, что к чему.
Дмитрий, который молча пил кофе, поднял глаза, посмотрел на тещу, но ничего не сказал. Только челюсть напряглась.
Вечером, когда он смотрел новости по телевизору, Анна Степановна мыла посуду на кухне вместе с Олей. В гостиной было слышно, как Дмитрий переключал каналы.
– Митя, я смотрю, сильно устает, – негромко сказала она дочери, вытирая тарелку. – Тебе, наверное, тяжело одной. А он... отдыхает. Мой-то отец, бывало, с ночной смены придет, и сразу за тобой возится, да мне по дому помогать. А Митя...
– Мама, – Оля покраснела. – Он много работает. У него проект важный сейчас. Устает очень.
– Я не спорю, – Анна Степановна вздохнула. – Просто мне тебя жалко. Ты же вся на нервах.
В комнате резко выключился телевизор. Дмитрий встал, прошел мимо кухни в спальню, не глядя на них. Дверь за ним закрылась тихо, но как-то слишком тихо.
***
К концу первой недели Анна Степановна окончательно обжилась. Она навела идеальный порядок во всей квартире. В кухонных шкафчиках банки и крупы стояли ровными рядами, по размеру и назначению. Вещи Дмитрия, которые он обычно разбрасывал по креслу в спальне, она аккуратно сложила в комод. Детскую перестирала и перегладила. В холодильнике теперь всегда был запас готовой еды.
На восьмой день, в субботу утром, Дмитрий решил сходить в спортзал. Он надел кроссовки, полез в комод за спортивными штанами, но не нашел их на привычном месте.
– Оль, – крикнул он из спальни. – Ты не видела мои штаны? Черные, спортивные?
Оля, кормившая Матвея в детской, виноватым голосом ответила:
– Анна Степановна, наверное, убрала. Спроси у нее.
Он вышел в гостиную. Теща складывала белье на раскладном диване.
– Анна Степановна, вы не знаете, куда делись мои спортивные штаны?
– А, эти старые? – она не подняла головы. – Я их постирала и повесила в шкаф, в прихожей. Там же все спортивное должно висеть, по логике.
Он смотрел на нее несколько секунд, стараясь удержать раздражение.
– По какой логике? Я всегда складывал их в комод.
– Ну так неправильно складывали, – она улыбнулась, словно шутила. – Теперь все по порядку, не запутаетесь.
Дмитрий нашел штаны в шкафу, натянул их молча и вышел из дома, хлопнув дверью чуть громче, чем обычно.
***
За ужином в тот вечер Анна Степановна разговорилась. Она рассказывала про свою подругу Тамару, чей сын Костя недавно купил ей квартиру. Про то, какой он молодец, заботливый, как возит родителей на море каждое лето.
– Вот это я понимаю, настоящий мужчина, – сказала она, накладывая себе картошку. – Не то что некоторые, которые только о себе думают.
Дмитрий перестал есть. Поднял глаза, посмотрел на тещу долгим взглядом.
– Вы это о ком, Анна Степановна?
– Да ни о ком, – она махнула рукой. – Просто рассказываю. Почему ты так нервничаешь?
– Я не нервничаю, – он отодвинул тарелку. – Просто мне кажется, что вы постоянно сравниваете меня с кем-то. И не в мою пользу.
Оля побледнела.
– Дим, мама не это имела в виду...
– Да что ты, Митенька, – Анна Степановна всплеснула руками. – Какие сравнения? Я просто...
– Просто хотели сказать, что я плохой муж и отец, – он встал из-за стола. – Все понял. Спасибо.
Он вышел на балкон, закрыв за собой дверь. Оля бросилась следом, но он мотнул головой, мол, не надо. Анна Степановна осталась сидеть за столом, чувствуя, как внутри поднимается обида. "Ну что я такого сказала? – думала она. – Просто про Костю рассказала. А он сразу в штыки".
Через окно было видно, как Дмитрий стоит на балконе, прислонившись лбом к холодному стеклу. Он достал из кармана куртки мятую пачку сигарет, закурил. Оля говорила, что он бросил два года назад. Значит, снова начал.
***
На десятый день случилось то, что окончательно накалило обстановку.
Анна Степановна решила, что детская кроватка стоит неправильно. Она была придвинута к окну, и тещу это беспокоило.
– Оля, тут же сквозняк от окна, – сказала она дочери, пока та была в душе. – Нельзя ребенка так ставить. Простудится еще. Надо переставить в угол, подальше.
Не дожидаясь ответа, она передвинула легкую кроватку в противоположный угол комнаты, подальше от окна. Потом еще раз поправила, чтобы ровнее стояла.
Когда Оля вышла из душа, увидела изменения и растерялась.
– Мам, зачем ты переставила? Мы с Димой специально так поставили. Там светлее, да и мне удобнее ночью к нему подходить.
– Что удобнее? Ребенка простудить? – Анна Степановна всплеснула руками. – У вас опыта нет, вы не понимаете. Я троих детей вырастила, знаю, как надо.
– Но мама...
– Никаких "но". Оставь как есть.
Вечером Дмитрий пришел с работы, зашел поцеловать сына. Увидел, что кроватка переставлена, нахмурился.
– Оль, а почему кроватка в углу?
– Мама переставила, – тихо сказала Оля. – Сказала, что у окна сквозняк.
Дмитрий ничего не ответил. Просто взялся за кроватку, развернул ее и поставил обратно к окну, ровно на то же место. Матвей спал и даже не проснулся.
Анна Степановна стояла в дверях детской, наблюдая за этим молча. Лицо ее побелело.
– Митя, я же объяснила, почему нельзя...
– Анна Степановна, – он не повернулся к ней. – Это наш ребенок. Наша квартира. Мы сами решаем, где что стоит.
Первый раз за все дни его голос прозвучал жестко. Не грубо, но твердо, без возможности спорить. Он вышел из детской, прошел мимо тещи на кухню. Она осталась стоять, стиснув руки.
***
Отношения стали холоднее. Дмитрий почти перестал разговаривать с тещей, отвечал односложно, избегал находиться с ней в одной комнате. Оля металась между ними, пытаясь сгладить углы, но получалось плохо. Она чувствовала себя разорванной, виноватой перед обоими.
Анна Степановна страдала. Она не понимала, что сделала не так. Ведь она же помогала! Готовила, убирала, сидела с внуком. Разве это плохо? Почему Дмитрий смотрит на нее так, будто она враг?
Вечерами она звонила мужу Владимиру, жаловалась.
– Володя, я тут из сил выбиваюсь, а он... Даже спасибо не скажет. Приходит, на диване разваливается, телевизор смотрит. Оля совсем замученная, а он пальцем не пошевелит.
– Аня, а может, им просто не нужна такая помощь? – осторожно говорил муж. – Может, они хотят сами?
– Сами? – она фыркала. – Оля же совсем слабая, не справляется. Нет, Володя, я не могу их бросить. Совесть не позволит.
Она не замечала, что дверь в спальню приоткрыта, и Дмитрий, который вышел за телефоном, слышит каждое слово.
***
На четырнадцатый день, в среду, он вернулся с работы раньше обычного. Голова раскалывалась, начальник устроил разнос из-за чужой ошибки, и он просто хотел добраться до дома, выпить таблетку и лечь.
Открыв дверь ключами, он услышал голос тещи из гостиной. Она говорила по телефону, думая, что дома никого нет. Оля, наверное, с коляской гуляла во дворе.
Дмитрий снял ботинки, прошел в прихожую и замер. Голос Анны Степановны звучал жалобно и одновременно презрительно.
– ...Нет, Володя, он уже дома, на диване, как всегда, развалился. Как Ольга с ним живет, не понимаю. Руки не оторвется помочь по-настоящему. Я тут все тяну на себе. – Пауза. – Да что ты говоришь? Ответственный? Ничего подобного. Выбрала бы она кого-то понадежнее, а не этого... Ну да, не мне решать, но жалко мне ее.
Дмитрий стоял в прихожей, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Руки задрожали. Он сделал шаг, потом еще один, вошел в гостиную.
Анна Степановна обернулась, увидела его и побледнела. Телефон дрогнул в ее руке.
– Володя, я перезвоню, – быстро проговорила она и отключилась.
Они смотрели друг на друга. Молчание было тяжелым, как плита.
– Митя, я...
– Не надо, – он поднял руку. – Не надо ничего объяснять.
Развернулся и пошел на кухню. Там из крана налил стакан воды, выпил залпом. Руки продолжали дрожать. Внутри все кипело, слова тещи звучали в голове, как наваждение. "Руки не оторвется помочь", "выбрала бы кого-то понадежнее"...
Через полчаса вернулась Оля с коляской. Вошла в квартиру, раскрасневшаяся от холода, сняла куртку.
– Дим, ты уже дома? Рано как, – удивилась она, потом присмотрелась. – Что случилось?
Он стоял на кухне, опершись ладонями о столешницу. Посмотрел на жену долгим взглядом.
– Оля, мне нужно с тобой поговорить.
Она испугалась его тона, побледнела.
– Сейчас. Только Матвейку уложу.
Когда ребенок заснул в кроватке, они остались на кухне вдвоем. Дмитрий закрыл дверь. Говорил тихо, но каждое слово звучало как удар.
– Я так больше не могу. Или она уезжает, или уезжаю я. Выбирай.
Оля замерла, глаза расширились.
– Дим, что... что ты говоришь?
– Ты слышала. – Он провел рукой по лицу. – Я устал, Оль. Устал от того, что в моем доме меня постоянно оценивают, обсуждают за спиной, критикуют. Что я делаю не так, что я плохой муж, что ты выбрала не того. Я устал чувствовать себя гостем в собственной квартире.
– Она не хотела...
– Хотела. Я слышал сегодня, как она говорила твоему отцу. Все слышал.
Оля закрыла лицо руками.
– Господи, Дим, прости. Я поговорю с ней.
– Говорить поздно, – он покачал головой. – Две недели я терпел. Молчал, глотал обиды. Но это предел. Либо она уезжает завтра, либо я съезжаю. К родителям, к друзьям, куда угодно. Но я не могу больше.
– Ты серьезно? – Оля смотрела на него со слезами. – Ты... уйдешь?
– Если она останется, да.
Она зарыдала, тихо, прикусив кулак, чтобы не разбудить ребенка.
***
Вечером они сидели втроем в гостиной. Анна Степановна на краешке дивана, Оля на кресле, Дмитрий стоял у окна, скрестив руки на груди.
– Анна Степановна, – начал он спокойно, слишком спокойно. – Я благодарен вам за помощь. Но я должен сказать то, что наболело.
Она молчала, глядя в пол.
– Вы приехали сюда помогать Оле. Это хорошо. Но вы забыли одну важную вещь: это наш дом. Наша семья. Мы с Олей сами принимаем решения, как воспитывать сына, как жить, что покупать, где что ставить. Вы не имеете права решать за нас.
– Я же для вашего блага! – вырвалось у Анны Степановны. – Я опыт имею, я троих детей...
– Не троих, – перебил он. – Одну. Олю. И она выросла, она взрослая. У нее свой ребенок, свой муж, своя жизнь.
– Митя, я понимаю, что ты устал, – она заговорила быстрее, голос задрожал. – Но я ведь не мешала! Готовила, убирала, с Матвеем сидела! Что я сделала плохого?
– Вы меня не уважаете, – он смотрел ей прямо в глаза. – Вы обсуждаете меня за моей спиной, критикуете при дочери, сравниваете с другими. Вы говорите, что я плохой отец, что Оля выбрала не того человека. Это унижает. Это разрушает нашу семью.
Анна Степановна вскочила.
– Я никогда... Я не говорила, что ты плохой!
– Говорили. Я слышал. Сегодня. По телефону с Владимиром.
Она осеклась, побледнела. Оля сидела, уткнувшись лицом в ладони, плечи вздрагивали.
– Я... я не хотела, чтобы ты услышал, – прошептала теща. – Это вырвалось. Я переживаю за Олю, она устает, а ты...
– А я работаю по десять часов в день, чтобы содержать эту семью, – его голос стал жестче. – Я люблю свою жену и сына. Я делаю все, что могу. И этого достаточно. Мне не нужно ваше одобрение.
Молчание затянулось. Анна Степановна опустилась обратно на диван, закрыв лицо руками. Плечи ее задрожали, но она сдерживала слезы.
Наконец Оля подняла голову. Лицо мокрое, глаза красные.
– Мама, – сказала она тихо, но твердо. – Ты должна понять. Это наш дом. Наша семья. Мы любим тебя, но мы должны жить сами.
Анна Степановна посмотрела на дочь, не веря своим ушам.
– Оленька, ты... ты что, на его стороне?
– Я на стороне своей семьи, – Оля вытерла слезы. – На стороне нашей с Димой семьи. Ты моя мама, я люблю тебя. Но он прав. Ты перешла границы.
В этих словах было столько взрослой боли, что Анна Степановна вдруг увидела в дочери не маленькую Олечку, которую качала на руках, а чужую, самостоятельную женщину. Женщину, которая выбрала своего мужчину, свой путь. И в этой семье для тещи нет главной роли.
Она медленно встала.
– Значит, так, – голос дрогнул, но она справилась. – Я поняла. Завтра утром уеду.
– Мама, не надо так, – Оля шагнула к ней, но Анна Степановна отстранилась.
– Все нормально, доченька. Я просто... устала тоже.
Она прошла в гостиную, достала чемодан из-за шкафа и начала собирать вещи. Руки тряслись, внутри была пустота и обида, такая жгучая, что хотелось кричать. Но она молчала, аккуратно складывала кофточки, носки, туалетные принадлежности.
Оля стояла в дверях, плакала беззвучно. Дмитрий подошел, обнял ее за плечи. Они смотрели, как теща собирает чемодан, и не знали, что сказать.
***
Утро выдалось серым, тяжелым. Анна Степановна проснулась рано, еще до рассвета. Доделала чемодан, оделась, причесалась. В зеркале отразилось осунувшееся лицо с красными глазами. Она вздохнула, накрасилась помадой, чтобы выглядеть бодрее.
Оля вышла из спальни, бледная, с заплаканными глазами.
– Мам, – прошептала она. – Может, не надо? Может, мы как-то...
– Нет, Оленька, – Анна Степановна обняла дочь, крепко, на прощание. – Так будет лучше. Для всех.
Она прошла в детскую, наклонилась над кроваткой. Матвей спал, посапывая носиком. Она поцеловала его в теплую щечку, провела пальцем по мягким волосикам.
– Расти здоровый, мой хороший, – прошептала, и слезы сами покатились по щекам.
Дмитрий молча вынес чемодан вниз, вызвал такси. Стоял рядом, пока теща прощалась с Олей на пороге.
– Прости меня, – сказала Анна Степановна дочери, гладя ее по волосам. – Если что не так. Я правда хотела помочь.
– Я знаю, мамочка, – Оля обняла ее. – Я люблю тебя.
Машина подъехала. Дмитрий загрузил чемодан в багажник, открыл дверь. Анна Степановна села, не глядя на него. Оля стояла на крыльце, обхватив себя руками, маленькая и потерянная.
Такси тронулось. В зеркале заднего вида Анна Степановна видела, как дочь машет рукой, потом закрывает лицо ладонями. Дмитрий обнимает ее за плечи, ведет в подъезд.
Машина свернула за угол, и они исчезли.
***
Квартира казалась неестественно пустой и тихой. Оля стояла посреди гостиной, не зная, что делать. Матвей проснулся в детской, заплакал. Она пошла к нему на автопилоте, взяла на руки, прижала к груди. Малыш затих, уткнувшись ей в плечо.
Дмитрий пришел на кухню, налил воды в чайник, поставил на плиту. Руки все еще немного дрожали. Он не чувствовал облегчения, которое ожидал. Только усталость и какую-то странную пустоту.
Оля вышла из детской с Матвеем, села на диван. Смотрела в окно, где за стеклом медленно кружились первые снежинки.
– Дим, – тихо позвала она.
Он подошел, сел рядом.
– Я правильно поступила? – спросила она, не глядя на него.
– Да, – он взял ее руку. – Правильно.
Она прижалась к нему, уткнулась лбом в плечо.
– Мне так жалко ее. И так стыдно.
– Я знаю.
– Но ты прав. Она... она перешла черту.
Они сидели так долго, обнявшись, слушая, как на кухне закипает чайник.
***
День прошел как в тумане. Они кормили Матвея, меняли подгузники, убирались. Все делали вдвоем, неловко, медленнее обычного, но делали. Дмитрий сварил макароны с сосисками на обед, получилось не очень, но съедобно. Оля засмеялась, когда он случайно пересолил воду.
– Кулинар, – сказала она, вытирая слезы. Непонятно, от смеха или от всего, что случилось.
Вечером она позвонила отцу.
– Пап, – голос ее дрогнул. – Мама у вас?
– Уже дома, – Владимир говорил тихо, осторожно. – Расстроена очень. Плакала всю дорогу. Что случилось, Олечка?
– Пап, все нормально. Мы... – она замялась. – Мы просто должны были сами справиться. Скажи маме, что мы... что мы любим ее.
– Скажу, – пообещал отец.
После звонка она долго сидела на кухне, глядя в чашку остывшего чая. Дмитрий мыл посуду, потом вытер руки, подошел, обнял ее сзади.
– Справимся, – сказал он.
– Справимся, – эхом откликнулась она.
Матвей заплакал в детской. Она встала, пошла к нему. Дмитрий доделал посуду, потом вытер столы, убрал на кухне. Все как-то само собой получалось. Медленно, криво, но получалось.
***
Утро следующего дня выдалось на удивление солнечным. Редкий для конца октября яркий свет врывался в окна, заливал гостиную золотом. Матвей спал в детской, тихо посапывая. Оля и Дмитрий сидели на кухне, пили чай.
За окном шумела жизнь их города. Машины ехали по проспекту, люди спешили на работу, дворник сметал первый снег с тротуара.
Дмитрий смотрел на жену. Она была бледная, с темными кругами под глазами, волосы растрепались, но на лице была какая-то новая решимость.
– Страшно было? – тихо спросил он.
Оля подняла глаза, посмотрела на него.
– Очень. До сих пор страшно. И за маму обидно. – Она потянулась через стол, взяла его руку. – Но... это было нужно. Нам.
Он сжал ее пальцы.
– Справимся?
Она кивнула, улыбнулась слабой, но своей улыбкой.
– Справимся. Своими силами.
Он обнял ее за плечи, притянул к себе. Она прижалась щекой к его теплой ладони. За окном продолжал шуметь город, их город, их жизнь, их выбор.
В детской заворочался Матвей, негромко заныл. Оля поднялась, пошла к нему. Дмитрий допил чай, помыл чашки. Через минуту она вернулась с сыном на руках, села обратно на свое место.
– Он проголодался, – сказала она, доставая бутылочку из подогревателя.
Дмитрий наблюдал, как она кормит малыша. Как Матвей жадно сосет соску, как Оля поправляет ему шапочку, нежно гладит по спинке. В этой сцене была такая естественная, простая красота, что у него защемило сердце.
– Оль, – сказал он. – Мы правда молодцы.
Она посмотрела на него, удивленно моргнула, потом засмеялась сквозь слезы.
– Да, Дим. Мы молодцы.
Матвей доел свою порцию, громко рыгнул. Они оба рассмеялись, и в этом смехе было облегчение, усталость, любовь, надежда. Все вместе, вперемешку.
За окном падал редкий снег, первый в этом году. Он таял на теплом асфальте, но где-то там, дальше, за городом, наверное, уже лежал белым покрывалом. Скоро зима, думала Оля. Скоро Новый год, скоро Матвейке полгода. Время летит быстро.
Дмитрий убрал со стола, потом вернулся, сел рядом.
– Знаешь, – сказал он задумчиво, – мне кажется, нам нужно установить правила. Для гостей. Даже для родителей. Чтобы такого больше не было.
– Какие правила? – спросила Оля, укачивая Матвея.
– Ну, например, заранее оговаривать, сколько времени человек у нас гостит. И что мы сами решаем, как воспитываем ребенка, как живем. Без обид, просто... границы.
Оля кивнула.
– Ты прав. Мне просто трудно маме отказывать. Она ведь из лучших побуждений...
– Из лучших побуждений можно задушить, – мягко сказал он. – Любовь должна уважать границы. Иначе это не любовь, а контроль.
Она молчала, обдумывая. Потом кивнула снова, решительнее.
– Договорились. Когда она приедет в следующий раз, поговорим. Спокойно, без ссор. Объясним.
– Приедет? – он удивился.
– Конечно приедет, – Оля грустно улыбнулась. – Она же моя мама. Бабушка Матвея. Она не сможет долго обижаться. И мы тоже не сможем. Просто... в следующий раз все будет по-другому.
Дмитрий обнял ее. Она положила голову ему на плечо. Матвей сопел между ними, теплый и мягкий.
– Думаешь, получится? – спросила Оля.
– Получится, – уверенно сказал он. – Мы же справляемся. Своими силами.