В каждом городе есть такое место. Место, о котором шепчутся, которым пугают детей и куда тайком лазают подростки, чтобы доказать свою смелость. В нашем городе это была старая областная больница №7, прозванная в народе «Скорбящей».
Её закрыли в конце 80-х, почти за одну ночь. Официальная причина — аварийное состояние здания и вспышка какой-то редкой инфекции. Но старики рассказывали другое. Они говорили о главвраче, докторе Громове, человеке с ледяными глазами и руками гениального хирурга. Говорили, что он был одержим идеей победить смерть. Не просто лечить, а возвращать тех, кто уже переступил черту.
Легенда гласит, что в подвале больницы, в крыле, которого не было ни на одном плане, Громов проводил свои чудовищные эксперименты. Он использовал безнадежных пациентов, тех, от кого отказались родственники. Он пытался «перезапустить» их угасающие тела с помощью странных аппаратов, гудящих и искрящих в темноте, и химикатов, от одного запаха которых у медсестер темнело в глазах.
Говорят, однажды у него почти получилось. Пациент, давно умерший от сердечной недостаточности, открыл глаза. Но то, что посмотрело на доктора, уже не было человеком. Оно издало не крик, а какой-то жуткий, вибрирующий вой, от которого лопнули все лампочки в подвале. В ту ночь в больнице начался ад. Пациенты кричали в палатах, персонал сходил с ума, а из подвала доносились звуки, похожие на скрежет костей по бетону.
На следующий день больницу оцепили военные. Всех, кто был внутри — и живых, и мертвых, и тех, кто был между — вывезли в неизвестном направлении. А двери «Скорбящей» заварили толстыми стальными листами. Самого доктора Громова больше никто никогда не видел.
Мы, конечно, в это не верили. Для нас, четверых друзей — меня, Макса, Лены и тихого очкарика Витька — это была просто крутая заброшка. Идеальное место, чтобы выпить пива и пощекотать нервы.
В одну из августовских ночей мы решились. Макс, наш заводила, нашел лаз в подвальном окне, где прутья решетки проржавели и поддались лому. Воздух внутри был тяжелый, спертый, пахнущий пылью, тленом и чем-то едким, медицинским, что не выветрилось даже за тридцать лет.
Мы бродили по коридорам, освещая путь фонариками. Облупившаяся краска на стенах, ржавые, перевернутые каталки, разбросанные по полу карточки пациентов. В операционной на столе все еще лежали почерневшие от времени инструменты. Было жутко и до дрожи интересно.
А где, то самое крыло? — спросила Лена, прижимаясь к Максу. — Ну, из легенды.
Да байки это все, — хмыкнул Макс. — Нет тут никакого секретного крыла.
Именно в этот момент фонарик Витька выхватил из темноты что-то странное. В конце коридора, где по всем планам должна была быть глухая стена, виднелся темный проем, похожий на арку, заложенную кирпичом. Кладка была свежее, чем остальная стена, но в одном месте кирпичи осыпались, образуя узкую дыру.
Вот оно, — прошептал Витёк, и в его голосе не было ни капли обычного страха. Только какое-то нездоровое, исследовательское любопытство.
Макс, не желая уступать в смелости, тут же полез к дыре. Он расковырял еще пару кирпичей, и проход стал достаточно широким, чтобы пролезть боком. За ним протиснулись мы.
Воздух здесь был другим. Холодным, как в склепе, и с отчетливым запахом озона и формальдегида. Коридор был узким, стены обшиты тусклыми металлическими листами, а с потолка свисали толстые, оплетенные кабели. Никаких палат, только тяжелые стальные двери без ручек, с маленькими окошками из мутного, армированного стекла.
Похоже на морг какой-то, — нервно хихикнула Лена.
Мы двинулись дальше, и наши шаги гулко отдавались в тишине. Вдруг из-за одной из дверей донесся звук. Тихий, едва различимый. Скрежет. Будто кто-то медленно водит ногтем по металлу с той стороны.
Мы замерли. Сердце ухнуло куда-то в пятки.
Крысы, — неуверенно сказал Макс, но сам в это не верил. Скрежет был слишком ритмичным, слишком осмысленным.
Он прекратился так же внезапно, как и начался. Мы, подгоняемые адреналином, поспешили дальше, к единственной приоткрытой двери в конце коридора. За ней оказалась просторная зала, заставленная странным оборудованием. Огромные катушки, похожие на катушки Теслы, стойки с колбами, соединенными паутиной трубок, и в центре — нечто вроде операционного стола, но с множеством кожаных ремней и подведенными к нему толстыми электродами.
На полу валялись разбросанные бумаги. Я поднял один лист. Это был медицинский отчет, написанный убористым почерком. «Субъект 17. Реактивация нервной системы неудачна. Неконтролируемая мышечная активность. Вокализация…» Дальше текст был залит чем-то бурым.
Ребята, смотрите! — позвал Витёк.
Он стоял у стены, на которой висела большая доска с приколотыми к ней фотографиями пациентов. Лица были измученные, глаза пустые. Под каждой — имя и дата. Последняя дата на всех карточках была одна и та же. Та самая ночь, когда больницу закрыли.
И тут мы его услышали. Не скрежет. А тихий, жалобный стон. Он доносился из соседнего помещения, дверь в которое была заперта на массивный засов снаружи.
Там кто-то есть, — прошептала Лена, вцепившись в мою руку.
Не может быть, — пробормотал Макс, но сам уже тянулся к засову. — Может, животное какое-то попало…
Он с трудом, скрипя ржавым металлом, отодвинул тяжелый засов. Дверь со стоном приоткрылась. Изнутри пахнуло гнилью и болью. Макс посветил фонариком внутрь.
Это была маленькая комната без окон, с обитыми чем-то мягким стенами. И в дальнем углу сидела фигура. Сгорбленная, худая, одетая в лохмотья больничной робы. Она медленно подняла голову.
Это был старик с ввалившимися щеками и спутанными седыми волосами. Но его глаза… Они были абсолютно белыми, без зрачков, и светились в луче фонаря молочным, мертвым светом. Он не смотрел на нас. Он смотрел сквозь нас.
Помогите… — прохрипел он голосом, похожим на шелест сухих листьев. — Он… не отпускает…
Внезапно по всему крылу раздался оглушительный гул, будто заработал гигантский трансформатор. Лампочки на потолке коридора, которые мы считали давно мертвыми, замерцали и вспыхнули тусклым, больничным светом. Тени заплясали, искажая пространство.
Старик в комнате задергался, его тело начало выгибаться под неестественным углом.
Он проснулся! — закричал он уже другим, высоким, полным ужаса голосом. — Доктор здесь! Он всегда здесь!
Мы бросились бежать. За спиной раздался жуткий треск, будто ломались кости, и вибрирующий вой, тот самый, из легенды.
Мы неслись по металлическому коридору, не разбирая дороги. Гул нарастал, давил на уши, заставляя вибрировать зубы. Тусклые лампы на потолке мигали все чаще, выхватывая из темноты наши искаженные ужасом лица. Вой за спиной превратился в серию коротких, лающих звуков, к которым добавился новый — быстрое, шаркающее шлепанье. Что-то преследовало нас.
Я не смел обернуться. Краем глаза я видел, как Лена, спотыкаясь, бежит рядом, ее лицо было белым как мел. Макс мчался впереди, отчаянно толкая воздух плечами, а Витька, потеряв очки, семенил последним, близоруко щурясь.
Сюда! — крикнул Макс, сворачивая в проем, ведущий обратно в основной корпус больницы.
Мы вывалились из секретного крыла, и гул тут же стал тише, будто мы пересекли невидимую границу. Но шарканье за спиной не прекратилось. Оно стало ближе.
Быстрее! К выходу! — командовал Макс.
Мы бежали по знакомым коридорам, но теперь они казались чужими и враждебными. Тени от наших фонариков метались по стенам, превращая ржавые каталки и обрывки бинтов в чудовищные силуэты. Мне казалось, что из каждого темного дверного проема на нас смотрят невидимые глаза.
Шлепанье было уже совсем рядом. Я рискнул бросить взгляд через плечо. В тусклом свете, льющемся из арки в стене, я увидел его. То, что раньше было стариком. Оно двигалось на четырех конечностях, неестественно вывернув суставы, как сломанная марионетка. Его голова была запрокинута назад, а из открытого рта вырывался тот самый вибрирующий звук. Белые, светящиеся глаза были устремлены прямо на нас.
Витёк споткнулся. Он упал на пыльный пол, отчаянно шаря руками впереди себя.
Очки! Я ничего не вижу!
Вставай! — закричал я, останавливаясь.
Но было поздно. Тварь одним прыжком, нарушающим все законы физики, оказалась рядом с ним. Она нависла над Витьком, и вой прекратился, сменившись тихим, влажным хрипом, похожим на звук лопающихся пузырей.
Макс схватил меня и Лену за руки.
Бежим! Мы ему уже не поможем!
Он потащил нас за собой. Последнее, что я увидел, — это как длинные, паучьи пальцы твари опустились на плечо Витька. Его крик был коротким и оборвался так резко, будто ему перерезали горло.
Мы выскочили в подвальное помещение, где был наш лаз. Макс первым подсадил Лену. Она, рыдая, выбралась наружу. Потом полез я. Уже высунув голову на свежий ночной воздух, я услышал за спиной новый звук. Спокойные, размеренные шаги. И тихий, ледяной голос, лишенный всяких эмоций.
Процедура прервана. Субъекты пытаются покинуть зону содержания.
Я обернулся. В дверном проеме подвала стоял высокий, сутулый силуэт в белом халате, настолько старом и грязном, что он казался серым. Лица я не видел, оно тонуло в тени, но блеск маленьких круглых очков в металлической оправе был виден отчетливо. Доктор Громов.
Он не бежал. Он просто смотрел на нас своими невидимыми глазами. А рядом с ним, покорно опустив голову, стояло то, что было Витьком. Он стоял на ногах, но его руки висели плетьми, а голова была неестественно повернута набок, словно шея была сломана. На его лице застыла пустая, безмятежная улыбка, а глаза… его глаза теперь тоже были молочно-белыми.
Еще один успешный перенос, — констатировал доктор Громов, и его голос, казалось, заполнил все пространство подвала. — Сознание стабилизировано. Теперь вернитесь. Эксперимент должен быть завершен.
Этот спокойный, приказной тон был страшнее любого крика. Макс, уже наполовину вылезший из окна, с силой дернул меня за руку, вырывая из оцепенения. Я вывалился наружу, больно ободрав бок о ржавый прут. Макс выскочил следом.
Мы не оглядываясь бросились прочь от проклятого здания, через заросли бурьяна и крапивы. За спиной не было слышно погони, но ледяной голос доктора, казалось, звучал прямо у нас в головах: «Неповиновение будет зафиксировано. Возвращение неизбежно».
Мы бежали, пока легкие не начало жечь огнем, и остановились, только выскочив на освещенную фонарями улицу на окраине города. Лена без сил опустилась на асфальт, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Макс стоял, уперев руки в колени, и тяжело дышал. Я смотрел назад, на темный силуэт больницы, который чернел на фоне ночного неба.
Мы никому не рассказали, что произошло. Кто бы нам поверил? Сказали бы, что перепили или обкурились. Смерть Витька списали на несчастный случай. Его тело так и не нашли. В полиции решили, что он просто сбежал из дома. Мы знали правду, но эта правда была нашим проклятием, которое мы должны были нести в молчании.
Прошли годы. Мы с Максом и Леной разъехались по разным городам, стараясь забыть ту ночь. Мы почти не общались, словно само присутствие друг друга напоминало о пережитом кошмаре и о том, кого мы оставили позади.
Я стал врачом. Ирония, не правда ли? Я думал, что спасая жизни, смогу искупить свою вину. Однажды ночью у меня было тяжелое дежурство. В приемный покой привезли старика без документов, которого нашли на улице без сознания. Когда я осматривал его, мое сердце замерло. На его предплечье была выцветшая, почти неразличимая татуировка — номер палаты и семь букв: «ОКБ №7».
Я начал лихорадочно его осматривать. Он был истощен, но никаких серьезных травм не было. Когда я посветил ему в глаза, чтобы проверить реакцию зрачков, я увидел их. Абсолютно белые, молочные радужки. Старик внезапно открыл рот и прошептал голосом,
который я узнал бы из тысячи, голосом, который преследовал меня в кошмарах:
Он… не отпускает…
Холодный пот прошиб меня. Это был тот самый старик. Тот самый, которого мы нашли в обитой войлоком комнате. Как он мог оказаться здесь, спустя столько лет, в другом городе, за сотни километров от «Скорбящей»?
Я отшатнулся от кушетки, едва не сбив столик с инструментами. Медсестра удивленно на меня посмотрела.
Доктор, с вами все в порядке?
Давление… Проверьте ему давление и сделайте ЭКГ, — с трудом выдавил я, пытаясь вернуть себе профессиональное самообладание.
Пока медсестра возилась с аппаратурой, я не сводил глаз со старика. Он снова впал в забытье, его дыхание было ровным. Но его слова эхом отдавались у меня в голове. «Он не отпускает». Значит, доктор Громов все еще там. И его эксперименты… они продолжаются.
Всю ночь я не находил себе места. Я пробил старика по всем базам — пусто. Ни отпечатков, ни совпадений. Но для меня он не был безымянным. Он был живым, дышащим приветом из моего личного ада. Утром, когда я пришел в палату, чтобы проверить его, койка была пуста. Постель была аккуратно заправлена, будто на ней никто и не лежал. Медсестры разводили руками — никто не видел, как он ушел. Камеры наблюдения в коридоре в тот промежуток времени почему-то показывали лишь помехи.
Этот случай выбил меня из колеи. Забытый страх вернулся, стал моим постоянным спутником. Я начал видеть знаки повсюду. В случайных прохожих мне мерещились знакомые пустые глаза. Ночью, в тишине квартиры, мне иногда казалось, что я слышу далекий, вибрирующий вой. Я позвонил Максу. Он не брал трубку. Написал Лене в соцсети — ее страница была удалена.
Паранойя нарастала. Я начал искать информацию о больнице №7 в сети. Наткнулся на форум местных диггеров. Они писали, что место стало непроходимым. Все известные лазы заделаны, а вокруг здания установили новые заборы с колючей проволокой и датчиками движения.
Но один из пользователей, под ником «Наблюдатель», утверждал, что это не для того, чтобы никого не впускать. А для того, чтобы никого не выпускать. Он писал, что по ночам в окнах больницы иногда зажигается тусклый свет, а местные жители, живущие неподалеку, жалуются на странные перепады напряжения и гул, идущий из-под земли.
Последнее сообщение от «Наблюдателя» было датировано неделей ранее. Он писал, что собирается проникнуть внутрь, используя старые схемы канализации. Больше на форуме он не появлялся.
И вот тогда я понял. Это никогда не закончится. Громов не просто проводил эксперименты. Он создал что-то вроде улья, замкнутой экосистемы, где он — бог, а его пациенты — вечные пленники, марионетки, чьи тела он использует снова и снова. А мы, те, кто сбежал, — мы просто ошибка в его системе. Деталь, выпавшая из механизма. И система всегда стремится к целостности. Она будет пытаться вернуть недостающую деталь на место.
В ту ночь я не спал. Я сидел на кухне с включенным светом, прислушиваясь к каждому шороху за окном. Около трех часов ночи зазвонил мой стационарный телефон — тот, который я держал только для связи с пожилыми родителями. Я поднял трубку.
Тишина. А потом — тихий, едва слышный треск, похожий на помехи на старой пластинке. И сквозь этот треск — голос. Тихий, спокойный, лишенный интонаций. Голос Витька.
Привет. Ты не забыл про меня?
Кровь застыла у меня в жилах. Я не мог вымолвить ни слова, только судорожно сжимал трубку.
Доктор говорит, ты нужен здесь, — продолжал голос. — У него для тебя есть место. Он говорит, что ты… особенный. Ты видел все и выжил. Твой организм очень устойчив. Идеальный материал.
Витя… — прохрипел я.
Меня больше нет, — ответил голос без тени сожаления. — Есть только функция. И моя функция сейчас — позвать тебя домой. Возвращайся. Не заставляй его приходить за тобой. Так будет больнее. Для всех.
В трубке раздался короткий гудок. Я швырнул ее на аппарат и отшатнулся, тяжело дыша. Это была не шутка. Не розыгрыш. Это было прямое послание. Ультиматум.
Следующие несколько дней превратились в ад наяву. Я перестал ходить на работу, забаррикадировал дверь, задернул все шторы. Я не отвечал на звонки. Каждый раз, когда гас свет на лестничной клетке, мое сердце останавливалось. В отражении темного экрана телевизора мне мерещился силуэт за спиной. Я начал слышать шаги в пустой квартире. Негромкое, шаркающее шлепанье.
Я понимал, что схожу с ума. Или, что еще хуже, — не схожу. Что все это реально.
На четвертую ночь я проснулся от холода. Окно в моей спальне было распахнуто настежь, хотя я точно помнил, что закрывал его на все щеколды. Ночной ветер колыхал занавески. Я сел на кровати, и тут мой взгляд упал на пол.
Там, от окна до самой моей кровати, тянулась цепочка мокрых, грязных следов босых ног. Они были здесь. Кто-то стоял и смотрел, как я сплю.
Этого я вынести уже не мог. Страх сменился холодной, отчаянной решимостью. Я не мог больше прятаться. Я не мог ждать, пока они придут и заберут меня. Если я и сгину, то на своих условиях. Я должен был вернуться туда. В «Скорбящую». Уничтожить источник этого кошмара или умереть, пытаясь.
Я собрал рюкзак: мощный фонарь, моток веревки, канистру с бензином и зажигалку. Я не знал, что именно я собираюсь делать, но
Я вернулся к больнице той же ночью, пробираясь через ржавую ограду под ледяным взглядом луны. Внутри, в подвальном крыле, меня уже ждали: доктор Громов стоял в окружении своих безглазых пациентов, а среди них — Макс и Лена с такими же пустыми, молочными глазами.
Мы ждали тебя, — сказал Громов, протягивая мне шприц. — Коллекция должна быть полной.
Я чиркнул зажигалкой, и канистра с бензином в моих руках превратилась в ревущий факел. Теперь эта больница — моя могила и их общий крематорий, а крики, которые иногда доносятся отсюда по ночам, принадлежат уже не им, а мне.
