— Марина, ну ты же понимаешь, что сейчас не время для истерик. Маме нужен покой, а не твои подсчеты, — Артем вальяжно откинулся на спинку стула в тесной кухне Марины. Он только что доел приготовленный сестрой ужин и теперь лениво ковырял в зубах зубочисткой.
Марина смотрела на брата, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. Результаты гистологии лежали на столе между ними — белая бумажка, которая перечеркнула её жизнь три дня назад. Четвертая стадия. Опухоль агрессивная, время идет на часы.
— Счёт из клиники — триста тысяч только за первый прием, — голос Марины дрожал. — У меня на счету было сто восемьдесят, я их уже перевела. Нужно еще сто двадцать до конца недели. Артем, у тебя же бизнес, ты машину сменил в прошлом месяце.
Артем вздохнул так тяжело, будто это его заставляли идти на химиотерапию.
— Машина в лизинге, Марина. И оборотные средства трогать нельзя — фирма встанет. Ты работаешь в банке, у тебя связи, возьми кредит. Тебе проще. И вообще, ты дочь. Это твой прямой долг — ухаживать и обеспечивать. Мама всегда говорила, что ты у нас сильная. Потерпи, выкрутимся как-нибудь.
В этот момент из комнаты раздался резкий, сухой кашель. Марина вскочила, но Артем даже не шелохнулся. Он продолжал изучать свои ногти.
Отец зашел на кухню через десять минут. От него пахло дешевым табаком и перегаром — старая привычка возвращалась к нему каждый раз, когда возникали проблемы.
— Чего вы тут шушукаетесь? — буркнул он, не глядя дочери в глаза.
— Пап, маме нужны лекарства. Гараж твой в кооперативе... Его можно продать за пару недель, если цену чуть снизить. Это как раз покроет долг, — начала Марина.
Отец резко развернулся, его лицо покраснело.
— Ты что, смерти моей хочешь? Гараж — это единственное место, где я дышать могу! Там инструмент, там память. Где я буду находиться, когда тут вонь от ваших таблеток начнется? Ты молодая, заработаешь. А мать... мать поймет. Она не позволит мне на старости лет по улицам шататься. Потерпи, Марин. Бог даст, обойдется.
Марина прислонилась к косяку. «Потерпи». Это слово в их семье всегда адресовалось только ей. Брат — «перспективный», отец — «пожилой», мать — «больная». И только Марина — «сильная». Она должна была вынести всё.
Через два дня Марина забрала мать к себе. В родительской квартире отец устроил скандал: ему мешал звук телевизора из спальни больной жены и постоянные визиты медсестер.
— Мне душно, понимаешь? — выговаривал он Марине, пока та паковала мамины вещи. — У меня давление скачет. Ты её к себе бери, у тебя однушка, всё под рукой. Тебе же не трудно?
Мать сидела на кровати, бледная и осунувшаяся. Она смотрела на мужа с какой-то виноватой нежностью.
— Конечно, Мариночка меня заберет, — тихо сказала она. — Только, дочка, ты на отца не серчай. Ему тяжело видеть меня такой. Он у нас тонкой души человек.
В однокомнатной квартире Марины стало нечем дышать. Повсюду стояли флаконы, коробки с памперсами, пахло спиртом и застарелым страхом. Марина спала на узкой раскладушке на кухне, подскакивая каждые два часа, чтобы дать матери обезболивающее. На работе начались проблемы: она постоянно опаздывала, глаза были красными от недосыпа, ошибки в отчетах множились.
— Марина Владимировна, мы всё понимаем, — говорил начальник, глядя на неё с плохо скрываемым раздражением. — Но ваш отдел не может работать вполовину силы. Либо вы решаете свои семейные вопросы, либо мы прощаемся. У нас не благотворительная организация.
Марина пришла домой в семь вечера, едва переставляя ноги. В коридоре стояли дорогие туфли Артема. Брат сидел в комнате у кровати матери, они о чем-то весело переговаривались. На тумбочке стояла пустая тарелка из-под еды, которую Марина готовила себе на два дня вперед.
— О, пришла! — Артем улыбнулся. — А мы тут с мамой дело обсуждаем. Мамуль, скажи ей.
Мать взяла Марину за руку. Её ладонь была сухой и горячей.
— Доченька, Артемка говорит, что сейчас самое время документы оформить. На квартиру мою. Чтобы, если что... ну, ты понимаешь... судов не было. Он на себя оформит дарственную. Ему для бизнеса нужно залог в банке подтвердить, чтобы расшириться. А он нам потом с барского плеча на лечение подкинет.
Марина застыла с пакетом дешевых макарон в руках.
— Мама, это твоя единственная недвижимость. Там доля отца и моя. Как это — на Артема? А если лечение не поможет? Где я буду жить, если меня из этой съемной попросят? У меня уже долги за твою химию такие, что я не знаю, как отдавать.
— Ой, началось! — Артем вскочил, лицо его мгновенно стало злым. — Опять ты про свои копейки! Мать при смерти, а она о долях думает. Ты же добрая, Марин. Тебе ничего не жалко для брата должно быть. У тебя всё равно семьи нет, детей нет, зачем тебе хоромы? А у меня дело, развитие.
— Артем прав, — добавила мать, и в её голосе впервые за долгое время появились стальные нотки. — Я так решила. Он мужчина, ему нужнее. А ты не будь жадной. Это грех — у больной матери последнее вырывать.
Марина вышла на кухню. Её трясло. В этот вечер Артем ушел, оставив на столе бумаги. Мать не разговаривала с ней до полуночи, демонстративно отворачиваясь к стене, когда Марина приносила воду.
Через неделю ситуация обострилась. Состояние матери ухудшилось, требовалась срочная операция по удалению метастазов в позвоночнике, чтобы её не парализовало. Цена вопроса — полмиллиона.
Марина позвонила отцу.
— Пап, я больше не могу. Я взяла два кредита, мне больше не дают. Нужно продавать что-то. Твой гараж, или дачу, или...
— Ты что, с ума сошла? — закричал отец в трубку. — Я на даче рассаду высадил! Ты хочешь, чтобы я в четырех стенах сгнил? Найди вторую работу! Ночью полы мой, ты молодая, выдюжишь. Потерпи! И маме не смей говорить, что денег нет, у неё сердце слабое.
Марина начала убирать в комнате матери, когда та была в ванной. Случайно задев сумку матери, она увидела, как из внутреннего кармана выпала сберегательная книжка и пачка крупных купюр, перетянутых резинкой.
Марина открыла книжку. На счету лежало восемьсот тысяч рублей. Последняя запись была сделана месяц назад.
Когда мать вернулась, Марина стояла посреди комнаты с деньгами в руках.
— Что это, мам? — голос Марины был мертвым. — Я экономлю на еде, я хожу в рваных сапогах, я взяла кредиты под бешеные проценты... А у тебя лежат деньги? На мою операцию?
Мать быстро подошла — откуда только силы взялись — и вырвала деньги.
— Не трогай! Это Артемке! Ему на бизнес, он просил не говорить тебе. Он же обещал вернуть, как только дело пойдет. Это его шанс в люди выбиться! А ты... ты только считать и умеешь. Как ты смела в моих вещах рыться? Злая ты, Марина. Всю жизнь за моей спиной считала, сколько я на тебя потратила.
— Мама, мне нужно платить за твою операцию завтра! — закричала Марина. — Артем не дает ни рубля! Он ест мою еду и ездит на новой машине!
— Не смей на брата наговаривать! — мать схватилась за грудь и осела на кровать. — Ой, плохо мне... Уйди, видеть тебя не могу. Убийца! Ты меня до могилы довести хочешь своими криками!
Приехавший через час Артем даже не зашел в комнату к матери. Он прижал Марину к стене в коридоре.
— Ты что творишь, овца? — прошипел он. — Мать довела до приступа? Если с ней что-то случится, я на тебя заявление напишу. Истязание больного. Соседи подтвердят, что ты на неё орешь. Хочешь квартиру её забрать? Не выйдет. Она уже всё подписала. А ты теперь крутись как хочешь.
Марина смотрела на него и не узнавала человека, с которым росла. Это было лицо хищника, почуявшего добычу.
— Уходи, — тихо сказала она.
— Уйду. Но помни: ты обязана её досмотреть. Попробуй только бросить — я тебя из-под земли достану. И из этой квартиры вылетишь, я хозяину нашепчу, какой ты тут притон устроила с хосписом.
На следующее утро Марина пошла в контору микрозаймов. Ей нужно было спасти мать, несмотря ни на что. Она заложила свою долю в старой родительской квартире — единственное, что у неё было по закону. Деньги выдали под грабительский процент.
Операция прошла успешно. Мать пошла на поправку. В день выписки Марина приехала за ней в больницу, но палата была пуста. Медсестра сказала, что её забрал «красивый молодой человек на белой машине».
Марина поехала к матери на старую квартиру. Ключ не провернулся в замке. Замок был новым.
Она долго звонила в дверь. Наконец, открыл отец. Он выглядел помолодевшим, в новой футболке.
— А, это ты, — недовольно сказал он. — Чего пришла?
— Где мама? Почему замки сменили?
— Мама у Артема. Ей там лучше, там воздух чище, за городом. А квартиру мы продали. Покупатель уже задаток внес. Артему нужно было срочно долги закрыть, иначе бы его посадили. Ты же понимаешь, семья должна помогать.
— А я? Пап, я заложила свою долю в этой квартире, чтобы оплатить операцию! Если вы её продаете, мне нечем отдавать долг! Меня выкинут на улицу!
Отец посмотрел на неё с холодным безразличием.
— Нужно было головой думать, прежде чем в кабалу лезть. Нас не спросила — сама и расхлебывай. И вообще, ты мать обидела. Она сказала, что ты ей в лицо деньгами тыкала, когда она при смерти была. Стыдно должно быть, Марина. Уходи. Не порти нам настроение.
Через два дня Марина нашла свои вещи. Три черных мусорных мешка стояли у подъезда её съемной квартиры. Хозяин жилья позвонил и сказал, что «ему не нужны проблемы с полицией и умирающими бабками», и попросил освободить площадь до вечера.
Марина сидела на мешках прямо на асфальте. Прохожие обходили её стороной. Телефон разрывался от звонков коллекторов. В этот момент пришло сообщение от Артема: «Маме снова плохо. Рецидив. Срочно вези лекарства в центральную больницу, список у врача. У меня нет времени, я на сделке».
Марина поехала. Она не знала зачем. Наверное, это был инстинкт, выработанный годами — спасать тех, кто её топит.
В палате мать выглядела ужасно. Желтая кожа, ввалившиеся глаза. Когда Марина вошла, мать даже не повернула головы.
— Принесла? — прошелестела она.
— Мама, у меня нет денег. Вообще. Меня выселили. Отец и Артем продали квартиру и не отдали мне ни копейки. Мне не на что купить этот список.
Мать медленно повернулась. В её глазах не было жалости. Только бесконечная, липкая злоба.
— Опять ты за своё... — выдохнула она. — Всё тебе деньги... Если бы не твои нервы, если бы ты не таскала меня по своим однушкам, я бы уже здорова была. Ты приносишь только беды, Марина. Артемка — золотой сын, он мне цветы каждый день возит. А ты... Лучше бы я тебя не рожала. Ты не дочь, ты — проклятие наше. Уйди. Пусть Артем придет. Видеть тебя тошно.
Марина положила на тумбочку рецепт и вышла. В коридоре её догнал врач.
— Марина Владимировна, вашей матери осталось несколько дней. Организм сдался. Нужны паллиативные препараты, чтобы она не кричала от боли. Артем Эдуардович сказал, что всеми финансами распоряжаетесь вы.
Марина посмотрела на врача. В её голове что-то щелкнуло. Как будто перегорел предохранитель, который долго искрил.
— У меня нет денег, — спокойно сказала она. — И семьи у меня тоже нет. Обращайтесь к «золотому сыну».
Она вышла из больницы и пошла по парку. Была осень, листья шуршали под ногами. Телефон завибрировал. Артем.
— Слышь, ты где? Врач звонит, говорит, ты ушла? Маме больно! Ты что, тварь, зажать решила на лекарства? Быстро вернулась! И еще... Папа звонил. Сделка по квартире сорвалась, покупатель соскочил. Папе негде жить, он к тебе едет. Будет через час. Встречай его, он с вещами. И гараж я продал, так что ему совсем некуда. Ты же обязана, Марина. Потерпи, он же отец...
Марина остановилась у моста. Она смотрела на темную воду реки.
— Потерпи, — эхом отозвалось в её голове.
Она вытащила сим-карту из телефона, разломила её пополам и бросила в воду. Затем достала из сумки паспорт, посмотрела на прописку в квартире, которой больше не существовало.
Марина стоит на лестничной клетке своей бывшей съемной квартиры. Ключи не подходят. Снизу доносятся крики — это отец, приехавший на такси, выгружает свои узлы. «Марина! Открывай, дрянь! Я замерз!» — вопит он на весь подъезд. Марина понимает, что ей некуда идти. У неё в кармане сто рублей и паспорт с долгом в полтора миллиона, который она никогда не отдаст.
Она поднимается на последний этаж, на общий балкон. Город внизу кажется холодным и чужим. Она видит белую машину Артема, которая паркуется рядом с отцом. Артем выходит, закуривает и начинает орать в телефон, явно проклиная сестру. Марина закрывает глаза. Она спасла мать, которая её прокляла. Она отдала всё тем, кто её растоптал. Смысла в следующем вздохе больше нет. Она делает шаг в пустоту, а в ушах всё еще звучит голос матери: «Лучше бы я тебя не рожала».