В городке Отрадном репутация Лидии Александровны была сродни безупречно накрахмаленному воротничку. Высокая, статная, с неизменной жемчужной нитью на шее, она несла себя по центральной улице так, словно под её ногами расстилался не щербатый асфальт, а ковровая дорожка оперного театра. Её муж, Виктор Сергеевич, был уважаемым хирургом на пенсии, а сын Артем — золотым мальчиком, гордостью местного архитектурного бюро.
Но в этот четверг «воротничок» Лидии Александровны был безнадежно испорчен.
Все началось с того, что Артем приехал на выходные не один. Лидия, уже приготовившая фирменную утку в яблоках и выставившая лучший фарфор, застыла в дверях, когда увидела за спиной сына её.
Девушка была тонкой, как веточка вербы, в простеньком хлопковом платьице и с глазами цвета грозового неба. В ней не было того лоска, который Лидия годами присматривала для потенциальной невестки среди дочерей местных предпринимателей.
— Мам, познакомься, это Аня, — голос Артема звучал непривычно твердо, с той самой ноткой защиты, которая заставила сердце Лидии болезненно сжаться. — Она будет жить со мной. Мы поженились неделю назад.
Серебряная лопаточка для торта выпала из рук Лидии Александровны, звякнув о кафель. Звук показался ей оглушительным, как похоронный звон по её амбициям.
— Поженились? — прошептала она, игнорируя протянутую руку девушки. — Неделю назад? Артем, ты хочешь сказать, что привел в наш дом... сироту? Без роду, без племени, без копейки за душой?
— Лида! — подал голос из гостиной Виктор Сергеевич, но жена лишь отмахнулась.
— Я навела справки, как только ты заикнулся о какой-то «Анне» в прошлом месяце, — Лидия перешла на свистящий шепот, наступая на невестку. — Выпускница интерната. Никаких связей. Никакого приданого. Ты понимаешь, что это позор на всю улицу? Соседи уже шепчутся! Вчера Клавдия из третьего дома спросила, правда ли, что мой сын связался с «девочкой из казенного дома». Я едва не сгорела со стыда!
Аня побледнела, её пальцы судорожно сжали лямку потертой сумки.
— Лидия Александровна, я... я люблю Артема. И я работаю, я не буду обузой...
— «Мамой» меня даже не вздумай называть, — отрезала Лидия, скрестив руки на груди. — Для тебя я — хозяйка этого дома. И знай своё место, милочка. Ты здесь не гостья, ты здесь — досадное недоразумение, которое мой сын, надеюсь, скоро исправит. Иди в гостевую комнату. И старайся не дышать на антиквариат.
Вечер прошел в тяжелом молчании. Артем пытался сгладить углы, рассказывая о своих новых проектах, но Лидия Александровна смотрела только на то, как Аня держит вилку. Она подмечала каждое движение: как девушка смущенно опускает глаза, как вздрагивает от звона посуды.
На следующее утро Лидия Александровна вышла «в свет» — то есть на лавочку у подъезда, а затем в местную бакалею. Это был её ритуал оповещения общественности.
— Представляете, дорогая, — ворковала она Клавдии Петровне, демонстративно выбирая самый дорогой сорт чая. — Мой Артем... он всегда был слишком жалостливым. Пригрел сиротку. Вы же знаете, эти интернатские — у них в крови нет понятия о благородстве. Пришла на всё готовое. Но я держу ухо востро. В моем доме грязи не будет — ни в углах, ни в родословной.
Клавдия Петровна сочувственно цокала языком, а в глазах её плясали огоньки любопытства. К вечеру всё Отрадное знало: в семье «аристократов» случилась беда — сын привел в дом нищенку.
Вернувшись домой, Лидия застала Аню на кухне. Девушка пыталась помыть посуду.
— Поставь! — рявкнула Лидия. — Ты разобьешь чешское стекло своими грубыми руками. Иди лучше протри пыль в прихожей. И не смей заходить в наш кабинет. Там вещи, ценность которых ты даже не сможешь осознать своим ограниченным умом.
Аня молча взяла тряпку. В её глазах не было злости — только бесконечная, глубокая печаль, которая почему-то раздражала Лидию Александровну ещё сильнее. Она хотела видеть протест, скандал, чтобы был повод выставить девчонку за дверь. Но Аня была тихой, как тень.
— Артем совершил ошибку, — продолжала Лидия, стоя над душой у девушки, пока та вытирала плинтусы. — Он поддался гормонам, жалости. Но запомни: такие, как ты, никогда не вписываются в приличные семьи. Ты — как пятно на белой скатерти. Сколько ни три, всё равно видно, что ткань испорчена.
Виктор Сергеевич, наблюдавший за этой сценой из дверного проема, тяжело вздохнул и ушел в свою комнату. Он молчал, и это молчание Лидия принимала за молчаливое согласие. Она была уверена в своей правоте. Она защищала честь семьи. Она еще не знала, что за маской её собственного «благородного» прошлого скрывается тайна, способная превратить её крахмальный воротничок в лохмотья.
Неделя превратилась в изощренную пытку. Лидия Александровна превратила дом в полосу препятствий, которую Аня должна была проходить ежедневно, заведомо зная, что проиграет. Каждое утро начиналось с инспекции: Лидия проводила белым платком по верху шкафов, в которые Аня едва дотягивалась, и с победным видом демонстрировала едва заметную серую тень на ткани.
— Видишь? — цедила она, едва сдерживая торжество. — Суть сиротства не в отсутствии родителей, а в отсутствии культуры быта. Ты привыкла жить в казенной серости, и тащишь её в мой дом.
Артем пропадал на работе, пытаясь закрыть сложный проект, чтобы накопить на отдельное жилье. Он видел, как гаснут глаза жены, как она вздрагивает от каждого шороха, но Аня, щадя его, лишь слабо улыбалась: «Всё хорошо, Артем. Твоей маме просто нужно время, чтобы привыкнуть».
Но Лидия Александровна не собиралась привыкать. Она собиралась избавляться.
Поводом для решающего удара стал юбилей Виктора Сергеевича. 60-летие заслуженного хирурга должно было стать триумфом семьи. Лидия пригласила всю городскую «элиту»: мэра, главного врача больницы, местных бизнесменов и, конечно, Клавдию Петровну с её длинным языком.
— Это будет вечер безупречности, — заявила Лидия за завтраком, глядя на Аню как на досадное насекомое. — Я купила тебе платье. Надень его и молчи. Если кто-то спросит, кто ты — скажи, что дальняя родственница, приехавшая на подработку. Помощница по хозяйству.
Артем, услышав это, с грохотом поставил чашку.
— Мама, это переходит все границы! Аня — моя жена! Она будет сидеть по правую руку от меня как полноправный член семьи.
Лидия Александровна лишь холодно улыбнулась, поправляя жемчуг.
— Посмотрим, сынок. Посмотрим, насколько хватит её «достоинства».
Вечер юбилея начался с блеска хрусталя и аромата дорогих духов. Лидия порхала между гостями, принимая поздравления и сочувственные вздохи. Она заранее подготовила почву, шепнув паре подруг, что «бедная девочка-сиротка совсем не умеет себя вести, но мы проявляем милосердие».
Аня вышла к гостям в платье, которое купила Лидия. Это был наряд вызывающего алого цвета, слишком короткий и неуместный для торжественного вечера, — Лидия специально выбрала его, чтобы девушка выглядела вульгарно на фоне дам в пастельных шелках. Но, к досаде свекрови, природная грация Ани превратила даже этот нелепый наряд в нечто сносное.
Кульминация наступила, когда гости уселись за стол. Виктор Сергеевич выглядел непривычно мрачным. Он весь вечер поглядывал на жену с какой-то странной, тяжелой смесью жалости и отвращения, но Лидия, окрыленная вниманием, ничего не замечала.
— Дорогие друзья! — Лидия Александровна поднялась с бокалом шампанского. — Сегодня мы празднуем юбилей человека, чьи руки спасли тысячи жизней. Но я хочу сказать и о нашей семье. Семья — это чистота. Это наследие. Мы всегда отсеивали всё случайное, всё наносное...
Она сделала паузу, её взгляд упал на Аню, которая тихо сидела в конце стола.
— К сожалению, иногда молодые люди совершают ошибки, поддаваясь минутной слабости. Мой сын привел в этот дом человека, — она указала на Аню пальцем, унизывая её взглядом при всех гостях, — который не знает, что такое родовое гнездо. Анна — сирота из третьего интерната. Она не умеет отличить рыбную вилку от десертной, и, честно говоря, я до сих пор нахожу на коврах пыль после её уборки.
В зале воцарилась гробовая тишина. Артем вскочил, его лицо залило краской гнева.
— Мама, замолчи! Немедленно!
— Почему же? — Лидия повысила голос, наслаждаясь моментом. — Пусть все знают. Мы не прячем позор, мы его исправляем. Анна, деточка, принеси-ка нам еще льда. И не забудь надеть фартук, а то твоё платье... оно ведь выглядит так дешево, правда? Совсем как твоё происхождение.
Аня медленно встала. Её губы дрожали, а в глазах стояли слезы, которые она из последних сил не давала пролить. Оскорбление было публичным, методичным и безжалостным. Она посмотрела на Артема, на гостей, которые отвели глаза, и на Лидию Александровну, стоявшую с лицом триумфатора.
— Я принесу лед, — тихо сказала Аня. — Но не потому, что я прислуга. А потому, что в этом доме сегодня очень холодно. От вашего сердца, Лидия Александровна.
Она развернулась и вышла из столовой под шепот гостей. Клавдия Петровна что-то язвительно прокомментировала, и Лидия уже собиралась победно рассмеяться, как вдруг...
Раздался тяжелый удар по столу. Это Виктор Сергеевич со звоном опустил кулак на скатерть. Его лицо было бледным, а глаза горели темным, опасным огнем.
— Довольно, — сказал он. Голос его был негромким, но в наступившей тишине он прозвучал как раскат грома.
— Витенька, что ты... — начала Лидия, пытаясь улыбнуться. — Я просто расставила точки над «и»...
— Ты расставила точки над своей совестью, Лида, — Виктор Сергеевич медленно встал. — Ты говоришь о «грязной крови»? О позоре на всю улицу? О том, что сиротам нет места в «приличном обществе»?
— Именно так! — Лидия вскинула подбородок. — Мы — уважаемая семья! Мой отец был профессором, я...
— Ты — забывчивая женщина, — перебил её муж. — Видимо, сорок лет сытой жизни стерли твою память. Но я помню всё. И, кажется, пришло время освежить воспоминания и у наших гостей. Раз уж ты решила сделать этот вечер вечером «правды», давай пойдем до конца.
Лидия Александровна почувствовала, как внутри всё заледенело. Взгляд Виктора был направлен не на неё, а на тумбочку в углу, где за стеклом стоял старый семейный альбом в потертом кожаном переплете.
— Виктор, не смей, — прошипела она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Сегодня твой праздник...
— Нет, Лида. Сегодня — день справедливости.
Виктор Сергеевич подошел к шкафу и достал альбом. Гости замерли, чувствуя, что на их глазах разворачивается драма похлеще любого спектакля. Артем, застывший у своего стула, смотрел на отца с недоумением.
— Лидия Александровна очень гордится своим происхождением, — обратился Виктор к притихшим соседям. — Но она забыла упомянуть одну маленькую деталь из своего детства. Деталь, которую мы похоронили сорок лет назад, когда переехали в этот город и сменили ей документы.
— Виктор! Замолчи! — Лидия бросилась к нему, пытаясь выхватить альбом, но он мягко, но решительно отстранил её.
— Посмотри на Аню, Лида, — сказал он, указывая на дверь, в которую только что вышла девушка. — Посмотри на неё внимательно. Она — это ты пятьдесят лет назад. В таком же ситцевом платье, с такими же испуганными глазами и с биркой на руке в детском доме №2 города Зареченска.
В столовой повисла такая тишина, что было слышно, как тикают часы в прихожей. Лидия Александровна пошатнулась, её рука невольно потянулась к жемчужной нити, словно та могла её защитить.
Слова Виктора Сергеевича упали в тишину зала, словно тяжелые капли раскаленного свинца. Клавдия Петровна застыла с поднесенным к губам бокалом, а мэр города деликатно закашлялся, не зная, куда деть взгляд. Лидия Александровна стояла неподвижно, её лицо приобрело оттенок серого пепла, а жемчужная нить на шее казалась теперь не украшением, а удавкой.
— О чем ты говоришь, Витенька? — её голос сорвался на хриплый шепот. — Ты переутомился... Гости, не слушайте его, это... это какая-то неудачная шутка.
— Это не шутка, Лида. Это твоя жизнь, — Виктор Сергеевич открыл альбом на последних страницах, где под плотной обложкой был спрятан пожелтевший конверт. — Ты так старательно вымарывала свое прошлое, что в итоге вымарала из себя человечность. Ты ненавидишь Аню не за то, что она сирота. Ты ненавидишь её за то, что она — живое напоминание о той девочке Лиде, которую ты предпочла предать.
Он вытащил из конверта старую черно-белую фотографию. На ней была запечатлена группа детей в одинаковых бесформенных пальтишках на фоне обшарпанного здания. В центре, с испуганным, но гордым взглядом, стояла маленькая девочка. Лидия Александровна узнала себя мгновенно — те же высокие скулы, тот же упрямый разворот плеч.
— Детский дом №2, — спокойно продолжал Виктор, обращаясь уже не к жене, а к притихшим гостям. — Лида попала туда в пять лет. Её родители погибли на стройке. Я встретил её, когда был молодым интерном, а она — испуганной первокурсницей педучилища, которая лгала всем, что её родители — профессора из столицы. Я полюбил её и пообещал, что никто никогда не узнает правду, если она так этого хочет. Мы переехали сюда, я помог ей «исправить» биографию. Сорок лет я хранил эту тайну, Лида. Сорок лет я смотрел, как ты строишь из себя аристократку. Но когда ты начала уничтожать девочку, которая проходит через тот же ад, через который прошла ты... моё терпение лопнуло.
Артем смотрел на мать так, словно видел её впервые. В его глазах не было злорадства — только глубокое, бесконечное разочарование.
— Значит, всё это... все эти разговоры о «чистой крови» и «достоинстве»... это была ложь? — тихо спросил он. — Ты мучила Аню, зная, что сама была на её месте?
Лидия Александровна вдруг обмякла. Весь её величественный облик, который она выстраивала десятилетиями, осыпался, как сухая штукатурка. Она тяжело опустилась на стул, едва не перевернув тарелку с той самой «безупречной» уткой.
— Я не хотела... — выдавила она, закрывая лицо руками. — Я просто не хотела возвращаться в ту нищету. В ту серость. Я думала, если я стану другой, если у меня будет лучший дом, лучшие скатерти, лучшие друзья... то то прошлое исчезнет. А она... она пришла и принесла с собой запах того приюта. Своей покорностью, своим этим взглядом «простите, что я существую»... Она бесила меня, потому что она — это я!
— Нет, Лида, — отрезал Виктор Сергеевич. — Она — не ты. У неё хватило смелости прийти в этот дом с открытым сердцем и честным именем. А ты пришла с ложью.
Гости начали потихоньку расходиться. Клавдия Петровна, еще пять минут назад бывшая «лучшей подругой», уходила первой, бросая на Лидию взгляды, в которых смешивались презрение и предвкушение — завтра об этом будет гудеть всё Отрадное. Безупречная репутация Лидии Александровны была уничтожена за десять минут.
Когда последний гость покинул дом, в столовой остались четверо: Лидия, Виктор, Артем и Аня, которая тихо стояла в дверях, сжимая в руках тот самый поднос со льдом. Она слышала всё.
Артем подошел к жене и обнял её за плечи.
— Собирай вещи, Аня. Мы уезжаем. Прямо сейчас.
— Артем, сынок... — Лидия подняла на него заплаканные глаза. В них больше не было стали, только жалкий, растерянный блеск. — Куда же вы? Ночь на дворе...
— Подальше от этой «чистоты», мама, — холодно ответил сын. — Отец, ты как?
Виктор Сергеевич посмотрел на жену. В его взгляде была усталость человека, который долго нес чужую ношу и наконец-то её сбросил.
— Я останусь. Кто-то же должен помочь твоей матери осознать, что дом — это не антиквариат, а люди, которых ты в нем любишь или... ненавидишь.
Артем и Аня ушли молча. Звук захлопнувшейся входной двери эхом отозвался в пустой гостиной. Лидия Александровна сидела среди грязных тарелок, остатков дорогого вина и разоблаченных тайн. Она посмотрела на фотографию из детдома, которую Виктор оставил на столе.
— Зачем ты это сделал? — спросила она, не поднимая головы. — Ты ведь обещал. Ты разрушил мою жизнь.
— Я спас твою душу, Лида, — ответил Виктор, садясь напротив. — Или то, что от неё осталось. Ты ведь даже не заметила, как превратилась в тех самых надзирательниц из своего приюта, которых ты так боялась в детстве. Ты стала тем, что ненавидела.
Лидия посмотрела на свои руки. Они дрожали. Золотые кольца с камнями казались теперь тяжелыми кандалами. Весь город завтра будет смеяться над ней. Её будут обсуждать в магазинах, на почте, в очередях. «Сиротка в жемчугах» — так её назовут.
— Они мне не простят, — прошептала она.
— Тебе должно быть плевать на них, — Виктор накрыл её руку своей. — Тебе нужно, чтобы тебя простила та девочка в ситцевом платье. И та, что только что вышла из этого дома под твой лай.
Ночь в доме тянулась бесконечно. Лидия Александровна впервые за сорок лет не пошла мыть посуду сразу после гостей. Она сидела и смотрела в окно, где в темноте сада качались тени деревьев. Она вспоминала. Вспоминала холодные коридоры, запах хлорки и ту самую надежду, что когда-нибудь за ней придут и заберут в настоящий дом, где не нужно будет заслуживать любовь идеальной уборкой.
Она получила такой дом. И сама превратила его в тюрьму для другого человека.
Утро после катастрофы встретило Отрадное серым, пронизывающим туманом. Лидия Александровна не сомкнула глаз. Она сидела в кресле в гостиной, всё в том же праздничном платье, которое теперь казалось ей карнавальным костюмом чужого человека. В доме было оглушительно тихо. Раньше эта тишина казалась ей признаком порядка, теперь же она давила на барабанные перепонки, как толща воды.
Виктор Сергеевич ушел рано утром в больницу — даже на пенсии он иногда заходил консультировать коллег. Перед уходом он не сказал ни слова, лишь оставил на столе ключи от машины и записку с адресом съемной квартиры Артема.
Лидия подошла к окну. На улице уже вовсю кипела жизнь. Она увидела Клавдию Петровну, которая стояла у калитки с другой соседкой и, активно жестикулируя, что-то шептала ей на ухо. Обе женщины то и дело бросали косые взгляды на окна Лидии. Раньше Лидия Александровна вышла бы к ним, высоко подняв голову, и одним холодным взглядом заставила бы их замолчать. Но сейчас она отпрянула от шторы, словно та была раскаленной.
«Позор на всю улицу», — всплыли в голове её собственные слова. Какая ирония. Она так боялась тени, которую Аня могла бросить на её семью, что в итоге сама подожгла свой дом, чтобы сгореть в лучах этой правды.
Она провела пальцем по пыльному подоконнику. Впервые в жизни ей было всё равно, что в доме не убрано. Она подошла к зеркалу в прихожей и долго всматривалась в свое отражение. С него на неё смотрела не «первая леди города», а постаревшая, испуганная женщина с размазанной тушью. Она вдруг вспомнила, как в детдоме ей однажды подарили куклу с фарфоровой головой. Лида так боялась её разбить, что никогда не играла с ней, а только смотрела, как та пылится на полке. В итоге куклу украли другие дети.
— Я сама стала этой куклой, — прошептала она треснувшим голосом.
Сборы заняли не более получаса. Лидия Александровна сняла жемчуг, смыла косметику и надела старый, невзрачный плащ, который обычно использовала только для работы в саду. Она взяла ту самую черно-белую фотографию и, помедлив, положила в сумку сверток.
Адрес, оставленный мужем, привел её на окраину города, в район старых пятиэтажек. Здесь не было подстриженных газонов и кованых заборов. Здесь пахло осенью, жженой листвой и дешевым табаком.
Лидия долго стояла у обшарпанной двери на четвертом этаже, прежде чем решилась постучать. Сердце колотилось где-то в горле. Ей хотелось развернуться и убежать, вернуться в свою стерильную крепость и запереться на все замки. Но образ Ани — тихой, терпеливой девочки, которую она топтала каблуками своего высокомерия — не давал ей уйти.
Дверь открыл Артем. Увидев мать, он застыл, и его лицо мгновенно окаменело.
— Зачем ты пришла, мама? Если хочешь продолжить лекцию о нашем «падении», то лучше не начинай. Мы заняты делом.
— Я... я пришла не за этим, — Лидия сглотнула ком. — Можно мне войти? Пожалуйста.
Артем нехотя отступил, пропуская её в узкий коридор. В квартире было тесно, повсюду стояли коробки, пахло краской — молодые люди пытались привести жилье в порядок. Аня стояла на стремянке, обдирая старые обои. Увидев свекровь, она едва не сорвалась вниз, но вовремя ухватилась за стену.
Лидия Александровна прошла на середину комнаты. Она выглядела здесь такой неуместной — в своем дорогом плаще на фоне облупленных стен.
— Аня, — начала Лидия, и её голос задрожал. — Артем. Я не буду просить вас вернуться. И я не буду просить вас меня понять. Виктор был прав... я забыла, что такое быть человеком. Я так долго строила стену из этого проклятого фарфора и хрусталя, что сама заживо замуровала себя в ней.
Аня медленно спустилась со стремянки, вытирая испачканные в клейстере руки о фартук. Тот самый фартук, в котором Лидия принуждала её работать.
— Лидия Александровна, зачем вы это говорите? — тихо спросила девушка.
— Потому что я увидела ту фотографию, — Лидия достала пожелтевший снимок. — Нас в приюте учили, что мы — второй сорт. Что мы должны либо прятаться, либо зубами вырывать себе право на нормальную жизнь. Я выбрала второй путь, но по дороге потеряла всё, что стоило защищать. Я ненавидела тебя, Аня, потому что ты была счастлива, будучи собой. А я... я была счастлива, только когда на мне была маска.
Лидия достала из сумки сверток и протянула его Ане.
— Это принадлежало моей матери. Единственное, что у меня осталось от неё, кроме этого снимка. Я спрятала это сорок лет назад и никогда никому не показывала.
Аня осторожно развернула ткань. На ладони лежал маленький серебряный наперсток с гравировкой в виде полевых цветов. Простая, почти невзрачная вещь, но в ней было больше тепла, чем во всём антиквариате в доме Лидии.
— Это для тебя, — сказала Лидия, глядя Ане прямо в глаза. — Ты — настоящая. А я... я постараюсь научиться у тебя этому. Если ты, конечно, когда-нибудь сможешь налить мне чаю без страха, что я проверю чистоту чашки.
В комнате повисла тишина. Артем смотрел на мать с недоверием, которое постепенно сменялось чем-то похожим на робкую надежду. Аня перевела взгляд с наперстка на свекровь. В её серых глазах не было торжества победы. Только та самая глубокая доброта, которая так пугала Лидию раньше.
— Чайник только что вскипел, — негромко сказала Аня. — Садитесь, Лидия Александровна. У нас пока нет стульев, только табуретки, но чай вкусный. С мятой.
Прошел год.
Отрадное — городок маленький, и слухи здесь живут долго, но даже они со временем выветриваются. Лидия Александровна больше не была «первой леди». Она больше не обсуждала никого на лавочках. Более того, она перестала красить волосы в безупречно-платиновый цвет, позволив благородной седине мягко обрамить лицо.
Она продолжала жить с Виктором в их большом доме, но теперь этот дом перестал быть музеем. По выходным здесь пахло не только «правильной» уткой, но и дешевыми, но безумно вкусными пирожками, которые пекла Аня.
Лидия Александровна часто сидела в саду вместе с невесткой. Они могли часами обсуждать цветы или просто молчать. Соседи, поначалу жаждавшие продолжения скандала, быстро потеряли интерес: смотреть на то, как две женщины мирно сажают гортензии, было скучно.
Однажды Клавдия Петровна всё же не выдержала и подошла к забору.
— Лидочка, — приторно запела она. — А правду говорят, что ты теперь в благотворительный фонд для сирот подалась? Неужто грехи замаливаешь?
Лидия Александровна разогнулась, отряхнула землю с перчаток и посмотрела на соседку. В её взгляде не было прежнего холода — только спокойная, мудрая ясность.
— Нет, Клавдия, не грехи замаливаю, — ответила она. — Просто я наконец-то вернулась домой. К своим.
Она повернулась к Ане, которая звала её пить чай.
— Иду, дочка! — крикнула Лидия.
И в этом слове «дочка», произнесенном легко и естественно, было больше победы, чем во всех её прежних битвах за репутацию. Позор на всю улицу обернулся тихим миром в одной отдельно взятой семье. А фарфоровая маска, однажды разлетевшись вдребезги, открыла под собой живое, способное любить сердце.
