Я сразу поняла, что что‑то не так, как только открыла дверь. Дома не пахло новой плиткой и свежим герметиком, как вчера, а влажной сыростью и железом. Таким старым, больничным железом, от которого сводит зубы.
Я ещё в прихожей сняла обувь, поставила пакеты с чистящими средствами, которые утром специально купила для своей новенькой ванны, и пошла прямиком в ванную. Рукой нащупала выключатель, щёлкнула.
И застыла.
Посреди моего белого, только что отремонтированного мира, где каждая плиточка была мной вымучена и выбрана, стояла она. Чёрно‑ржавая чугунная громадина с облезлой эмалью, сколами по краям и бурым подтёком по стоку. Та самая, которую я своими глазами видела пару недель назад в подвале у свекрови, завёрнутую в тряпки, с её ворчанием: «Выкинуть жалко, старушка ещё послужит».
А моей ванны не было. Совсем. Как будто и не было никогда этих попыток сэкономить на каждой мелочи, отказаться от моря, от новой куртки, лишь бы хватило на «ту самую» — глубокую, белоснежную, в которой вода казалась голубой даже без морской соли.
Я не сразу поняла, что дышу отрывисто, почти шмыгаю, как ребёнок. Пальцы сами сжались в кулаки.
— Я не поняла… — слова вышли хрипло. — Почему тут ржавая ванна твоей мамочки?
Он появился в дверях кухни, жуя, вытирая ладони о штаны. Посмотрел на меня, потом на ванну, как будто увидел это первый раз.
— В смысле? — искренне удивился. — Нормальная ванна. Чугун. Прочная.
У меня в голове что‑то щёлкнуло.
— Где моя ванна, Саша? Новая. За которую я заплатила. Моими деньгами. Где она?
Он пожал плечами, как будто речь шла о полотенце.
— Я матери отдал. А тебе что, жалко? Она всю жизнь в той корыте мылась. Спина болит, высоко перелезать. Тут пониже, удобнее. Ты ж сама говорила, что маме надо помогать.
Я засмеялась. Звук вышел какой‑то рваный, чужой.
— Помогать — это одно. А забирать мою ванну, Саша, это… Ты вообще в своём уме? Мы вместе выбирали! Я ночами каталоги листала, в очередях стояла, мастеров уговаривала подешевле. А ты просто взял и отдал?
— Да ты не начинай, — он раздражённо махнул рукой. — Мы же семья. Моя мама — это тоже семья. Что за жадность? Сантехнику купим ещё, не последний же раз.
И в этот момент до меня дошло: всё это не случайность. Не чья‑то добрая ошибка. Это продолжение той тихой войны, что свекровь ведёт со мной с самого нашего бракосочетания. Только раньше она крала по мелочи: моё время, мои нервы, мои выходные, которые внезапно превращались в «поехали к маме, она там суп сварила, обидится, если не приедем». А теперь взялась за вещи, за стены, за моё пространство.
— Саша, — я попыталась говорить ровно, — давай так. Завтра звоним мастеру, возвращаем мою ванну. Твоей маме закажем другую, попроще. Но новая ванна — моя. Мы так договаривались.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему что‑то постыдное.
— Ты всегда против мамы, — проговорил медленно. — Всегда. Ей и так мало радости. А ты… У тебя ванна есть. Вот она, стоит. Помоешься и забудешь.
Помоешься и забудешь.
Я больше ничего не сказала. Просто развернулась и ушла на кухню, чтобы не разрыдаться при нём. Из крана капала вода, глухо стуча по раковине. На столе лежали чеки из магазина сантехники. Я их машинально сдвинула в сторону, а потом вдруг аккуратно сложила стопочкой. Словно внутри меня кто‑то включил холодный свет.
Вечером я всё же решилась позвонить свекрови. Держала телефон, как раскалённый утюг.
— Лариса Ивановна, — начала вежливо. — А зачем вы нашу ванну забрали? Мы же даже не обсудили…
— Ой, доченька, — перебила она с лёгким смешком. — Ну что ты, каким словом — «забрали»? Саша сам привёз, сам всё поставил. Я и не настаивала. Сказал: «Маме нужнее». Ты же у меня девочка молодая, заработаешь себе ещё ванну. А старая моя, между прочим, ещё крепкая. Не развалюха какая‑нибудь.
Я слышала, как она шлёпает тапочками по полу, как скрипит её табуретка.
— Но это я платила, Лариса Ивановна, — тихо напомнила я.
— Ну и что? — в голосе её послышалась та самая насмешливая нотка, от которой у меня по спине бегут мурашки. — Деньги семейные. Ты что, думала, мой сын будет жить у тебя на постое? Сын у меня один, а жены… — она осеклась, но я и так поняла, чем она хотела закончить.
Разговор оборвался сам собой. Я сидела на краю кровати, глядя на стопку чеков и договор с мастером. Потом встала, нашла папку и стала всё туда складывать. Аккуратно, не торопясь, как будто склеивала себе новый хребет.
Через пару дней я встретилась с подругами. Мы сидели в тесной кухоньке у Оли, чай пах мёдом и лимоном, за окном кто‑то сверлил стену.
— Да ты что, издеваешься над собой, — возмущалась Оля. — Собирай документы и уходи. Сегодня ванну унесли, завтра холодильник.
— Или оформи всё на себя, — советовала Ира. — Квитанции, договоры… Чтобы потом не сказали: «Это общее».
Я слушала их и впервые за долгое время представляла себя не рядом с Сашей. Как я закрываю за собой дверь, тащу чемодан по лестнице, снимаю с пальца кольцо. И внутри было странно пусто. Не легче — пусто. Я поняла, что пока не готова убегать. Не потому что боюсь остаться одна. А потому что устала убегать. Всю жизнь кто‑то отодвигает меня в сторону: мама, начальники, теперь вот муж с его мамой.
В ту ночь я почти не спала. Слышала, как Саша сопит рядом, иногда всхрапывает. Я смотрела в темноту и впервые ясно думала не о том, как бы всем угодить, а о том, чего хочу я. Я хочу, чтобы моё — оставалось моим. Чтобы со мной советовались. Чтобы мой труд не раздавали по родственным карманам, как ненужную мелочь.
Утром, когда Саша ушёл на работу, я набрала номер нашего мастера.
— Помните, вы нам ванную ставили? — сказала, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне нужно обратно. Ту, белую. Да, знаю, что её уже увезли. Надо забрать. И вот эту старую… демонтировать и вывезти. Сегодня. Пока мужа нет.
Он поворчал, но согласился. Я положила трубку и тут же напомнила себе: все разговоры, все переводы денег — только через меня. Чеки — ко мне в папку.
Когда пришли рабочие, дом наполнился звуками: глухие удары, визг металла, шорох крошки плитки по полу. Ванная постепенно опустела. Сначала сняли ржавую тушу, оставив на полу бурые пятна и борозды. Потом вынесли её в коридор, и я видела, как она неуклюже протискивается мимо дверного косяка, царапая стены. Как будто сама свекровь плечами шоркает по моему дому.
Я стояла в дверях и не вмешивалась. Только иногда протирала глаза краем рукава, чтобы пыль не щипала.
К обеду ванная была пуста. Голые стены, следы силикона, чуть влажный бетонный пол. Эхо от каждого шороха. Пахло пылью, известью и каким‑то странным, почти радостным холодом.
В комнате, на кровати, уже стояли три большие коробки. Я сама принесла их с балкона и сложила туда Сашины рубашки, любимые футболки, его аккуратно сложенные стопкой брюки. Документы не трогала — только вещи. Не потому что решила выгнать. А потому что хотела, чтобы он увидел: границы есть. И если он может взять и отвезти мою ванну, я тоже могу взять и собрать его жизнь в картон.
Я прошлась по квартире, проверила, не осталось ли где‑нибудь его носков, ремней, мелочей в тумбочке. Возвращаясь в пустую ванную, прислонилась к косяку и посмотрела на голый прямоугольник пола.
Глухая обида внутри медленно превращалась во что‑то другое. В твёрдость. В решимость.
— Ладно, — сказала я вслух, хотя в доме никого не было. — Раз вы любите фокусы, давайте посмотрим, что бывает за такие фокусы.
Слова повисли в пустоте, отразились от голых стен. И в этот момент я впервые за долгое время почувствовала, что это мой дом. И что я больше не собираюсь сдавать его без боя.
Рабочие привезли белую ванну ближе к вечеру. Поставили её в коридоре, прислонили к стене.
— Куда эту ржавую? — спросил старший, вытирая пот со лба. — Во двор выбросить?
Я вдохнула пыль, металлический запах, смешанный с чем‑то кислым от старой эмали. Сердце стукнуло в висках.
— Нет, — сказала я. — Адрес запишите.
Я продиктовала квартиру свекрови.
В кузове машины чугунная махина глухо стукалась о борта, будто ворчала. Я сидела рядом с водителем и смотрела в окно. Дома проплывали мимо, как декорации. Я ощущала странный холодный покой внутри. Не истерика, не обида — ровная, натянутая тишина.
Подъезд у свекрови встретил тяжёлым запахом старой краски, кошачьего лотка и пережаренного масла. Рабочие с трудом протащили ванну по лестнице, цепляя перила.
Свекровь открыла дверь на второй звонок.
— А вы чего тут?.. — начала она, но рабочие уже протискивались в узкий коридор.
— Кухня где? — сухо спросила я.
— В смысле кухня где? — она заморгала. — Ты что придумала, Лер?
Кухня была та же: облезлые шкафчики, липкая клеёнка, тарелка с недоеденной вермишелью на столе. Я почувствовала запах вчерашнего супа и сырости из раковины.
— Ставьте посередине, — сказала я. — Прямо тут.
Рабочие переглянулись, но привычка делать, как сказали, победила. Чугунная туша с грохотом встала на старый линолеум, прогнув его. Стол пришлось подвинуть к окну. Ванна почти упёрлась в плиту.
— Ты что творишь?! — взвилась свекровь. — Это что за издевательство?
Я посмотрела на неё. На её халат с затёртыми цветочками, на расплывшиеся губы.
— Это ваша ванна, — ответила спокойно. — Пусть живёт с вами. Как и все решения, которые вы за нас принимаете.
Она всплеснула руками, но я уже повернулась к рабочим:
— Поехали. У меня дома свою ставить.
По дороге назад я зашла в отдел, где принимают заявления. В помещении пахло бумагой, старыми папками и зимними куртками. Я изложила, что муж без моего согласия распорядился купленной мной вещью.
— Хотите на него писать? — приподняла бровь женщина за столом.
— Хочу, чтобы было зафиксировано, — ответила я. — Что моим имуществом распоряжались без моего согласия.
Пока она печатала, клавиши тихо постукивали, как счёты в моей голове. Я вдруг ясно поняла: я не мщу. Я возвращаю себе право голоса.
Вечером Саша застыл в дверях ванной. Белая, новая, сияющая. Рядом — три коробки с его вещами.
— Это что? — голос сорвался.
— Границы, — ответила я. — Твою мамину ванну я отвезла к твоей маме. На тебя подала заявление. И пока мы не разберёмся, живи там. Или где хочешь. Тут больше нельзя делать вид, что ничего не случилось.
Ночью началось. Телефон трещал, как сорвавшаяся пожарная сирена. Сначала свекровь:
— Ты в себе вообще? Я всему роду расскажу, какая ты…
Я молча нажала отбой. Потом тётки, двоюродные, какие‑то кузины, которых я в глаза не видела.
— Девочка, как тебе не стыдно…
— Мать ему сердце отдала, а ты…
Каждый звонок — как маленькая осада. Домофон тоже надрывался. Я закрутила звук в ноль, сняла трубку и положила рядом. В квартире стало непривычно тихо. Только часы на кухне мерно щёлкали.
Через несколько дней Саша пришёл с предложением:
— Мама нашла семейного психолога. Говорит, надо всем сесть и спокойно поговорить.
Я устало усмехнулась.
— Спокойно — это я за. Если там будет не только твоя мама, но и ты целиком, а не её тень.
Кабинет психолога оказался маленьким, душноватым. Пахло ладаном и каким‑то травяным чаем. Стены увешаны яркими детскими рисунками, как будто мы пришли не разбирать многолетнюю боль, а обсуждать, кто сегодня плохо вёл себя в садике.
Мы сели полукругом. Свекровь — ближе к двери, будто собиралась в любой момент выбежать. Саша между нами, ссутулившийся. Психолог — спокойный мужчина в очках.
— Расскажите, что случилось, — мягко начал он.
Свекровь сразу понесла:
— Она унизила меня! Привезла железяку на кухню, как мусор! Да я ему всю жизнь…
Я слушала этот знакомый монолог, как старую заевшую пластинку. Когда она перевела дух, я достала папку. Чеки, договоры, фотографии ремонта на телефоне. И ещё один лист — кривой столбик моих воспоминаний. Как мы отменяли наш отпуск, потому что «маме надо зубы лечить». Как Саша брал из наших сбережений, чтобы «маме новую стенку купить, она всю жизнь мечтала». Как мне говорили: «Подожди со своей машиной, маме важнее».
Я читала вслух. Голос дрожал только в начале, потом выровнялся.
— Я не против помогать, — закончила я. — Я против, когда мной жертвуют, даже не спрашивая. И когда мою ванну отвозят, как трофей, в чужую квартиру. Я не вещь. И моё — не вещь, чтобы раздавать.
В комнате повисла тишина. Психолог смотрел на Сашу.
— Что вы чувствуете, слыша всё это? — спросил он.
Саша сидел, уставившись в пол. Я видела, как у него дёргается мышца на щеке.
— Я… — он сглотнул. — Я всё время думал, что так надо. Что мама одна… Ей тяжело… А Лера поймёт. Лера сильная. А сейчас я вижу, что… я просто прятался за мамой. И предавал жену. Каждый раз.
Свекровь зашипела:
— Сашенька, ты что несёшь? Она тебя науськала…
Он поднял на неё глаза, и я впервые увидела в них жёсткость.
— Мама, хватит. Ты перешла границы. Это наша квартира. Наша жизнь. И ванна будет там, где хочет Лера. И договор на квартиру оформим на неё. Мне стыдно, что я раньше этого не понимал.
Она открыла рот, но остальные родственники, которых она притащила для поддержки, неожиданно отвели глаза. Тётка, которая по дороге сюда звонила мне с упрёками, вдруг тихо сказала:
— Мы тоже устали, тёт Мань. Ты всех строишь.
Свекровь осталась одна со своей обидой, как с той ржавой ванной посреди кухни.
Последующие недели мы жили как на учениях. Учились заново. Саша переехал обратно, но ключ от нашей двери у матери мы не оставили. Он сам забрал его, не отводя взгляда.
— Теперь только по звонку, — произнёс он. — И если Лера не против.
Сначала она устраивала сцены под дверью, звонила, требовала впустить «родную мать». Потом устала. Стала появляться реже. Разговоры по телефону ограничились короткими: «Как здоровье?» — «Нормально».
Мы с Сашей ссорились, мирились, обсуждали. Без крика, без привычного «ну не начинай». Иногда он срывался, я замолкала и уходила в другую комнату. Возвращался сам, садился рядом на пол.
— Я учусь, — тихо говорил он. — Не бросай меня в этом.
Ржавую ванну через месяц вывезли во двор. Домоуправление сначала сопротивлялось, но потом махнули рукой. Мы покрасили её снаружи в нежный зелёный цвет, насыпали внутрь земли, посадили бархатцы и петунии. Она стояла сбоку от детской площадки, и дети бегали вокруг, трогали лепестки. Никто не знал, какую историю скрывает этот цветник.
Летом я выносила во двор шезлонг, ставила его рядом. Ложилась, закрывала глаза и подставляла лицо солнцу. В груди было спокойно. Не потому, что чудесным образом стало идеально. А потому, что ржавчина чужих решений наконец‑то осталась за порогом.
Саша выходил с ведром, поливал цветы в нашей импровизированной клумбе. Потом поднимался домой и снимал мерки для полочек в ванной, что‑то сверял в блокноте.
— Знаешь, — сказал он однажды, присаживаясь рядом на край шезлонга, — я понял, что взросление — это не когда маме всё покупаешь. Это когда умеешь сказать ей «нет» и при этом остаться её сыном. И твоим мужем. А всю эту ржавчину… — он кивнул на бывшую ванну с цветами, — пусть будет только тут. Для красоты. В наш дом она больше не войдёт.
Я улыбнулась, не открывая глаз. Солнце грело веки, где‑то в траве стрекотали кузнечики. Белая ванна дома тихо ждала нас, как символ того, что моё — теперь действительно моё. А вместе с ней — и моя жизнь.