— Мама, вы что делаете?! Это же... это же сорок пять тысяч! — Алина замерла в дверях, не веря своим глазам.
Пакет — плотный, серебристый, с эмблемой дорогого бренда «NordWind» — описал в воздухе дугу и перелетел через перила лоджии. Тамара Игнатьевна, раскрасневшаяся, с пятнами гнева на шее, даже не посмотрела вниз, туда, где в грязный мартовский снег падал подарок, на который её сын откладывал с переработок три месяца. Она отряхнула руки, словно коснулась чего-то липкого и заразного, и повернулась к невестке. В её глазах, обычно холодно-голубых, сейчас плескалась такая ярость, что Алине стало физически холодно, несмотря на духоту квартиры.
— Сорок пять тысяч? — переспросила свекровь, и её голос сорвался на визг. — Ты смеешь тыкать мне деньгами? Я просила вещь! Статусную вещь! А вы мне притащили мешок для трупов?!
На кухне, сжавшись в комок на табуретке, сидел Виктор. Его плечи тряслись. Алина знала: он не плачет, он просто пытается не взорваться. Или, что было хуже, пытается исчезнуть. Он снова превратился в маленького мальчика, которого отчитывают за двойку, хотя ему уже тридцать два, и у него седина на висках.
Но история началась не с этого полета куртки с пятого этажа. Она началась гораздо раньше, с того самого момента, как Тамара Игнатьевна объявила о своем юбилейном банкете.
— Пятьдесят пять лет — это рубеж, Витенька, — вещала она месяц назад, помешивая чай серебряной ложечкой. — Я пригласила всех: тетю Иру из Саратова, Марину Петровну с мужем — он, между прочим, в администрации работает, Ларисочку с её новым ухажером. Все придут смотреть, как живет мать успешного сына.
Слово «успешного» она выделила голосом, и Алина, резавшая в этот момент сыр, едва не полоснула себя по пальцу. Успешность Виктора была темой больной. Он работал инженером-проектировщиком, пахал честно, много, но звезд с неба не хватал. Ипотека за их «двушку» на окраине высасывала половину бюджета, вторую половину съедал кредит за ремонт, который Тамара Игнатьевна назвала «бедненьким, но чистеньким».
— Мам, мы, конечно, придем, — Виктор виновато улыбнулся. — Подарок выберем хороший.
— Ой, не надо мне ваших мультиварок и пледов, — отмахнулась свекровь, закатывая глаза. — У меня от пылесборников уже аллергия. Я тут в «Снежной Королеве» присмотрела шубку. Норка, поперечка, цвет «графит». Скромная, но со вкусом. Как раз для моего статуса. А то хожу в пуховике, как беженка, перед Мариной Петровной стыдно. У неё-то соболя в пол.
В кухне повисла тишина. Алина переглянулась с мужем. Норковая шуба сейчас стоила как крыло от самолета, особенно с учетом их ипотеки и того факта, что Виктор донашивал зимние ботинки третий сезон.
— Мам, — осторожно начал Виктор, — норковая шуба сейчас стоит тысяч двести, наверное? Мы же планировали досрочно платеж внести в этом месяце...
— Двести тридцать, — уточнила Тамара Игнатьевна, не моргнув глазом. — Витенька, я тебя вырастила. Я ночей не спала, когда ты болел. Я себе во всем отказывала, чтобы ты институт закончил. Неужели мать раз в жизни не заслужила нормальный подарок? Или ты хочешь, чтобы я на юбилее в старом пальто стояла, как нищенка, пока твоя жена... — она бросила быстрый, оценивающий взгляд на Алину, на её простую домашнюю толстовку, — ...пока вы деньги в бетонные стены вкладываете?
Это была её любимая тактика. «Я тебя вырастила» — козырная карта, которая била любые аргументы разума. Виктор сдулся, как проколотый шарик.
— Мы что-нибудь придумаем, мам, — пробормотал он.
Когда они ехали домой, в машине стояла тяжелая тишина. Алина смотрела на мелькающие фонари и чувствовала, как внутри закипает глухой протест.
— Витя, у нас нет двухсот тысяч, — сказала она спокойно, стараясь не давить. — У нас на счету отложено шестьдесят. Это на страховку машины и на стоматолога тебе. У тебя зуб болит уже полгода.
— Я знаю, Алин, знаю! — он ударил ладонью по рулю. — Но это же мама. Юбилей. Она всех созвала. Если я не подарю, она меня живьем съест. Ты же видела её глаза. Она уже всем рассказала, что сын подарит шубу.
— Пусть рассказывает сказки Андерсена, — жестко ответила Алина. — Витя, мы семья. У нас свой бюджет. Мы не можем вынуть двести тысяч и положить ей в карман просто ради понтов перед какой-то Мариной Петровной. Давай купим ей хорошую, качественную вещь. Реально теплую. Она же жаловалась, что мерзнет на остановках.
Они спорили неделю. Виктор метался между молотом и наковальней. С одной стороны — рациональная жена и пустой банковский счет, с другой — мама, которая каждый день присылала в вотсап картинки шуб с подписями: «Смотри, сынок, какая прелесть, и скидка сейчас 10%».
В итоге Алина нашла компромисс. Она перерыла интернет, прочитала сотни отзывов и нашла идеальный вариант. Финский пуховик премиум-класса. Не тот ширпотреб, что висит на рынках, а настоящая технологичная вещь. Мембрана, гагачий пух, опушка из натурального енота, цвет благородный — глубокий синий, почти черный. Стоил он сорок пять тысяч. Дорого, качественно, тепло. Это была забота. Настоящая забота о здоровье пожилой женщины, а не покупка статуса.
Виктор, скрипя сердцем, согласился. — Она не поймет, Алин. Она ждет мех. — Витя, мех — это для богемы. В автобусе в шубе ездить — только моль кормить и грязь собирать. А в этом пуховике она и в минус тридцать не замерзнет. Объясним, покажем чеки, расскажем про технологии. Она же не глупая женщина.
Как же Алина ошибалась.
День юбилея начался с суматохи. Тамара Игнатьевна накрыла стол так, словно ждала делегацию послов, а не десяток родственников. Хрусталь звенел, салаты громоздились майонезными горами, в духовке томилась утка. Сама именинница была в новом платье с люрексом, прическа «башня» залакирована так, что выдержала бы ураган.
Гости уже собрались. Та самая Марина Петровна сидела во главе стола, унизанная золотом, и с снисходительной улыбкой слушала тосты.
— А теперь, — громко объявила Тамара Игнатьевна, когда дошли до горячего, — мой сын хочет поздравить маму! Витенька, выходи!
Виктор встал, поправил галстук. Лицо у него было бледным. Он взял большой, красивый пакет, который Алина упаковала с любовью, повязав пышный бант.
— Мама, — начал он, и голос его предательски дрогнул. — Поздравляем тебя с юбилеем. Желаем, главное, здоровья. Чтобы ты не болела, чтобы тебе всегда было тепло и уютно. Мы долго думали и решили подарить тебе то, что действительно тебя согреет в наши суровые зимы...
Тамара Игнатьевна расплылась в улыбке. Она уже видела себя в норке. Она даже плечи расправила, готовясь примерить обновку.
Виктор протянул пакет. Мать схватила его, тут же, не стесняясь, рванула ленту. Заглянула внутрь.
Улыбка сползла с её лица медленно, как тающее мороженое. В наступившей тишине было слышно, как тикают часы на стене. Она сунула руку в пакет, пощупала ткань. Лицо её начало наливаться дурной кровью — от шеи к щекам.
— Это... что? — спросила она тихо, но так, что слышно было даже в соседней комнате.
— Это пуховик, мам, — быстро заговорил Виктор, чувствуя катастрофу. — Финский. Самый лучший. Там мембрана, пух гагачий... Он сорок пять тысяч стоит! Теплее любой шубы, честное слово! Тебе же гулять, на работу ездить...
Тамара Игнатьевна медленно достала темно-синюю куртку. Она держала её двумя пальцами, как дохлую мышь. Марина Петровна хмыкнула в кулак. Тетя Ира из Саратова отвела глаза.
— Пуховик? — переспросила мать. — Тряпка на синтепоне?
— Это не синтепон, мам! Это высокие технологии! — вмешалась Алина, пытаясь спасти ситуацию. — Потрогайте, какой он легкий. В нем можно спать на снегу! И ухаживать легко, постирал и всё...
— Замолчи! — рявкнула свекровь, поворачиваясь к Алине. — Ты! Это твоя идея! Я знаю! Мой сын никогда бы не додумался подарить матери куртку дворника! Это ты, нищебродка, пожалела денег! Сама, небось, мечтаешь о маминых деньгах, вот и экономишь на мне!
— Причем тут деньги? — Алина почувствовала, как краска стыда заливает лицо. — Это дорогая вещь!
— Дорогая? — Тамара Игнатьевна рассмеялась, и этот смех был страшнее крика. — Дорогая вещь — это мех! Это золото! А это... — она скомкала пуховик. — Это плевок в душу! Я всем сказала! Я людям в глаза смотрела! А вы меня опозорили! Опозорили перед гостями!
Она схватила пакет с пуховиком и бросилась из комнаты. Виктор побежал за ней: — Мама, постой!
И вот теперь Алина стояла в дверях лоджии и смотрела, как её старания, их деньги, их попытка быть заботливыми — всё это летит в грязный сугроб.
Тамара Игнатьевна захлопнула балконную дверь и повернулась к сыну.
— Убирайтесь, — прошипела она. — Вон отсюда. Оба. Чтобы духу вашего здесь не было. И пока не научишься мать уважать, не приходи.
Виктор стоял, опустив голову. — Мам, ну куда мы пойдем... Ночь на дворе...
— Мне плевать! Иди к своей жене под бок, пусть она тебя греет своим пуховиком! Ты мне не сын после этого. Тряпка! Подкаблучник! Жена ему дороже матери!
Алина подошла к мужу, взяла его за руку. Его ладонь была ледяной и влажной. — Пошли, Витя. — Мам... — Пошли! — Алина дернула его сильнее. — Ты не видишь? Ей не нужен подарок. Ей нужна жертва.
Они вышли из подъезда молча. Виктор сразу бросился к сугробу. Пуховик лежал там, жалкий, присыпанный мокрым снегом. Виктор поднял его, отряхнул. На рукаве расплылось грязное пятно.
— Сорок пять штук, — прошептал он деревянными губами. — Просто в мусорку.
— Химчистка отчистит, — сказала Алина, хотя у самой на душе скребли кошки. — Вить, поехали домой.
В машине Виктор молчал всю дорогу. А когда они зашли в квартиру, он не стал раздеваться, просто сел на пуфик в прихожей и закрыл лицо руками.
— Я возьму кредит, — сказал он глухо.
Алина замерла, снимая сапоги. — Что? — Я завтра пойду и возьму кредит. Куплю ей эту чертову шубу. Триста тысяч, пятьсот — плевать. Я не могу так, Алин. Ты видела её лицо? Она меня прокляла. Материнское проклятие — это... Я не смогу с этим жить.
Алина медленно выпрямилась. Внутри у неё словно натянулась стальная струна. — Витя, ты в своем уме? Какой кредит? У нас ипотека! Нам через месяц страховку платить! Мы на ребенка хотели начать откладывать!
— Не будет ребенка! — заорал вдруг Виктор, вскакивая. Впервые в жизни он повысил голос на жену. Его глаза были красными, безумными. — Ничего не будет, если я буду знать, что мать меня ненавидит! Ты не понимаешь! У тебя с мамой отношения нормальные, а моя... Она же с ума сойдет, давление скакнет, инсульт хватит! Ты хочешь быть виноватой в её смерти?
— Ах, вот как? — Алина почувствовала, как страх отступает перед холодной, ясной злостью. — Манипуляция здоровьем? Классика! Витя, очнись! Она только что выкинула твою заботу в окно! Ей плевать на твои чувства, ей нужен трофей! Шуба — это трофей, которым она будет махать перед подругами!
— Замолчи! Не смей так про неё говорить! Она старая женщина! Ей хочется пожить красиво!
— За твой счет? Ценой нашего будущего?
— Да хоть ценой всего мира! Она мать!
Он схватил куртку и выскочил из квартиры, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Алина осталась одна. В тишине коридора эхом отдавался этот хлопок. Она сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Это был конец. Она чувствовала это. Если он завтра возьмет этот кредит, их брак превратится в то же самое, что и жизнь её свекрови — в погоню за внешним блеском при внутренней пустоте. Они будут работать на шубу, потом на машину для мамы, потом на дачу... Это черная дыра, которая засосет их целиком.
Но слёз не было. Была злость. Злость — это топливо.
На следующее утро Виктор не ночевал дома. Он пришел только к обеду, сменил рубашку. Вид у него был решительный и обреченный. — Я в банк, — бросил он, не глядя на Алину. — Стой.
Алина стояла в проходе, загораживая выход. В руках у неё была папка с документами. — Прежде чем ты повесишь на нас ярмо на пять лет, посмотри вот это.
— Что это? — Виктор нахмурился. — Это выписка из Росреестра. И распечатка с сайта судебных приставов. Я сегодня утром не поленилась, заказала.
Виктор недоуменно взял листы. — Зачем? — Читай. Квартира твоей мамы. Трехкомнатная «сталинка», которой она так гордится. — Ну? Она её приватизировала сто лет назад. — Посмотри на владельца.
Виктор опустил глаза в документ. Буквы плясали, но он разобрал: «Собственник: Гаврилова Марина Петровна». — Марина Петровна? — он поднял глаза, полные непонимания. — Это же мамина подруга. Причем тут она? — Потому что твоя мама год назад переписала квартиру на неё. Договор ренты. А знаешь почему? Посмотри второй лист. Долги. У твоей мамы долгов на полтора миллиона, Витя. Кредитные карты, микрозаймы. Приставы уже открыли производство. Она переписала хату, чтобы её не арестовали.
Виктор пошатнулся, словно его ударили под дых. Он схватился за косяк двери. — Откуда... откуда долги? У неё пенсия, я ей помогаю... — Она игроманка, Витя. Или шопоголик, я не знаю. Но я нашла её аккаунт в «Одноклассниках», через который она сидит в онлайн-казино. И еще... та «тетя Ира из Саратова» вчера проговорилась, пока курила на лестнице. Мама заняла у неё триста тысяч год назад и не отдает. «Шуба» ей нужна не для статуса. Она хочет её перепродать или заложить в ломбард, чтобы закрыть дыру в микрозаймах, пока к ней коллекторы не пришли.
Виктор сполз по стене, точно так же, как вчера Алина. Бумаги рассыпались по полу. Его мир, в котором Мама была святой мученицей, рушился с грохотом, поднимая пыль лжи. — Она... она хотела, чтобы я взял кредит... чтобы погасить свои долги за казино? — Нет, Вить. Она хотела шубу. А платил бы ты. И проценты платил бы ты. А когда пришли бы коллекторы, она бы прибежала к нам жить, потому что квартира уже не её. И мы бы жили с ней в нашей «двушке», платили бы за шубу, за её долги и слушали бы, какие мы неблагодарные.
Виктор сидел молча минут десять. Алина не торопила его. Ему нужно было время, чтобы переварить это предательство. Самое страшное предательство — когда родитель использует ребенка как ресурс. Как батарейку, которую можно выжать и выбросить.
— Она вчера... — голос Виктора был хриплым, как у старика. — Она вчера выкинула пуховик. Потому что его не заложишь в ломбард за нормальные деньги. Ей нужны были деньги, живые деньги или ликвидный товар.
— Да. А пуховик — это просто тепло. Тепло ей не нужно.
Виктор медленно поднялся. Его лицо изменилось. Исчезла та детская растерянность, исчез страх. Появилась жесткая складка у губ. — Поехали. — Куда? В банк? — К ней.
Они ехали молча. Виктор вел машину жестко, резко перестраиваясь. Алина видела, как побелели костяшки его пальцев на руле.
Дверь открыла сама Тамара Игнатьевна. Она была в халате, с мокрым полотенцем на голове, изображая глубокий траур и мигрень. — Явились? — она скривила губы. — Совесть проснулась? Или пришли добить мать?
Виктор прошел мимо неё в коридор, не разуваясь. Прямо по чистому паркету. — Совесть у меня чистая, мама. А вот у тебя как?
Он бросил на тумбочку распечатки. — Что это? — Тамара Игнатьевна прищурилась, но брать бумаги не стала. Её взгляд метнулся к лицу сына и тут же отскочил. Она почуяла неладное. Хищники всегда чувствуют, когда жертва перестает быть жертвой. — Это твой «статус», мама. Марина Петровна знает, что ты с меня шубу трясешь, живя в её квартире? Или вы с ней в доле?
Лицо свекрови посерело. Маска страдалицы слетела мгновенно, обнажив что-то злое, крысиное. — Ты шпионил за мной? Твоя девка тебя надоумила?! — она ткнула пальцем в Алину. — Ищейка! Влезла в семью, поссорила нас! — Хватит! — рявкнул Виктор так, что в серванте звякнули рюмки. — Ни слова про Алину. Это ты врала мне. Годами! «Я тебя вырастила», «я ночей не спала»... Ты растила меня как инвестора! Ты врала про болезни, про нужду, а сама спускала деньги в унитаз!
— Это мои деньги! Моя жизнь! — взвизгнула мать. — Ты обязан мне! По закону обязан! Я на алименты подам! Ты будешь платить, никуда не денешься!
Виктор горько усмехнулся. В этой улыбке было столько боли, что Алине захотелось его обнять, закрыть собой. — Подавай. Суд присудит пару тысяч с официальной зарплаты. Но больше, мама, ты не получишь от меня ни копейки. Ни-ко-пей-ки. Кредит закрывай сама. Квартиру возвращай сама. Или живи у своей Марины Петровны.
— Ты бросаешь мать?! Прокляну! — она схватилась за сердце, картинно закатывая глаза. — Ой, сердце... Скорую! Убийца!
Раньше Виктор уже метался бы вокруг неё с каплями и телефоном. Сейчас он просто смотрел. Холодно. С интересом исследователя, наблюдающего за плохой актрисой. — Вызывай, — сказал он спокойно. — Врачи приедут, сделают ЭКГ. Если инфаркт — я оплачу лечение. Если симуляция — я ухожу и блокирую твой номер навсегда. Вызываем?
Тамара Игнатьевна замерла. Рука с груди медленно опустилась. В глазах не было боли, только ненависть. — Пошел вон, — прошипела она. — Чтобы ноги твоей здесь не было.
— Прощай, — сказал Виктор.
Он взял Алину за руку, и они вышли. В этот раз дверь не хлопала. Она закрылась тихо, с легким щелчком, отрезая прошлое.
На улице было солнечно. Мартовский лед таял, превращаясь в грязную кашу, но воздух уже пах весной. Виктор глубоко вдохнул, словно впервые за много лет его легкие расправились полностью.
— Ты как? — тихо спросила Алина, сжимая его локоть.
Он посмотрел на неё. Глаза были уставшими, но живыми. — Знаешь... Такое чувство, будто я двадцать лет тащил рюкзак с камнями. А сейчас бросил его. Пусто. Страшно. Но... легко.
Он подошел к багажнику машины, открыл его. Там лежал тот самый темно-синий пуховик. Грязный, помятый. Виктор достал его.
— Что будем делать? Сдадим в химчистку? — Нет, — Виктор покачал головой. — Химчистка не смоет память.
Он подошел к мусорным бакам, стоящим у подъезда. Аккуратно, без злости, положил пакет с дорогой финской курткой сверху на контейнер. — Бомжам нужнее. Им реально холодно. А нам... нам тепло.
Он вернулся к Алине, обнял её и уткнулся носом ей в макушку. — Прости меня, Алин. За "кредит". За нервы. За то, что не слышал тебя. — Ты просто любил маму, Вить. Это нормально. Ненормально — это когда любовью торгуют.
— Поехали домой, — сказал он. — Я хочу пельменей. И поспать. Просто поспать без телефона.
— Поехали.
Они сели в машину. Виктор завел мотор, и они выехали со двора, где прошло его детство, оставляя позади дом с темными окнами, где пожилая женщина судорожно искала в телефонной книжке номер очередной "жертвы", у которой можно перехватить денег.
Алина смотрела на мужа. Он казался взрослее. Жестче. Но это была не жестокость равнодушия, а твердость опоры. Она поняла, что сегодня её муж наконец-то вырос. И они справятся. С ипотекой, с ремонтом, со всем. Потому что теперь в их семье было двое взрослых, и не было места для призраков прошлого в норковых шубах.
— Кстати, — улыбнулся Виктор уголком рта, не отрывая взгляда от дороги. — А пуховик тебе бы пошел. Размер-то твой был. — Нет уж, — рассмеялась Алина, чувствуя, как уходит напряжение последних дней. — Я себе сама куплю. Весной. Ярко-желтый. На зло всем серым будням.