-Была квартира твоя, но ты подписала документы и теперь она моя. А ты можешь убираться на все четыре стороны!-Заявил муж.

Тот день начался как обычно. Свет раннего осеннего солнца пробивался через кухонную штору, которую я так и не удосужилась поменять за пять лет замужества. На столе дымился чайник, а я стояла у плиты, помешивая овсянку. Мыслями я была уже на работе, прокручивала в голове список дел, которые нужно успеть до обеда.

— Дим, завтракай! — крикнула я в коридор.

Вместо мужа на кухню вошла Галина Петровна, моя свекровь. Вошла, как всегда, без стука, хотя жила в соседнем районе и просто зашла, как она говорила, «на минутку» еще вчера вечером. Она села на мое место во главе стола, отодвинула мою чашку и поставила свою.

— Овсянка? Опять? — брезгливо сморщила нос. — Я Диме яичницу сделала. Мужчине нужен белок, а не эта размазня.

Из спальни вышел Дмитрий. Он избегал моего взгляда. На нем была та самая рубашка, которую я выбрала ему на день рождения, синяя, в тонкую полоску. Он молча сел, уперся глазами в тарелку с пышной яичницей.

Тишина на кухне стала густой, липкой. Ложка звонко стукнула о керамику моей чашки. Я почувствовала, как по спине пробежал холодный мурашек.

— Что-то случилось? — спросила я, глядя на спину мужа.

Галина Петровна отхлебнула чаю, медленно, с наслаждением, как будто пила дорогой коньяк.

— Алена, нам нужно поговорить. По-взрослому.

Дмитрий вздрогнул. Его плечи напряглись. Он все так же смотрел в тарелку, как будто в яичнице было написано его будущее.

— Дим? — голос мой дрогнул.

Он поднял на меня глаза. В них не было ни любви, ни тепла, ни даже привычного раздражения. Пустота. Как в глазах незнакомца в переполненном метро.

— Ты помнишь, месяц назад ты подписывала бумаги? — его голос звучал чужим, ровным, как дикторский текст.

Какое-то время мой мозг отказывался понимать смысл произнесенных слов. Бумаги? Месяц назад? В памяти всплыла сцена. Вечер. Я, уставшая после сверхурочных, заваливаюсь на диван. Дмитрий садится рядом, гладит по волосам.

— Солнышко, нужно одну бумажку для МФЦ подписать. По нашему дому. Все соседи уже подписали, ты же не хочешь, чтобы из-за нас у всех проблемы были?

— Какую бумажку? — спросила я тогда, уже почти засыпая.

— Да такую, формальную. Чтоб подтвердить, что мы не против капремонта в подъезде. Даже читать не надо, вот, я уже все заполнил. Только распишись, где галочки.

Он поднес к моим глазам несколько листов, загородив текст ладонью. Я, доверчивая дура, взяла ручку и расписалась на указанных местах. Где-то сбоку маячила подпись Галины Петровны в качестве свидетеля. Я тогда даже удивилась, зачем она, но муж поспешно забрал документы.

— Я помню, — медленно выдохнула я. — При чем тут это?

Галина Петровна положила локти на стол, сложила пальцы домиком. В ее позе была непоколебимая уверность хозяйки.

— Это была не бумага для МФЦ, дорогая. Это был договор дарения. Ты подарила Диме свою квартиру. Ту самую однокомнатную, что твоя бабушка тебе оставила.

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как гири. Я смотрела на ее тонкие, подведенные стрелками губы, которые продолжали двигаться, но звук до меня доходил обрывочно, как плохая связь.

— ...теперь она в его единоличной собственности... юридически чисто... а ты здесь лишь прописана...

— Что? — только и смогла выдавить я. В ушах зазвенело.

— Ты же сама все подписала, — голос Дмитрия прозвучал где-то очень далеко. — Добровольно. Я не принуждал.

Я встала. Ноги не слушались, были ватными. Я оперлась о спинку стула, чтобы не упасть.

— Как... Как вы могли? Это же моя квартира! Бабушкина! Единственное, что у меня было до вас!

— Была, — четко, по слогам, произнесла Галина Петровна. — Ключевое слово — была. Теперь она Димына. А ты, милочка, можешь убираться на все четыре стороны. Надоела ты нам. Детей нет, готовить не умеешь, только и знаешь, что на работе сидеть. Место ты наше заняла.

Я обернулась к мужу. Мое лицо горело, в груди что-то рвалось на части.

— Дмитрий? Это правда? Ты... ты меня обманул? Ты выгнать меня хочешь?

Он наконец поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — может, остаток стыда, может, страх. Но тут же погасло, когда на него уперся ледяной взгляд его матери.

— Мама права, — он сказал это, отворачиваясь к окну. — Устал я. От тебя. От всего этого. Уходи, Алена. Сегодня же. Бери свои вещи и уходи.

Мир сузился до размеров кухни, до этих двух лиц. До запаха яичницы, который теперь казался тошнотворным. В горле встал ком.

— Я... я никуда не пойду! Это мой дом! — крикнула я, и голос сорвался на истерическую ноту.

Галина Петровна тоже встала. Она была ниже меня, но в тот момент казалась гигантом.

— Твой дом? — она фыркнула. — Посмотри вокруг. Шторы мои, посуда, которую я выбрала, телевизор, который я Диме на прошлый год подарила. Ты тут что, приживалка. И документы теперь у нас. Так что советую собрать свои тряпки по-хорошему, пока мы полицию не вызвали. За самоуправство.

— Полицию? — прошептала я. — Вы... вы меня выгоняете, а полицию будете вызывать?

Дмитрий резко дернулся, достал из кармана пачку сигарет. Он бросил ее на стол.

— Хватит истерик! Все решено! — его голос дрогнул, но он продолжил, уже обращаясь к матери: — Мам, давай закончим это.

Я смотрела на него и не узнавала. Это был не тот человек, за которого я вышла замуж. Это был незнакомец с пустыми глазами и кривым от злобы ртом. В голове пронеслись обрывки воспоминаний: его клятвы, смех, тихие разговоры ночью... Все было ложью? Все эти пять лет?

— Я вызову своего юриста, — сказала я, пытаясь звучать твердо, но внутри все дрожало. — Вы ничего не получите. Это мошенничество!

Галина Петровна усмехнулась, коротко и сухо.

— Пробуй, дорогая. Договор заверен нотариусом. Твоя подпись есть. Свидетели есть. Добровольность не оспоришь. Теперь это — наша с сыном квартира. А тебе пора. Дима, помоги ей чемодан собрать.

Дмитрий сделал шаг ко мне. Я отпрянула, как от удара.

— Не подходи!

Он остановился. В его взгляде на миг промелькнуло что-то похожее на боль. Или мне так только показалось.

— Ладно, — он прошептал. — Сама соберешь. У тебя час.

Он развернулся и вышел из кухни. Его шаги отдавались в тишине пустой спальни.

Я осталась наедине со свекровью. Она снова села, взяла со стола мой нетронутый бутерброд и откусила кусок.

— Часик пошел, Аленка. Советую не затягивать.

Я не помню, как дошла до комнаты. Ноги сами несли меня. Руки сами открыли шкаф. Я вытащила с верхней полки старый чемодан, тот самый, с которым когда-то приехала сюда, полная надежд.

Я складывала вещи. Платья, кофты, джинсы. Руки тряслись. Каждая вещь была частью моей жизни здесь. Вот синий свитер, который я вязала долгими зимними вечерами. Вот платье, в котором ходили в театр на годовщину. Я клала их в чемодан, и они превращались просто в тряпки. В ничто.

Из гостиной доносился ровный голос Галины Петровны. Она разговаривала по телефону, заказывала, кажется, новые шторы.

— Да, в гостиную. Цвет? Что-то светлое, жизнерадостное. От прошлой хозяйки тут такой унылый осадок остался, надо все освежить.

Я зажмурилась. Слез не было. Был только ледяной ком в груди и оглушительная тишина внутри. Тишина, в которой медленно, обваливаясь, рушился весь мой мир.

Через сорок минут чемодан был готов. Я защелкнула замки. Звук щелчка прозвучал как приговор.

Я выкатила чемодан в коридор. Дмитрий стоял у входной двери, смотря в пол. Он протянул руку, в его пальцах была пачка пятитысячных купюр.

— На... На первое время.

Я посмотрела на деньги, потом на него.

— Забери свою взятку, Дмитрий. Она мне противней, чем ты.

Рука его опустилась. Он отвернулся.

Я надела пальто, взяла чемодан. Он показался невероятно тяжелым, хотя в нем была лишь малая часть моей жизни.

Я открыла дверь. Сделала шаг на площадку.

— Ключи, — сказала сзади голос Галины Петровны. — От квартиры и от почтового ящика. Вы же теперь не хозяйка.

Я, не оборачиваясь, вынула связку из кармана пальто. Отстегнула два ключа. Бросила их на пол в прихожей. Металл звякнул о кафель.

И вышла. Дверь захлопнулась за моей спиной с мягким, но окончательным щелчком.

Я спускалась по лестнице, волоча чемодан. Он громко стучал по бетонным ступеням. На втором этаже открылась дверь. Выглянула соседка тетя Валя, с любопытством разглядывая меня и мой чемодан. Я опустила голову и ускорила шаг.

У подъезда пахло мокрым асфальтом и опавшими листьями. Шел мелкий, противный дождь. Я остановилась, не зная, куда идти. Квартиры нет. Родителей в этом городе нет. Друзья... Друзья остались где-то в другой жизни, той, что была до замужества.

Я подняла воротник пальто и потянула чемодан за собой. Его колесики противно скрипели по мокрому асфальту.

А в окне моей — теперь уже бывшей — квартиры на третьем этаже зажглся свет. Теплый, желтый, уютный. Я на секунду остановилась, глядя на него. Там, за этим окном, оставалась вся моя прежняя жизнь. Оставался человек, которого я любила. Оставались мечты, планы, какие-то мелкие, глупые привычки.

Теперь там жили другие люди. Чужие.

Я повернулась и пошла. Просто пошла вперед, под дождь, без цели, без плана. С одним только тяжелым чемоданом и пустотой внутри, которая гудела тише, чем шум дождя.

Дождь усиливался. Крупные, тяжелые капли стучали по крышке моего чемодана, просачивались сквозь ткань пальто на плечи. Я шла, не разбирая дороги, просто удаляясь от подъезда, от того желтого окна на третьем этаже. Колесики чемодана забились мокрыми листьями и теперь не скрипели, а глухо шаркали по асфальту, словно что-то волоча за собой.

Я свернула в первый попавшийся подъезд соседнего дома, просто чтобы спрятаться от воды. В темноте парадной пахло сыростью и старыми половыми тряпками. Я прислонилась спиной к холодным кафельным стенам и наконец позволила себе дрожать. Тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Я сжала кулаки, вдавила ногти в ладони, пытаясь физической болью заглушить другую, ту, что разрывала изнутри.

«Добровольность не оспоришь».

Слова свекрови звенели в ушах четче, чем шум дождя за дверью. Я зажмурилась, пытаясь вновь и вновь прокрутить в памяти тот вечер. Тот роковой вечер.

---

Был конец августа. Я вернулась с работы за полночь. Завал по отчетам, начальник ходил хмурый, все сроки горели. Голова раскалывалась. В квартире горел только свет в прихожей. Дмитрий уже спал. Я скинула туфли, поплелась на кухню, мечтая только о чае и тишине.

На кухне, за столом, сидели он и Галина Петровна. Перед ними лежала пачка документов.

— О, а вот и наша труженица! — свекровь встретила меня сладким, как сироп, голосом, который я уже научилась бояться. — Мы тебя заждались.

— Что случилось? — устало спросила я, опускаясь на стул.

— Да ничего страшного, — Дмитрий потянулся, изображая небрежность. — По дому бумажка. Нужно всем соседям подписать согласие на какую-то проверку коммуникаций. От МФЦ.

— Какую еще проверку?

— Алена, не усложняй, — вздохнула Галина Петровна. — Все уже подписали. Осталась только наша квартира. Ты же не хочешь, чтобы из-за нашего упрямства всем жильцам проблемы были? Тебя же потом вся улица обсуждать будет.

Она произнесла это с такой заботой о репутации дома, что у меня и тени сомнения не возникло. Да и думать я уже не могла. Веки слипались.

— Где подписывать?

Дмитрий пододвинул ко мне несколько листов, закрепленных степлером. Он прикрыл ладонью верхнюю часть, показывая пальцем на помеченные галочками поля внизу.

— Вот здесь, здесь и тут. Как всегда, распишись.

Я взяла протянутую им ручку. Помню, как она скользнула в мокрых от усталости пальцах. Помню текст, мелькавший за его большими пальцами. Отдельные слова: «собственник», «принимаю», «безвозмездно». Мозг лениво пытался сложить их в смысл.

— Что здесь написано? — перепроверила я, все же пытаясь прочесть.

— Да обычные бюрократические формулировки! — Галина Петровна махнула рукой. — Ты что, нам не доверяешь? Своей семье? Мы что, тебя обмануть хотим?

В ее голосе прозвучала такая подлинная, раненная недоверием обида, что я немедленно почувствовала себя виноватой.

— Нет, я просто…

— Просто устала, солнышко, — мягко сказал Дмитрий, кладя руку мне на плечо. Его прикосновение тогда казалось успокаивающим. — Давай быстрее подпишем и все ляжем спать. Я тоже еле ноги волочу.

Он улыбнулся. Той самой, доброй, любящей улыбкой, из-за которой я когда-то влюбилась. И я сдалась. Я расписалась в трех местах. Мой почерк вышел корявым, пляшущим от усталости.

Галина Петровна тут же взяла документы, быстрым движением подписалась где-то сбоку как свидетель и аккуратно сложила листы.

— Вот и отлично. Все вопросы закрыты. Иди спать, Аленка, лицо у тебя серое.

Она потрепала меня по щеке. Ее пальцы были холодными.

---

Резкий звук захлопывающейся двери на верхнем этаже выдернул меня из кошмарного воспоминания. Я вздрогнула и открыла глаза. Я стояла в грязном, чужом подъезде, с мокрым чемоданом. Все так.

Добровольность. Да, это выглядело добровольно. Никто не держал меня за руку. Никто не угрожал прямо. Только тонкая, невидимая паутина манипуляций: «семья», «доверие», «не усложняй», «все так делают». И моя собственная усталость как главный союзник их обмана.

Я вытащила телефон. Батарея садилась. Я лихорадочно пролистала контакты. Родители в другом городе. Говорить им сейчас? Слышать в трубке панический голос матери, беспомощное молчание отца? Нет. Не сейчас. Не сегодня.

Друзья… За пять лет замужества почти все они растворились. Дмитрий не любил моих «легкомысленных» подруг, а общих друзей у нас, как выяснилось теперь, не было вовсе.

Палец сам нашел имя — «Маша». Маша, с которой мы когда-то делили комнату в общаге. Мы не виделись года два, но иногда переписывались в соцсетях открытками на праздники.

Звонок проходил долго. Я уже хотела бросить трубку, когда услышала хриплый, сонный голос.

— Алло? Кого черти несут в такую рань?

— Маш… Это я. Алена. — Мой голос прозвучал как скрип ржавой двери.

На другом конце провода наступила тишина, а потом послышались быстрые шаги, звук закрывающейся двери.

— Ленька? Что случилось? Ты плачешь?

И от этих простых слов, от этого давно забытого «Леньки» во мне что-то надломилось. Слезы, которых не было в квартире, хлынули потоком. Я пыталась говорить, но выдавливала из себя только обрывочные, бессвязные фразы.

— Муж… Квартира… Выгнал… Подписала я что-то… Не знаю куда идти…

— Боже мой. Ты где? На улице?

— В подъезде… какого-то дома…

— Дай адрес. Сейчас же. Я пишу смс, ты скинь мне улицу и номер дома. Сиди и не двигайся, поняла? Я за тобой.

Через двадцать минут у подъезда, разрезая пелену дождя, остановилась старая иномарка рыжего цвета. Из нее выскочила Маша, в растянутом свитере и спортивных штанах, без макияжа. Она, не говоря ни слова, обняла меня мокрого, вонючего, дрожащего. И повела к машине.

— Бросай свой хлам в багажник. Поехали ко мне.

Ее квартира оказалась маленькой однушкой на окраине. Уютной, заставленной книгами и заваленной бумагами. Она работала удаленно, корректором.

— Рассказывай все. С самого начала, — сказала она, ставя передо мной кружку с обжигающим сладким чаем. Сама села напротив, завернувшись в плед.

Я рассказала. Все. От сегодняшнего утра до той злополучной подписи месяц назад. Говорила монотонно, без эмоций, как будто зачитывала протокол чужого несчастья.

Маша слушала, не перебивая. Ее лицо становилось все более серьезным, а в глазах загорался знакомый со студенчества огонь — яростный, справедливый.

— Юрист, — отрезала она, когда я закончила. — Срочно нужен нормальный юрист. Не тот, что за тысячу рублей в палатке у метро. Настоящий.

— Но она сказала… нотариус… добровольно… не оспорить…

— Она много чего сказала! — Маша резко встала и начала ходить по комнате. — Она тебя запугивает. Чтобы ты даже не пыталась. У меня есть знакомый. Не подруга, так, знакомая. Она работала в солидной конторе по недвижимости. Дай я ей позвоню.

Она ушла в другую комнату. Я сидела и смотрела на пар от чая. В голове была пустота. Сквозь приоткрытую дверь доносились обрывки фраз: «чистый подлог», «заставить подписать», «муж и свекровь», «нужен спец».

Маша вернулась.

— Записали. Завтра в одиннадцать. Он принимает в своем офисе в центре. Берет дорого, но первый прием — консультация — фиксированная сумма. У меня есть.

— Я потом…

— Молчи. Поедем вместе.

Ночь я провела на раскладном диване в Машиной гостиной. Диван был старый, пружины упирались в бок. Я лежала и смотрела в потолок, слушая, как за стеной шумит ливень. Мысли путались. Стыд. Гнев. Страх. И главное — леденящее чувство собственной глупости. Как я могла? Как я могла быть такой слепой, такой доверчивой?

Утром Маша, не слушая моих возражений, дала мне чистые джинсы и свитер.

— Встреча с юристом — это тоже своего рода битва. Ты должна выглядеть собранной. Не как жертва, а как клиент, который намерен решить проблему.

Офис юриста оказался в строгом деловом центре, но не на первых этажах с золотыми вывесками, а выше, на девятом. Скромная табличка на двери: «Кабинет адвоката С. В. Маркова».

Сергей Владимирович Марков оказался мужчиной лет пятидесяти, с усталым, умным лицом и внимательными, быстро все оценивающими глазами. Он выслушал меня еще более внимательно, чем Маша. Задавал уточняющие вопросы, заставлял вспоминать мельчайшие детали того вечера: сколько было листов, какого они были цвета, куда именно он положил руку, что именно говорила свекровь. Конспектировал что-то в блокноте.

Потом откинулся в кресле и выдохнул струю дыма от электронной сигареты.

— Гражданка Алексеева, ситуация, мягко говоря, классическая. И печальная. В девяноста девяти случаях из ста то, что с вами сделали, — абсолютно беспроигрышный для мошенников вариант.

Сердце упало.

— Но я же была введена в заблуждение! Мне сказали, что это бумага для МФЦ!

— И у вас есть доказательства этого? Аудиозапись? Видео? Письменное подтверждение? Свидетель, который слышал этот разговор и готов подтвердить в суде?

Я молчала.

— То-то же. У вас есть заверенный нотариусом договор дарения с вашей подписью. И есть свидетель — ваша свекровь, — которая подтвердит, что вы подписывали все добровольно, в трезвом уме и твердой памяти, и вам все доходчиво объяснили. Суд встанет на их сторону. У нас не сказочная страна, где справедливость торжествует по умолчанию. У нас страна документов.

В глазах снова застыли слезы. Маша мрачно смотрела в пол.

— Значит… все? Все кончено?

Юрист помолчал, изучая свои записи.

— Я не сказал, что все. Я сказал, что путь «я была обманута» — тупиковый. Нужно искать другие пути. Смотреть на саму сделку. Вы получали что-то взамен? Нет. Значит, дарение. Но дарение между супругами — сделка особая. Совместно нажитое имущество и все такое. Но квартира-то была вашей личной собственностью, полученной до брака. Тут сложнее. Нужно смотреть, как оформлялся сам договор. Были ли нарушения. Нотариусы тоже люди, они могут ошибаться или закрывать глаза на мелкие несостыковки за дополнительный бонус.

Он посмотрел на меня прямо.

— Вы сказали, ваша свекровь подписывалась как свидетель?

— Да.

— Интересно. Обычно при удостоверении подобных сделок нотариус приглашает своего стажера или секретаря в качестве свидетеля. Участие заинтересованного лица — свекрови — уже некоторая небрежность. Малая, но зацепка. Второе. Вы помните самого нотариуса? Его контору?

Я отрицательно покачала головой.

— Это плохо. Значит, они выбрали того, кто «понимает». Но это можно выяснить. Договор зарегистрирован в Росреестре, оттуда можно получить данные. Третье и главное. Вы абсолютно уверены, что муж не вкладывал в эту квартиру крупные средства? Не делал там евроремонт за свой счет? Не выплачивал за вас ипотеку, если бы она была?

— Нет. Ремонт мы делали вместе, на общие деньги, которые я тоже зарабатывала. Ипотеки не было, квартира была бабушкина, без обременений.

— Хм. Тогда, возможно, есть еще один вариант. Крайне сложный, но теоретически возможный. Признание такой сделки мнимой. То есть совершенной лишь для вида, без намерения реально передать имущество. Но для этого нужно доказать, что реального перехода прав не предполагалось. Что вы, например, продолжали жить там, как хозяйка, платить коммуналку… А они вас просто выгнали, что и является доказательством мнимости их намерений «принять» дар.

Он снова посмотрел на меня, и в его глазах впервые появился проблеск чего-то, кроме профессионального интереса.

— Вам придется пройти через суд. Это будет долго, нервно и дорого. Шансы, по правде говоря, невелики. Но они есть. Вам нужно будет собрать все: квитанции об оплате ЖКХ за последние годы, чеки на покупку стройматериалов, свидетельские показания соседей, которые подтвердят, что вы жили там как полноправная хозяйка. Все, что угодно. И искать слабые места в их позиции. Искать того же нотариуса, пытаться понять, насколько чисто он работал.

Я сидела, впитывая каждое слово. Отчаяние медленно, очень медленно начало отступать, уступая место новому, незнакомому чувству — холодной, целеустремленной ярости.

— Что мне делать в первую очередь? — спросила я, и мой голос прозвучал тверже, чем за все эти сутки.

— Во-первых, успокоиться. Вы — в шоке, решения сейчас принимать нельзя. Во-вторых, написать заявление в полицию. О мошенничестве. Его, скорее всего, не примут или быстро закроют, но это будет первый официальный документ, фиксирующий вашу позицию. В-третьих, получить в МФЦ выписку из ЕГРН, чтобы видеть, на кого сейчас записана квартира. И начать искать деньги. Моя дальнейшая работа стоит дорого.

Маша положила руку мне на плечо.

— Деньги найдем.

Юрист кивнул.

— Хорошо. Тогда вот вам список. Собирайте. И начните думать. Вспоминайте все про ваших мужа и свекровь. Про их связи, привычки, возможные долги или неприятности. В таких делах иногда побеждает не тот, у кого больше права, а тот, у кого больше информации и упорства.

Мы вышли из офиса. Дождь кончился. На улице было сыро, но сквозь разорванные облака пробивалось солнце.

— Ну что? — спросила Маша.

Я сделала глубокий вдох. В груди по-прежнему болело, но в голове наконец прояснилось.

— Поехали в МФЦ, — сказала я. — Получать выписку.

Я шла по мокрому асфальту, и тяжесть в ногах постепенно сменялась странной легкостью. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то еще. Не надежда даже. Скорее, решимость. Они отняли у меня дом, доверие, пять лет жизни. Они думали, что я сломаюсь и уйду тихо.

Они ошиблись. Впервые за этот долгий месяц что-то пошло не по их плану.

Я достала телефон. В списке контактов нашла номер тети Вали, соседки с второго этажа, которая смотрела мне вслед вчера. Она всегда любила поболтать. И, кажется, недолюбливала Галину Петровну за ее высокомерный тон.

Я набрала номер. Сердце заколотилось. Это был первый шаг. Первый шаг обратно.

Тетя Валя долго не брала трубку. Я стояла на тротуаре перед деловым центром, слушая длинные гудки, и мне казалось, что вместе с ними уходит последняя храбрость. Наконец, на том конце провода щелкнуло, и я услышала осторожное, настороженное:

— Алло? Кто это?

— Тетя Валя, здравствуйте. Это Алена, с третьего этажа, ваша соседка.

Пауза стала такой густой, что я физически ощутила ее вес.

— А-а, Алена… — в голосе пожилой женщины не было ни удивления, ни радости. Была усталая готовность к неприятностям. — А что случилось-то? Вчера ты с чемоданом… Все нормально?

Я поняла, что она все видела. И, скорее всего, уже все обдумала и сделала свои выводы.

— Тетя Валя, мне очень нужна ваша помощь. Не материальная, нет. Мне нужен совет. И, возможно,… ваши свидетельские показания, если дело дойдет до суда.

— До какого суда? — ее голос сразу стал резким, испуганным. — Ой, Леночка, я не люблю эти суды! Я человек старый, давление, мне врачи никаких волнений… Да и что я могу знать? Я ничего не видела, не слышала!

Она начала отнекиваться еще до того, как я что-то попросила. Это было хуже, чем прямой отказ.

— Тетя Валя, вы же видели, как меня выгоняли. Вы же слышали, что происходит в нашей квартире последние месяцы. Ссоры, крики…

— Какие крики? — она перебила меня с наигранным недоумением. — Я плохо слышу, телевизор всегда громко смотрю. А насчет чемодана… мало ли что. В отпуск собралась. Я не вникаю в дела соседей, живу себе спокойно. И тебе советую, милая, не раскачивать лодку. Семейные ссоры — они сами улаживаются.

Во мне что-то оборвалось. Не злость, а жгучее разочарование.

— Это не ссора, тетя Валя. У меня украли квартиру. Обманом.

— Ну, вот, наговорила такое! — она фыркнула. — Кто крал-то? Муж? Так вы же одна семья, что тут крастього… Он, наверное, на тебя квартиру и записал, пока вы жили. А теперь передумала. Сама виновата. Документы надо читать, прежде чем подписывать. Извини, у меня кот просится, бегу!

Она бросила трубку. Я опустила руку с телефоном. Маша, стоявшая рядом и слышавшая весь разговор из-за громкой связи, выругалась тихо, но выразительно.

— Ну что, полевая мышь. Боится. Их все боятся, твою свекровушку. Она же каждому в этом подъезде мозги вынесла за пять лет. Кому-то из-за коврика у двери скандал закатила, кому-то на детскую коляску ворчала. Все ее как огня сторонятся.

— Значит, никто не захочет свидетельствовать против нее, — тупо констатировала я. Первая попытка — и полный провал.

— Не «никто». Пока — одна. Дальше будет видно. Поехали в МФЦ, как и планировали.

Очередь в Многофункциональном центре была длинной, унылой и душной. Воздух пах старыми бумагами, дешевым кофе и человеческим терпением. Мы заняли электронный талон и сели на жесткие пластиковые кресла. Я смотрела на людей вокруг: молодую пару с грудным ребенком, старика, листающего какие-то справки, женщину с опухшими от слез глазами. Каждый здесь со своей бедой, со своей бюрократической войной. Теперь и я была среди них.

— Боишься? — тихо спросила Маша.

— Да. Но уже по-другому. Не так, как вчера. Вчера боялась, что все кончено. Сегодня боюсь, что не хватит сил все это выдержать.

— Дойдем до конца, — она уверенно сказала. — Помнишь, как на третьем курсе ты за меня на пересдаче по философии заступилась, когда тот придурок-ассистент ко мне приставать начал? Ты тогда одна против всего потока пошла, к декану добилась приема. У тебя сталь внутри, Лена. Она просто заржавела немного за эти годы. Почистим.

Я молча кивнула, глотая комок в горле. На табло замигал наш номер. Мы подошли к окну.

— Мне нужна выписка из Единого государственного реестра недвижимости на квартиру, — сказала я, диктуя адрес.

Клерк, безразличная девушка в очках, даже не взглянула на меня.

— Документ собственника? Свидетельство или выписка.

— У меня… их нет с собой. Квартира была моей, но… сейчас, я думаю, она переоформлена.

— Без документа, удостоверяющего ваши права, или нотариальной доверенности я не могу выдать вам информацию, — ответила она заученной фразой. — Только собственник или его законный представитель.

Маша наклонилась к окошку.

— Девушка, а как получить выписку на объект недвижимости в общем доступе? Там же есть часть информации, которая общедоступна.

Клерк вздохнула, как будто ей задали самый дурацкий вопрос на свете.

— Это через госуслуги или на сайте Росреестра. Там будет указан собственник и обременения. Но подробную расширенную выписку — только собственнику.

Мы вышли на улицу. Первое препятствие.

— Ладно, — сказала Маша. — Значит, действуем через сайт. Пойдем ко мне, через мой ноутбук.

Через полчаса, за чашкой чая, мы сидели перед экраном. Я с замиранием сердца вводила данные квартиры. Сердце бешено колотилось, когда на экране появилась справка.

Собственник: Алексеев Дмитрий Сергеевич.

Основание приобретения права: Договор дарения.

Дата регистрации права: 15 сентября (ровно три недели назад).

Обременения и ограничения: отсутствуют.

Официально. Черным по белому. Моей бабушкиной квартиры больше не существовало. Существовала квартира Алексеева Дмитрия Сергеевича.

Я откинулась на спинку стула. Теперь это была не просто боль или шок. Это было холодное, документальное подтверждение кражи.

— Он даже не стал ждать, — прошептала я. — Зарегистрировал все моментально, как только бумаги были подписаны. Как будто боялся, что я одумаюсь.

— А ты и не одумалась, — мрачно заметила Маша. — Пока не стало слишком поздно. Ладно. Теперь полиция. Нужно писать заявление.

Районное отделение полиции встретило нас выцветшими стенами, резким запахом дезсредства и густой аурой безнадеги. Участковый, плотный мужчина лет сорока с усталым лицом, выслушал мой рассказ, поглядывая на часы.

— Так, понятно, — он откинулся на стуле. — Муж. Квартира. Подарила, а теперь передумала. Бывает.

— Я не передумала! Меня обманули! Мне сказали, что это бумага для МФЦ!

— И вы подписали, не читая? — в его голосе прозвучало немое осуждение.

— Мне помешали прочитать! Муж рукой закрыл текст!

— Вы можете это доказать? Свидетели есть? Может, камера наблюдения у вас в квартире стоит? — он задавал вопросы, уже зная ответы.

— Нет… но…

— Видите ли, гражданка, — он сложил руки на столе. — Есть документ, заверенный нотариусом. Ваша подпись. Свидетель. Все чисто. Это гражданско-правовой спор. Это не наш профиль. Вам к адвокату, в суд. Мы заявления о мошенничестве принимаем, когда есть состав: обман, корысть, ущерб. А тут у вас чистая сделка между супругами. Семейные разборки. Мы в них не лезем.

— Но это же явный обман! — не выдержала Маша. — Человека выставили на улицу!

Участковый посмотрел на нее с легким раздражением.

— На улицу — это громко сказано. Прописка-то у нее осталась в той квартире. Имеет право проживать. Пусть идет и живет. А если ее не пускают — тогда да, можно говорить о самоуправстве. Пишите заявление о том, что вас не пускают в место вашей регистрации. Его мы примем.

Это была лазейка. Маленькая, но все же.

— Хорошо, — сказала я тихо. — Я напишу такое заявление.

Участковый, явно не ожидая такой настойчивости, нехотя протянул мне бланк. Я заполнила его, дрожащей рукой описав ситуацию: что меня выгнали, сменили замки, не пускают в квартиру, где я зарегистрирована.

— Примем к рассмотрению, — сказал он, забирая бланк. — Но ничего не обещаю. Скорее всего, вызовем стороны на примирение. И совет вам: миритесь. Суды — это долго, дорого, нервы треплют. Может, договориться можно?

Мы вышли из отделения. Было уже темно. Фонари отражались в лужах, оставшихся от дождя.

— Он прав, — сказала я, кутая лицо в шарф. — Насчет нервов. Я уже чувствую, как все внутри изношено до дыр.

Маша обняла меня за плечи.

— Зато теперь есть хоть какой-то официальный документ. Первый документ в нашу пользу. Это уже что-то.

Мы вернулись к ней домой. Я снова устроилась на своем скрипучем диване. Тишина квартиры была теперь не успокаивающей, а давящей. В голове крутились обрывки диалогов, лица, безразличные голоса клерков и полицейского.

Я взяла телефон. Зашла в свои банковские приложения. Счет. Небольшая сумма, отложенная на черный день. Очень черный. Еще одна карта, почти пустая. Большая часть денег уходила на общий быт, на ту самую квартиру. А зарплату я должна была получить только через неделю.

— Маш, — сказала я. — Сколько юрист сказал за полное ведение дела?

Маша, сидевшая за ноутбуком, обернулась. Ее лицо было серьезным.

— Он назвал предварительную сумму. Около трехсот тысяч. Плюс судебные издержки. И это только начало.

У меня перехватило дыхание. У меня не было таких денег. Нигде.

— Я не могу занять у тебя такую сумму.

— А я и не предлагаю, — она покачала головой. — У меня самой нет. Но… у меня есть идея. Неприятная.

Я посмотрела на нее.

— Какая?

— Родители. Твои родители. У них же есть дача? Та, что в Подмосковье. Ее можно… попытаться продать или взять под нее кредит.

— Нет! — я вскочила с дивана. — Ни за что! Они эту дачу двадцать лет строили, копейку к копейке. Это их мечта, их пенсия! Я не позволю втянуть их в этот мой кошмар!

— Лена, у тебя нет выбора! — Маша тоже встала, ее голос зазвучал жестко. — Или ты идешь к ним, объясняешь все и просишь о помощи, или ты прощаешься со своей квартирой навсегда. Выбирай. Гордость или справедливость.

Я снова села, спрятав лицо в ладонях. Она была права. И это было невыносимо. Рассказать родителям… Мама, с ее больным сердцем… Отец, который всегда так гордился моей «удачной» жизнью в городе…

— Я не смогу, — прошептала я.

— Придется. Позвони им. Сейчас. Пока не передумала.

Дрожащими пальцами я нашла в телефоне номер «Мама». Долгие гудки. Каждый — как удар молотком по наковальне.

— Алло, доченька? — в трубке послышался теплый, родной голос. И сразу настороженный. — Что-то случилось? Ты редко звонишь в будни так поздно.

— Мам… Папа рядом?

— Рядом, рядом. Включаю громкую связь. Мы слушаем.

Я глубоко вдохнула. И начала говорить. Говорила, пытаясь сдержать дрожь в голосе, опуская самые жестокие детали, но не смягчая сути. Я слышала, как на другом конце провода наступала мертвая тишина. Потом — резкий вдох матери. Потом — низкий, хриплый голос отца:

— Повтори. Медленнее. Он что сделал?

Когда я закончила, тишина длилась целую вечность.

— Я приеду, — наконец сказал отец. Его голос звучал сдавленно, как будто его горло сжали тисками. — Я завтра же приеду. Мы с ним поговорим.

— Нет, папа! Никуда не приезжай! Не надо разговаривать! Это бесполезно и опасно. Они все продумали. Мне нужна… мне нужна помощь другая. Денежная.

— Какая? — сразу спросила мать, и в ее голосе зазвенела материнская решимость, заглушающая панику.

— Мне нужны деньги на адвоката. На суд. Очень много. Я знаю, что у вас есть дача… — я не могла договорить. Мне было стыдно до слез.

— Продадим, — без малейших колебаний сказал отец.

— Папа, нет! Вы не можете!

— Можем, — перебила мать. Тихо, но очень четко. — Мы можем все. Для тебя. Эта дача — всего лишь участок с досками. А твой дом — это твоя жизнь. Мы продадим. Если не сразу — возьмем кредит под нее. Не мучайся. Завтра мы поедем в банк, все узнаем. А ты… ты где ночуешь-то? Где ты?

— У подруги. У Маши. Мне здесь хорошо, — я быстро вытерла слезы.

— Держись, дочка, — сказал отец, и я услышала в его голосе что-то новое, железное. — Держись. Мы теперь в этой войне вместе. Больше ты не одна. Поняла?

— Поняла, — прошептала я.

После звонка я долго сидела, уставившись в стену. Чувство стыда не отпускало. Я втянула в свой кошмар самых близких, самых беззащитных людей. Но вместе со стыдом пришло и другое чувство. Опора. Хрупкая, но реальная. Я была не одна.

— Видишь? — сказала Маша, ставя передо мной очередную кружку чая. — Мир не состоит из одних теть Валь. В нем есть и другие люди.

На следующий день, пока мои родители решали свои вопросы в банке, я по списку юриста начала собирать доказательства. Распечатала выписки по банковской карте за последние три года. Искала чеки из строительных магазинов. Нашла несколько старых, пожелтевших, за покупку обоев, краски, ламината. Каждый чек был крошечным кирпичиком, который я пыталась подложить под рушащуюся стену своей правоты.

Вечером позвонил отец.

— В банке были. Кредит под залог дачи они дают. Сумму назвали хорошую, но проценты высокие. Нужно время на оформление, недели две. Ты сможешь продержаться?

— Смогу, — ответила я, и впервые за долгое время это звучало правдоподобно.

— Мама передает, чтобы ты ела и спала. И еще… мы позвонили Диме.

У меня похолодело внутри.

— Зачем? Что вы ему сказали?

— Сказали, что знаем все. И что теперь мы с ним поговорим на другом языке. Не на языке семьи, а на языке закона. Он… он пытался оправдываться, бормотал что-то про твои недостатки. Но потом сник. Сказал только: «Делайте что хотите». И бросил трубку. Боюсь, Лена, твоя свекровь полностью его контролирует. Он уже не муж твой. Он… марионетка.

Этот разговор не принес облегчения, только новую горечь. Но он был нужен. Все было нужно. Каждый унизительный визит, каждый отказ, каждый взгляд, полный жалости или непонимания.

Через два дня я решилась на еще один шаг. Я поехала в ту самую нотариальную контору, данные которой нашлись в выписке из Росреестра. Она находилась в престижном районе, в красивом старинном особняке с табличкой «Нотариус Игнатьева Л.В.».

Мне понадобилась вся моя решимость, чтобы открыть тяжелую дубовую дверь. Внутри пахло деньгами и стабильностью. Дорогой паркет, мягкие кожаные кресла для ожидания, секретарь за стойкой из темного дерева.

— Здравствуйте, вам к нотариусу? У вас есть запись? — спросила она, оценивающе оглядев мой простой свитер и джинсы.

— Нет. Мне нужна информация по одной сделке, которая здесь удостоверялась. Договор дарения.

— Такая информация предоставляется только сторонам сделки или по официальному запросу правоохранительных органов или суда, — отрезала она, даже не глядя на меня.

— Но я одна из сторон! Я даритель! — я попыталась говорить громко, но голос предательски дрогнул.

Секретарь впервые внимательно на меня посмотрела. Что-то мелькнуло в ее глазах — не то понимание, не то раздражение.

— Ваши документы?

Я протянула паспорт. Она сверила данные, что-то проверила в компьютере. Ее лицо стало совершенно непроницаемым.

— Гражданка Алексеева, нотариус не может давать вам никаких комментариев по сделке. Если у вас есть претензии — это к адвокату и в суд. Все было оформлено в строгом соответствии с законом.

— Но я хочу посмотреть журнал регистрации, хочу понять…

— Это невозможно. Извините, у нас прием по записи. Если у вас нет назначенной встречи, я вынуждена попросить вас освободить помещение.

Я стояла, чувствуя, как на меня смотрят другие клиенты — с любопытством и легким пренебрежением. Я была непрошеным пятном в этом мире чистых, честных сделок и грамотно составленных бумаг.

Я вышла на улицу. Солнце светило ярко. Я прислонилась к холодной стене особняка и закрыла глаза. Каждая дверь захлопывалась у меня перед носом. Закон, бюрократия, деньги — все было на их стороне. Я была одной маленькой женщиной против отлаженной системы.

Но где-то там, в другом городе, мои пожилые родители закладывали свою дачу, чтобы дать мне оружие для этого боя. Маша делила со мной свой диван и свою веру. А где-то внутри меня самой, под грудой страха и стыда, медленно разгорался тот самый стальной стержень, о котором она говорила.

Я открыла глаза, достала телефон и написала юристу Маркову: «Деньги на первое вступление в дело будут через две недели. Начинайте подготовку. Я продолжаю собирать доказательства».

Ответ пришел почти мгновенно: «Жду. Первое, что нужно — официальные письменные отказы из полиции и от нотариуса. Это тоже доказательства».

Я посмотрела на закрытую дверь нотариальной конторы. Значит, этот визит был не напрасен. Мне нужен был не комментарий, а официальный отказ. Я снова вошла внутрь, подошла к стойке и холодно, четко сказала той же секретарше:

— Тогда я требую оформить мне письменный мотивированный отказ в предоставлении информации по сделке, с печатью и подписью. Для предоставления в суд. В противном случае я буду вынуждена пожаловаться в Нотариальную палату на воспрепятствование в получении законной информации.

Секретарь смерила меня долгим взглядом. В ее глазах промелькнуло удивление, а затем — холодное уважение. Она поняла, что перед ней уже не плачущая жертва, а противник, который начал учиться правилам их игры.

— Оформлю, — коротко сказала она. — Ждите.

Я ждала. И впервые за многие дни почувствовала не боль и не страх, а странное, леденящее спокойствие. Война была объявлена. И я больше не собиралась отступать.

Две недели пролетели в каком-то лихорадочном, сером вихре. Моя жизнь свелась к узкому коридору между раскладным диваном в Машиной гостиной, экраном ее ноутбука и стопками бумаг, которые постепенно росли на журнальном столике. Я превратилась в архивариуса собственного краха. Каждый день начинался одинаково: чашка кофа, длинный список звонков и визитов, вечер — за систематизацией того немногого, что удалось добыть.

Получить официальный письменный отказ у нотариуса Игнатьевой оказалось не так просто. После моего требования секретарь удалилась в кабинет, и через пятнадцать минут вышла уже сама нотариус — элегантная дама лет пятидесяти с безупречной, холодной улыбкой.

— Гражданка Алексеева, я понимаю ваше волнение, — начала она, не предлагая сесть. — Но вы должны понимать: моя задача — удостоверить сделку и проверить дееспособность сторон. Все было сделано в полном соответствии с законом. Ваш муж предоставил все необходимые документы, включая ваше свидетельство о праве собственности. Вы лично присутствовали и подписали договор. О каком отказе в информации может идти речь? Информация — это сам договор, он у вас на руках.

— У меня его нет, — тихо сказала я. — Мне не дали ни копии, ни оригинала. Мне сказали, что это формальность для МФЦ.

На лице нотариуса не дрогнул ни один мускул, но в ее глазах что-то промелькнуло — мимолетная тень, возможно, досады.

— Это, конечно, непорядок со стороны супруга. Копию документа сторонам всегда выдают. Но отсутствие копии на руках не отменяет факта свершившейся сделки. Что касается ваших утверждений об обмане… — она слегка развела руками, демонстрируя свою беспомощность перед буквой закона. — Я не могу читать мысли. Я видела перед собой совершеннолетнюю, трезвую, адекватную женщину, которая ставит подпись на документе. Никаких признаков давления или недееспособности я не зафиксировала. Поэтому и удостоверила. Все.

Она говорила спокойно, логично, и от этого было еще страшнее. Ее слова обволакивали, как вата, гася любые эмоции, превращая мою трагедию в сухую бюрократическую процедуру.

— Тогда мне нужен от вас официальный документ, — я сглотнула, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В котором будет сказано, что вы, как нотариус, отказываетесь давать мне какие-либо комментарии или разъяснения по процедуре удостоверения договора дарения от такого-то числа. Со ссылкой на закон.

Она внимательно посмотрела на меня, оценивающе. Потом кивнула.

— Хорошо. Такой документ я оформлю. Но учтите, он будет гласить только то, что я уже сказала: сделка была законной с формальной точки зрения. Все остальное — вне моей компетенции. Секретарь подготовит бумагу в течение трех рабочих дней.

Когда я выходила из конторы, у меня было чувство, будто я пыталась пробить головой толстую стеклянную стену. Она была идеально чиста, прозрачна и совершенно непреодолима.

Родители перевели первые деньги — ту самую фиксированную сумму за начало работы юриста. Это были не кредитные средства, а их собственные, скопленные на черный день. Мама сказала по телефону: «Начинать надо с чистого листа, а не с долга». Голос у нее был усталый, но твердый.

И вот я снова сидела в кабинете Сергея Владимировича Маркова. На столе между нами лежала тонкая, но уже весомая папка.

— Итак, посмотрим, что мы имеем, — начал он, надевая очки. Он листал мои документы, изредка цокая языком или делая короткие пометки в блокноте. — Выписка из ЕГРН… Факт свершившийся. Ваше заявление в полицию о непрошении в жилье… Хорошо, есть регистрационный номер, это уже что-то. Нотариальный отказ… Ожидаемо. Ваши банковские выписки… Чеки из «Леруа Мерлен»… Фотографии квартиры до и после ремонта с датами в метаданных… Это хорошо. Это очень хорошо. Это доказывает ваше финансовое участие в содержании жилья после заключения мнимой сделки. Соседи… — он поднял на меня взгляд.

— Пока только одна согласилась дать письменные показания, — сказала я. — Женщина снизу. Она не любит мою свекровь из-за постоянных скандалов из-за мусора. Но она боится, поэтому просила не указывать ее данные до суда.

— Пойдет. Главное, чтобы в суде подтвердила. А что с остальными?

— Остальные либо отказываются, либо просто не открывают дверь. Как та соседка напротив, тетя Валя.

Марков откинулся в кресле, снял очки и потер переносицу.

— Понимаете, Алена, картина, с точки зрения суда, пока складывается не в вашу пользу. Есть железобетонный документ — договор. Есть свидетель — заинтересованное лицо, но все же свидетель. Есть нотариус, который подтвердит вашу дееспособность. Против этого — ваши голословные утверждения об обмане и косвенные улики вашего проживания. Судьи не любят семейные разборки. Они любят четкие бумажки. Шансы на признание сделки недействительной по статье 179 Гражданского кодекса, как совершенной под влиянием обмана, мизерные.

Я почувствовала, как внутри все сжимается.

— Значит, все… все напрасно?

— Я не говорил, что напрасно. Я говорю, что нужно менять тактику. Атаковать не со стороны обмана, а со стороны самой природы сделки. Мы будем пытаться признать ее мнимой. Статья 170. Сделка, совершенная лишь для вида, без намерения создать соответствующие ей правовые последствия.

Он снова наклонился вперед, его голос стал тише, но четче.

— Ваша свекровь — ключевая фигура. Она явно двигала этим процессом. Вы говорили, она всегда контролировала вашу жизнь?

— Да. Она выбирала обои, диван, даже мою одежду критиковала. Дмитрий всегда слушался ее.

— А были ли у нее самой финансовые проблемы? Долги? Крупные покупки, на которые не хватало?

Я задумалась. В памяти всплывали обрывки разговоров за закрытыми дверями, которые я невольно слышала.

— Год назад она взяла какой-то кредит. На машину, кажется. Но потом она жаловалась, что выплачивать тяжело. Еще… еще она часто звонила брату Дмитрия, какому-то Игорю, и они ссорились. О чем-то связанном с деньгами и какой-то другой квартирой. Я не вникала.

Марков замер. В его глазах вспыхнул острый, охотничий интерес.

— Брат? Другой сын? И другая квартира? Это крайне важно. У вас есть его контакты?

— Нет. Дмитрий с ним не общался. Говорил, что тот непутевый, вечно что-то просит у матери. Кажется, он живет где-то в области.

— Найдите его. Любыми способами. Это может быть нашей золотой жилой. Если у этой женщины есть история подобных действий, особенно в отношении членов семьи, это резко меняет картину. Суд увидит не единичный случай, а систему. Схему. Это уже не семейная ссора, а потенциально преступная схема мошенничества.

В его словах было столько уверенности, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Как я его найду? У меня нет никаких данных.

— Соцсети, — сказала Маша, которая сидела рядом и молча слушала. — У всех есть соцсети. Попробуем через общих знакомых, если они есть. Или просто будем искать по имени, отчеству, примерному возрасту. Если он ссорился с матерью из-за денег, он может быть не против поговорить.

Марков кивнул.

— Отлично. Параллельно будем готовить исковое заявление о признании сделки мнимой. Основания: отсутствие реального перехода прав — вас выгнали, что доказывает, что они и не собирались делить с вами жилье; ваше полное финансовое и хозяйственное участие в содержании квартиры после даты дарения; заинтересованность свидетеля — свекрови. И плюс поиск этой темной истории с другим сыном. Нам нужно создать у судьи убедительную картину, что эта семья практикует такие «перераспределения» имущества.

Он разложил перед нами план действий. Это был уже не список советов, а настоящая стратегическая карта боевых действий. Каждый пункт был помечен датами, ответственными, необходимыми документами.

— Теперь о главном, — Марков посмотрел на меня прямо. — Вам психологически нужно готовиться к тому, что они будут давить. На вас, на ваших родителей, на свидетелей. Ваша свекровь, судя по всему, человек беспринципный и решительный. Она почувствует, когда мы начнем представлять реальную угрозу. Возможны звонки с угрозами, попытки договориться «по-хорошему», распространение грязных слухов. Вы должны быть к этому готовы. Не поддаваться на провокации. Все общение — только в письменном виде или при свидетелях. Лучше всего — игнорировать.

— Я поняла, — сказала я, и в моем голосе прозвучала та самая сталь, о которой говорила Маша.

— И последнее, — юрист немного помолчал. — Будьте готовы к тому, что даже в случае победы в суде, квартиру вам вернут не сразу. Решение нужно будет исполнять. А они могут не спешить с освобождением. Это еще один этап войны — с судебными приставами. И она может быть не менее грязной.

Когда мы вышли на улицу, было уже темно. Фонари зажигались, окрашивая город в холодные желтые тона. Я молча шла рядом с Машей, переваривая услышанное.

— Страшно? — спросила она наконец.

— Не то слово. Но теперь есть четкий план. Есть враг, которого нужно победить. Это лучше, чем беспомощность.

— Найдем этого Игоря, — уверенно сказала Маша. — Сейчас же, как придем домой, сядем за поиски.

Вечером мы устроили настоящий оперативный штаб. Маша запустила сложные поисковые запросы во всех социальных сетях, я листала старые фотографии на телефоне Дмитрия, к которым все еще был доступ через облачный аккаунт, который мы когда-то делили. На одной из фотографий, сделанной пять лет назад на каком-то семейном празднике, я нашла его. Молодой человек, похожий на Дмитрия, но более угловатый, с грустными глазами. На обратной стороне, в метаданных, сохранился геотег — кафе в соседнем областном городе.

— Игорь Алексеев, — прошептала Маша, показывая мне экран. Она нашла профиль «ВКонтакте». Он был почти пустым: аватарка с изображением мотоцикла, пара размытых фотографий с рыбалки, статус: «Никому не верь». Последний раз был в сети месяц назад.

— Писать? — спросила я, чувствуя, как сердце колотится.

— Писать. Но осторожно. Не с порога про свидетеля. Скажи, что хочешь поговорить о Галине Петровне. Скажи, что у тебя с ней конфликт. Общий враг сближает.

Я набрала сообщение, несколько раз переписывая его, стирая, снова набирая.

«Здравствуйте, Игорь. Извините за беспокойство. Меня зовут Алена, я была женой вашего брата Дмитрия. У меня серьезный конфликт с вашей матерью, Галиной Петровной. Я понимаю, что у вас, возможно, тоже не самые простые с ней отношения. Мне очень нужно с вами поговорить. Это важно».

Отправка. Три сереньких галочки — сообщение доставлено. Минуты тянулись, превращаясь в часы. Он был в сети, но не читал. Или читал и думал.

Поздно вечером, когда я уже почти отчаялась, галочки вдруг стали синими. «Прочитано». И почти сразу пришел ответ, короткий и сухой:

«О чем?»

Я посмотрела на Машу. Она кивнула.

«О том, как она отбирает квартиры у близких», — отправила я и замерла в ожидании.

На этот раз ответ пришел почти мгновенно. Всего одно слово, но от него повеяло такой многолетней, выстраданной горечью, что у меня по спине пробежали мурашки.

«Она и у тебя забрала?»

Ответ Игоря повис в воздухе цифровым вопросительным знаком, полным горечи и понимания. Я посмотрела на Машу. В ее глазах читалось то же самое: мы на правильном пути.

«Да, — ответила я. — И использовала ту же схему. Можно поговорить? Хотя бы по телефону».

На этот раз пауза затянулась. Минуты шли, превращаясь в пятнадцать, затем в тридцать. Я уже начала думать, что испугался, что связываться с бывшей невесткой, втягиваться в старые распри — слишком рискованно.

Но потом экран телефона осветился входящим вызовом. Незнакомый номер.

— Алло, — сказал я, стараясь звучать спокойно.

— Это Игорь, — голос в трубке был низким, хрипловатым, как будто его владелец много курил или редко говорил. — Вы Алена? Тот самый «конфликт» — это про квартиру?

— Про квартиру. Она, Дмитрий и их нотариус оформили на меня дарственную, выдав ее за справку для МФЦ. Теперь я на улице.

На том конце провода раздался короткий, сухой, беззвучный смех. В нем не было веселья. Только бесконечная усталость и цинизм.

— Классика жанра. Только с моим отцом было еще изящнее. Он не подписывал ничего. Он просто умер. Внезапно. А через неделю после похорон выяснилось, что за год до смерти он, оказывается, написал завещание. Не на меня, своего сына. А на свою любимую супругу, Галину Петровну. И завещал ей не только свою долю в квартире, где они жили, но и гараж, и дачу. Все, что он нажил до брака с ней.

У меня перехватило дыхание.

— Вы думаете, что она…

— Я ничего не думаю, — резко оборвал он. — У меня нет доказательств. Только странное стечение обстоятельств. И воспоминания, как она водила его по каким-то врачам за год до того. Говорила, что у него с сердцем плохо, нужно наблюдаться. А потом он взял и умер от инфаркта в пятьдесят пять. Здоровый, кряжистый мужик. Не пил, не курил. И завещание, конечно, было заверено у того же нотариуса, что и у вас, я проверял. Игнатьева.

Мир вокруг меня на секунду поплыл. Это было уже не просто мошенничество. Это пахло чем-то гораздо более темным и страшным.

— Игорь, мне… мне нужна ваша помощь. Не как родственника. Как человека, который прошел через подобное. Ваши показания могут быть решающими в суде. Они покажут схему, систему.

— И что это мне даст? — его голос стал жестким, оборонительным. — Я уже десять лет сужусь с этой женщиной. У меня ничего не вышло. Завещание оспорить не удалось. Все законно. Она выгнала меня из отцовской квартиры, когда мне было двадцать. Сказала, что я на шее сижу. А теперь она героиня, которая не бросила пасынка? Нет уж. Я умываю руки. Свои проблемы решайте сами.

— Это не только моя проблема! — не выдержала я, и в голосе прозвучала отчаяние. — Если она победит в моем деле, она убедится, что ей все сойдет с рук. Она станет еще сильнее. А ваш брат… Дмитрий… Он не злой. Он просто слабый. Он следующий на ее очереди. Вы же понимаете, что рано или поздно она найдет способ и его обобрать? Когда он ей станет не нужен? Вы хотите, чтобы она победила окончательно?

Молчание в трубке длилось так долго, что я решила, связь прервалась.

— Где вы живете? — неожиданно спросил Игорь.

— Пока у подруги. В городе.

— Я завтра буду в городе по делам. Могу заехать. Только чтобы посмотреть в глаза. Чтобы понять, вы такая же жертва или просто хотите втянуть меня в свои разборки, чтобы самой выиграть. Две часа дня. «Кофемания» на Ленинградском шоссе, знаете?

— Знаю, — быстро сказала я, сердце заколотилось от странной смеси страха и надежды.

— Ждите у окна. Я буду в черной куртке и с шарфом в красно-белую полоску.

Он положил трубку, не попрощавшись.

На следующее утро я была на взводе. Я снова перечитала все, что успела узнать об Игоре из скудных следов в сети. Он работал водителем-дальнобойщиком, часто бывал в разъездах. Жил в небольшой квартирке в области, которую, судя по всему, снимал. Не женат. В его цифровом следе не было ни злости, ни агрессии — только глубокая, всепоглощающая апатия. Человек, который сдался.

В «Кофемании» пахло свежемолотым кофе и корицей. Я заняла столик у окна, выходящего на оживленную трассу, и заказала латте. Руки дрожали. Я боялась, что он не придет. Боялась еще больше, что придет и скажет то же, что и по телефону: «Решайте сами».

Ровно в два в дверь вошел мужчина. Высокий, сутулящийся, в обещанной черной куртке и клетчатом шарфе. Лицо его было изможденным, старше своих лет, с глубокими складками у рта и усталыми глазами цвета мокрого асфальта. Он оглядел зал, увидел меня — мы обменялись короткими, оценивающими взглядами — и направился к моему столику.

— Игорь, — сказал он, не протягивая руки, и опустился на стул.

— Алена. Спасибо, что приехали.

Он кивнул, поймав взгляд официантки, и заказал двойной эспрессо. Потом уставился на меня.

— Ну, смотрите в глаза. Рассказывайте. С самого начала. Без эмоций, только факты.

Я начала рассказывать. Ту же историю, что уже рассказывала полиции, юристу, родителям. Но на этот раз я следила за каждым своим словом, старалась быть максимально сухой и фактологической. Я говорила о подписи, о нотариусе, о выписке из ЕГРН, о своем выселении.

Он слушал, не перебивая, изредка отпивая крошечными глотками свой горький кофе. Его лицо оставалось каменным. Только когда я упомянула о том, что Галина Петровна подписывалась свидетелем, его пальцы слегка постучали по столу.

— Умно, — пробормотал он. — Сама же и свидетель, что все было честно. Классика.

Когда я закончила, он спросил:

— А вы сами что сделали? Куда ходили?

Я рассказала про полицию, про нотариальную контору, про юриста Маркова и его версию про мнимую сделку.

— Марков? — Игорь приподнял бровь. — Слышал про такого. Говорят, он жесткий. Дорогой, но бьет точно. Значит, у вас есть деньги на него. У меня не было. Я ходил к государственным, по знакомству. Они только разводили руками.

— У меня деньги — это последние сбережения моих родителей, — честно сказала я. — Они закладывают свою дачу.

Игорь нахмурился, впервые отведя взгляд в сторону. Он смотрел в окно на несущиеся машины.

— Родители… Мои уже ничем не могли помочь. Мать умерла давно, отец… отец был уже ее зомби к тому моменту. Он верил каждому ее слову. А я… я был для него разочарованием. Не поступил в институт, пошел в дальнобойщики. А она — умная, хозяйственная, заботилась о нем. Так он считал.

Он выдохнул, и его плечи опустились еще ниже.

— Вы знаете, что самое мерзкое? После его смерти она пришла ко мне. Не чтобы поддержать. А чтобы сказать, что я недостоин памяти отца. Что завещание — его воля, и я должен ее уважать. И что если я буду пытаться что-то оспаривать, она расскажет всем, какой я алкоголик и неудачник. А у нее, видите ли, связи. И она действительно рассказывала. Всем, кто был готов слушать. Моим немногочисленным друзьям, дальним родственникам. Я стал изгоем в своей же семье. Потому что осмелился усомниться в святой женщине, которая так преданно ухаживала за своим умирающим мужем.

В его голосе не было злости. Только леденящая, выжженная пустота.

— Игорь, — тихо сказала я. — Она отняла у вас отца. И не только физически. Она отняла у вас его память, его справедливость. Теперь она отнимает у меня мой дом. У нас общий враг. И у нас, впервые, может быть, есть шанс. Не по отдельности, а вместе. Ваши показания, ваша история — это недостающее звено в цепи. Это покажет суду, что перед ними не несчастная мать, которую обижает невестка, а расчетливый мошенник с отработанной схемой.

Он долго молчал, допивая свой эспрессо до дна.

— А что мне за это будет? — спросил он наконец, и в его вопросе не было корысти, лишь горькая практичность выжившего. — Я восстановлю свое доброе имя? Мне вернут отцовскую квартиру? Нет. Я получу только новую порцию грязи от нее и ее прихвостней. И, возможно, проблемы. У нее, я не шучу, есть связи.

— Вы получите шанс посмотреть ей в глаза в зале суда и сказать все, что о ней думаете, — сказала я. — Официально. При протоколе. Чтобы это навсегда осталось в материалах дела. Чтобы любой, кто захочет в будущем связаться с ней, мог прочесть ваши слова. Вы получите возможность помочь остановить ее. Чтобы больше никто не прошел через то, что прошли мы. А еще… — я сделала паузу. — Вы получите союзника. Меня. Я не забуду этой помощи. Никогда.

Игорь закрыл глаза, как будто от боли. Когда он открыл их, в глубине, за слоем усталости, что-то дрогнуло. Не надежда. Скорее, тлеющий уголек давно забытой ярости.

— У меня есть кое-что, — тихо сказал он. — Не доказательства в юридическом смысле. Но… После смерти отца, когда я пришел в квартиру забрать свои вещи, я нашел его старый блокнот. Он вел что-то вроде дневника, но очень скупого. Записи о ремонте, тратах. И там, за месяц до его смерти, одна строчка: «Галя настояла на визите к нотариусу. Говорит, надо подстраховаться. Чувствую себя усталым. Согласился». А через две недели после этой записи он умер. Я храню этот блокнот. И еще есть фотографии того самого нотариуса, Игнатьевой. Она несколько раз была у нас дома в тот последний год. Я застал ее разок. Отец представил ее как старого друга. Но по тому, как она на меня посмотрела… Холодно, оценивающе. Я тогда сфотографировал их со своего телефона случайно, делал селфи на кухне, а они как раз в гостиной сидели. Они попали в кадр на заднем плане.

У меня заколотилось сердце. Это было больше, чем я могла надеяться.

— Это бесценно, Игорь. Это может стать косвенным подтверждением сговора. Особенно если та же Игнатьева вела и мое дело.

Он кивнул, медленно, будто неся на плечах невидимый груз.

— Хорошо. Я помогу. Дайте мне контакты вашего юриста. Я с ним встречусь. Расскажу. И дам копии. Но имейте в виду: я сделаю это один раз. Приду в суд, скажу, что положено. А потом я хочу забыть это имя. И эту женщину. Навсегда.

— Этого достаточно, — искренне сказала я. — Спасибо.

Мы расплатились и вышли вместе. На прощание он, наконец, протянул руку. Его рукопожатие было сильным, твердым.

— Держитесь, Алена. Она бьет по самому больному. По семье, по доверию. Не дайте ей сломать вас окончательно.

Он повернулся и зашагал к старой, видавшей виды иномарке, припаркованной у обочины. Я смотрела ему вслед, и впервые за много недель почувствовала нечто, отдаленно напоминающее облегчение. Я была не одна. У меня появился союзник, который понимал самую суть происходящего.

Вернувшись к Маше, я сразу же связалась с Марковым, передала контакты Игоря и кратко пересказала суть его истории. Юрист засветился на другом конце провода. «Блестяще, — сказал он. — Это меняет дело. Теперь мы можем говорить о систематических действиях. Готовьтесь, мы подаем иск на следующей неделе».

Тем временем, в моей бывшей квартире, как я узнала позже от той самой соседки снизу, которая согласилась быть свидетелем, тоже происходили события.

Галина Петровна, почувствовав, что ветер меняется (возможно, ей сообщили о визите Игоря в город или о моих активных действиях), перешла в наступление.

Вечером того же дня, когда я встретилась с Игорем, на мой телефон поступил звонок. Сначала я не узнала номер, но голос в трубке заставил меня замереть.

— Аленка, это Дмитрий. Не бросай трубку, пожалуйста.

Его голос звучал иначе. Не холодно и не высокомерно, как в тот роковой день. В нем была странная, неестественная мягкость, граничащая с жалобностью.

— Что тебе нужно? — спросила я ледяным тоном.

— Мне нужно поговорить. Лично. Мама… Галина Петровна, она, в общем, готова пойти на уступки.

— Какие уступки? — я почувствовала, как внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

— Она готова выплатить тебе компенсацию. Ну, за твою долю. Чтобы ты не мучилась и не тратила деньги на адвокатов. Мы можем встретиться, обсудить сумму.

Это была ловушка. Чувствовалось каждой клеточкой.

— Какая сумма? — спросила я, чтобы выиграть время.

— Ну… Ну, миллион рублей. Наличными. Сразу. И ты снимаешь все претензии, пишешь расписку, что больше не имеешь к нам никаких имущественных требований.

Миллион. За однокомнатную квартиру в Москве, даже не в самом центре, которая стоила раз в пятнадцать дороже. Это было не предложение. Это было издевательство.

— Дмитрий, ты сейчас серьезно? Ты хочешь, чтобы я продала свою квартиру за миллион? Чтобы твоя мама могла потом выгнать и тебя, когда ты ей станешь не нужен, и продать ее за полную стоимость? Ты что, совсем уже ничего не соображаешь?

В трубке послышалось тяжелое дыхание. Потом его голос, уже срываясь на шепот:

— Лена, ты не понимаешь… У нее… У нее есть на меня компромат. Старые долги, какие-то истории… Она говорит, что если я не буду слушаться, она все раскроет. И про тебя… Она говорит, что у нее есть справки, что ты лечилась у психиатра, что ты неадекватная, и в суде тебе не поверят. Не доводи до этого, пожалуйста! Возьми деньги и уезжай! Начни новую жизнь!

В его словах была такая неподдельная, животная паника, что на секунду мне стало его жаль. Но только на секунду. Потом я вспомнила его пустые глаза, когда он говорил «убирайся», и холод вернулся.

— Передай своей матери, что единственное, о чем мы будем разговаривать — это о полном и безоговорочном возврате мне моей квартиры. И что если у нее есть какие-то «справки», пусть готовит их для суда. А еще передай, что я нашла Игоря. И он очень хочет с ней поговорить. В суде.

Я положила трубку. Руки дрожали, но не от страха. От ярости. Они почувствовали угрозу. Они испугались. И это было лучшим подтверждением того, что мы на правильном пути.

Война вступала в новую фазу. Из обороны я переходила в наступление. И у меня за спиной теперь был не только юрист и верная подруга, но и тень из прошлого, человек с такой же раной, затянутой коркой горького опыта. Мы были разными — я, еще пытающаяся бороться, и он, уже почти сломленный. Но нас объединяло одно: мы узнали врага в лицо. И теперь мы шли на него вместе.

Звонок от Дмитрия оставил во рту вкус гари и металла. Он не просто предлагал сделку — он демонстрировал, насколько глубоко его мать контролирует ситуацию. «Компромат», «справки из психушки» — это были не пустые угрозы. Галина Петровна готовилась к войне по всем фронтам. Но теперь и я была готова.

Следующая неделя прошла в напряженной подготовке под руководством Маркова. Мы с Машей превратили ее квартиру в штаб: на стенах висели схемы и таймлайны, стол был завален папками с документами. Марков приходил к нам каждый вечер, отрабатывая с нами позицию, как режиссер перед премьерой.

— Главное — спокойствие и факты, — повторял он, закуривая очередную электронную сигарету. — Вам, Алена, не нужно играть в несчастную жертву. Вы — потерпевшая, но уверенная в своей правоте. Отвечайте на вопросы судьи четко, без лишних эмоций. На провокации со стороны ответчика не поддавайтесь. Все эмоции оставьте для финального слова.

Он разложил перед нами структуру заседания.

— Первым делом — обсуждение ходатайств. Они наверняка подадут ходатайство о приобщении каких-нибудь «справок» о вашем психическом здоровье. Мы немедленно заявляем возражения и требуем проведения судебной экспертизы, если они настаивают. Это надолго затянет процесс, им это невыгодно. Скорее всего, они отзовут ходатайство.

— А если нет? — спросила я, чувствуя, как холодеют ладони.

— Тогда мы идем на экспертизу. У вас на руках нет никаких диагнозов, вы не состоите на учете. Это будет чистая формальность, но выиграем время и покажем суду их грязные методы.

Марков перевернул страницу своего блокнота.

— Далее — рассмотрение дела по существу. Мы представляем наши доказательства: ваши объяснения, показания свидетелей — соседки и Игоря, документы, подтверждающие ваше проживание и финансовые вложения. Их адвокат будет пытаться все это опровергнуть, говоря о добровольности сделки и вашей «неблагодарности». Ключевым моментом будут показания Игоря. Они должны прозвучать как удар тарана.

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Вы предупредили его, что возможны провокации? Что Галина Петровна может попытаться его оскорбить, вывести из себя?

— Говорила. Он сказал, что его уже ничем не проймешь.

— Хорошо. После исследования доказательств — прения сторон. Там буду работать я. Ваша задача — слушать и не показывать слабину. И, наконец, последнее слово. Я напишу вам тезисы, но сказать должны вы. От сердца. Без заученного текста.

Вечером накануне суда я не могла уснуть. На раскладном диване, глядя в потолок, я прокручивала в голове все возможные сценарии. Что, если судья окажется ее «связью»? Что, если Игорь в последний момент испугается и не придет? Что, если Дмитрий встанет и скажет что-то, что перевернет все с ног на голову?

Ранним утром Маша разбудила меня чашкой крепкого кофе.

— В бой, командир. Одевайся. Сегодня ты должна выглядеть так, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения в твоей адекватности и силе.

Я надела темно-синий деловой костюм, который мы с Машей купили пару дней назад, и туфли на низком каблуке. Собрала волосы в тугой пучок. В зеркале смотрела на меня незнакомая женщина — подтянутая, собранная, с жестким блеском в глазах. Страх никуда не делся, но он был загнан глубоко внутрь и превратился в холодную, сосредоточенную энергию.

Здание районного суда представляло собой унылую бетонную коробку с выцветшими табличками. В холле пахло пылью, дешевым освежителем воздуха и страхом. У дверей нашего зала №307 уже собрались люди. Я увидела Дмитрия первым. Он стоял, засунув руки в карманы дорогого пальца, и смотрел в пол. Рядом с ним — Галина Петровна. Она была воплощением респектабельной скорби: темное элегантное платье, жемчужная нитка, аккуратная прическа. Ее лицо было бледным, губы плотно сжаты. Рядом с ней — немолодой дорого одетый мужчина с портфелем, их адвокат. И еще один человек, которого я не сразу узнала — седая женщина с острым, недобрым лицом. Нотариус Игнатьева.

Мое сердце упало. Они привели ее. Как тяжелую артиллерию.

Маша крепко сжала мою руку. — Ничего. У нас тоже есть козыри.

Из лифта вышел Игорь. Он был в том же, что и на встрече, но выглядел еще более мрачным и сосредоточенным. Он кивнул мне и отошел в сторону, избегая смотреть в сторону матери и брата. Галина Петровна, заметив его, побледнела еще больше. На ее идеально выведенных губах задрожала едва заметная судорога.

Ровно в десять судебный пристав открыла двери. Мы вошли. Небольшой зал, потертый синий ковер, стол судьи на возвышении, места для сторон. Воздух был спертым и торжественным.

— Встать! Суд идет!

В зал вошла судья — женщина лет сорока пяти с усталым, невыразительным лицом. Она быстро уселась, пробежалась глазами по присутствующим и начала.

— Слушается гражданское дело по иску Алексеевой Алены Викторовны к Алексееву Дмитрию Сергеевичу о признании договора дарения недействительным. Разрешите заявленные ходатайства.

Адвокат ответчика немедленно встал.

— Ваша честь, мы ходатайствуем о приобщении к материалам дела медицинских документов, касающихся психического здоровья истицы. Они могут иметь значение для оценки ее способности понимать значение своих действий в момент подписания оспариваемого договора.

Судья, не глядя, взяла со стола наше заранее поданное письменное возражение.

— У сторон имеются возражения. Адвокат истицы?

Марков поднялся. Его голос прозвучал спокойно и весомо.

— Ваша честь, мы категорически возражаем. Представленные ответчиком документы, если они вообще существуют, не имеют отношения к делу. В момент совершения сделки истица не состояла и не состоит на учете у врача-психиатра, что легко проверить. Данное ходатайство — очевидная попытка оказать давление на истицу и дискредитировать ее в глазах суда. Если ответчик настаивает на оценке психического состояния моей доверительницы, мы просим назначить судебную комплексную психолого-психиатрическую экспертизу. Что, безусловно, потребует значительного времени.

Судья посмотрела на адвоката ответчика.

— Вы настаиваете на приобщении с перспективой назначения экспертизы?

Адвокат немного замешкался. Он бросил быстрый взгляд на Галину Петровну. Та едва заметно качнула головой — нет.

— В связи с… позицией противоположной стороны, мы отзываем ходатайство.

Первый раунд был за нами. Я увидела, как сжались кулаки у Дмитрия.

Далее судья перешла к рассмотрению дела. Марков изложил нашу позицию: обман, введение в заблуждение, мнимость сделки, систематический характер действий ответчицы, наглядно подтверждаемый историей со старшим сыном.

Потом дала объяснения я. Говорила, глядя судье в глаза, четко, по делу. Чувствовала на себе тяжелый, ненавидящий взгляд свекрови. Игнорировала.

Затем начался допрос свидетелей. Первой вызвали нашу соседку, Людмилу Степановну. Она, нервно теребя кончик платка, подтвердила, что я всегда платила за квартиру, делала ремонт, жила как хозяйка. И что после моего выселения Галина Петровна вела себя как полновластная владелица, грубо указывая соседям.

Адвокат ответчика попытался ее загнать в угол.

— Свидетельница, а вы лично видели, как истица подписывала договор? Слышали, как ее обманывали?

— Нет, не видела и не слышала, я же не в их квартире живу! — вспылила Людмила Степановна. — Но я видела, как эту девочку выгоняли с чемоданом! И как эта самая Галина Петровна потом всем нам тут указывать начала! Хозяйка, понимаешь!

Судья остановила перепалку. Показания были зафиксированы.

Потом вызвали Игоря. Когда пристав произнесла его имя, в зале повисла звенящая тишина. Он прошел к свидетельскому месту, тяжело ступая. Принес присягу.

— Расскажите, что вам известно по обстоятельствам данного дела и о взаимоотношениях сторон, — попросила судья.

Игорь начал говорить. Тихо, монотонно, как будто читал скучный отчет. Он рассказал историю своего отца. О завещании, составленном за месяц до смерти под давлением Галины Петровны. О нотариусе Игнатьевой, которая бывала у них дома. О своем выселении и клевете. Он не смотрел на мать. Смотрел куда-то в пространство над головой судьи.

— Вы можете подтвердить свои слова какими-либо доказательствами? — спросил Марков.

— Могу. У меня есть дневник отца с соответствующей записью. И фотография, где запечатлены моя мачеха и нотариус Игнатьева в нашем доме. Копии приложены.

Адвокат ответчика вскочил.

— Ваша честь! Свидетель является лицом, явно заинтересованным в исходе дела! Он много лет ведет судебные тяжбы с моей доверительницей и пытается использовать данный процесс в своих целях! Его показания предвзяты и не заслуживают доверия!

Игорь медленно повернул голову в сторону адвоката. В его глазах впервые вспыхнул живой огонь — глубокой, стальной ненависти.

— Да, я заинтересован, — его голос прозвучал громко и четко, нарушая тишину зала. — Я заинтересован в том, чтобы эта женщина перестала разрушать жизни людей. Сначала она отняла отца у меня. Теперь она с помощью того же нотариуса отнимает дом у этой женщины. А кто следующий? — он наконец посмотрел прямо на Дмитрия. Брат не выдержал его взгляда и опустил глаза. — Ты следующий, Дима. Когда ты выполнишь свою роль, она найдет способ избавиться и от тебя. Ты для нее просто инструмент.

— Протестую! — закричал адвокат. — Свидетель позволяет себе оскорбительные высказывания!

Галина Петровна сидела не двигаясь, как изваяние. Только два ярких пятна румянца горели на ее щеках.

Судья ударила молотком.

— Свидетелю надлежит давать показания по существу заданных вопросов, не допуская оценочных суждений. Продолжайте.

— Все, я закончил, — глухо сказал Игорь. — Я сказал то, зачем пришел.

Его слова повисли в зале тяжелым, неопровержимым обвинением. Даже бесстрастное лицо судьи выразило легкое напряжение.

Следующей вызывали Галину Петровну. Она поднялась с видом невинно оклеветанной страдалицы.

— Ваша честь, все это — чудовищная ложь, — начала она, и в ее голосе задрожали слезы. — Я всегда относилась к Алене как к родной дочери. А Игорь… Он просто мстит мне за то, что я не позволила ему разбазарить наследство его отца. Он хочет опозорить меня. А эта сделка… Да, я была свидетелем. Потому что я хотела, чтобы в семье был мир! Чтобы у Димы было надежное жилье! Алена сама все понимала и согласилась! Она теперь просто передумала, потому что мы с сыном хотели, чтобы у них появился ребенок, а она отказывалась! Она эгоистка!

Она разрыдалась, изящно прикладывая к глазам платочек. Это была мастерская игра. Но судья смотрела на нее без выражения.

— Ответчица, вы подтверждаете, что являлись свидетелем при заключении договора, будучи матерью одаряемого и свекровью дарителя?

— Да, но…

— У вас есть вопросы к ответчице? — судья обратилась к Маркову.

— Есть. Гражданка Алексеева, вы утверждаете, что истица все понимала. Объясняли ли вы ей лично содержание договора дарения, пункт за пунктом?

— Нет, конечно, это же технический вопрос! Этим занимался нотариус!

— То есть вы, будучи заинтересованным лицом, подписались как свидетель, даже не удостоверившись, что даритель понимает суть сделки?

— Я… я доверяла нотариусу! — Галина Петровна начала терять самообладание.

— Спасибо, вопросов больше нет.

Последней вызвали нотариуса Игнатьеву. Она говорила сухим, казенным языком, как на нашей встрече.

— Мною была проверена дееспособность сторон, добровольность волеизъявления. Никаких признаков давления или непонимания со стороны истицы я не усмотрела. Все процедуры соблюдены.

Марков задал ей лишь один вопрос.

— Нотариус Игнатьева, известно ли вам, что в качестве свидетеля при удостоверении данной сделки выступила мать одаряемого и свекровь дарителя, то есть лицо, безусловно, заинтересованное?

Игнатьева на секунду смутилась.

— Это… не является прямым нарушением. Свидетель требуется лишь для удостоверения факта подписания.

— Но разве это не создает конфликт интересов и не ставит под сомнение объективность свидетельских показаний? Особенно с учетом того, что вы ранее уже удостоверяли завещание в пользу этой же гражданки, которое впоследствии оспаривалось ее пасынком?

— Я действовала в рамках закона! — отрезала нотариус, и в ее голосе впервые прозвучали нотки раздражения. — Каждая сделка рассматривается отдельно!

После исследования доказательств начались прения. Адвокат ответчика говорил о святости права собственности, о недопустимости пересмотра нотариально удостоверенных сделок по надуманным предлогам, о «семейной ссоре, возведенной в ранг судебного процесса».

Марков говорил последним. Он был краток, но каждая его фраза била точно в цель. Он не говорил об обмане. Он говорил о мнимости. О сделке-призраке, где не было настоящего желания дарить, а было лишь желание отнять. Он складывал факты, как кирпичи: выселение сразу после регистрации, полное финансовое участие истицы, заинтересованный свидетель, и, наконец, — история с Игорем, как яркий пример отработанной схемы поведения ответчицы. Он просил суд посмотреть не на одну сделку, а на систему. И вынести решение, которое остановит эту систему.

— Ваша честь, перед вами не просто спор о квартире. Перед вами выбор: защитить формальную букву закона, за которой стоит подлое мошенничество, или восстановить реальную справедливость и пресечь деятельность, разоряющую семьи.

Судья объявила перерыв для принятия решения. Этот час стал самым долгим в моей жизни. Мы с Машей и Марковым сидели на жесткой скамье в коридоре. Игорь курил у выхода. С противоположной стороны сидели они. Галина Петровна что-то яростно и тихо шептала своему адвокату. Дмитрий сидел, уткнувшись лицом в ладони.

Наконец, нас пригласили обратно. Судья вошла с папкой в руках. Ее лицо ничего не выражало.

— Встать! Оглашается решение по гражданскому делу.

Я замерла, перестав дышать.

— Исковые требования Алексеевой А.В. удовлетворить, — четко и громко прозвучали первые слова. У меня подкосились ноги. Маша схватила меня под локоть.

— Признать договор дарения квартиры… мнимым, недействительным (ничтожным) на основании статьи 170 Гражданского кодекса Российской Федерации. Обязать Росреестр аннулировать запись о праве собственности Алексеева Д.С. и восстановить запись о праве собственности Алексеевой А.В.

Далее судья зачитывала мотивировочную часть, но я уже почти не слышала. Сквозь звон в ушах доносились лишь обрывки: «…фактическое выселение истицы свидетельствует об отсутствии намерения одарить…», «…свидетельские показания Алексеева И.С. подтверждают системность противоправных действий ответчицы…», «…нотариус Игнатьева Л.В. проявила недопустимую небрежность, приняв в качестве свидетеля заинтересованное лицо…».

Я видела, как Галина Петровна резко встала, ее лицо исказила гримаса бешенства. Она что-то крикнула, но пристав немедленно подошла к ней. Дмитрий сидел, словно громом пораженный, уставившись в пустоту. Их адвокат судорожно листал бумаги.

Когда судья закончила и удалилась, в зале на секунду воцарилась тишина. А потом Марков обернулся ко мне и устало улыбнулся.

— Поздравляю. Первый серьезный бой выигран.

Ко мне подошел Игорь. На его лице не было радости. Только глубокая, беспросветная усталость.

— Ну вот, — сказал он хрипло. — Сказал. Теперь она знает, что не все так безнадежно. Больше я здесь не нужен.

— Игорь, спасибо, — я хотела сказать больше, но слова застряли в горле.

— Не благодарите. Я сделал это не для вас. Я сделал это для него, — он кивнул в сторону уходящего Дмитрия. — И для себя. Чтобы хоть раз посмотреть ей в глаза и не отвести своего. Всего доброго.

Он развернулся и вышел из зала, не оглядываясь. Его фигура в проеме двери казалась одинокой и невероятно сильной.

Я вышла из здания суда на холодный осенний воздух. Решение было у меня в руках — несколько листов, самый важный документ в моей жизни. Но радости не было. Было опустошение после битвы и тревожное понимание: это еще не конец. Это решение нужно было исполнить. А Галина Петровна не из тех, кто сдается без боя.

Мой телефон завибрировал. СМС от неизвестного номера. Всего две строчки: «Поздравляю с пирровой победой. Ключей у тебя все равно нет. И не будет.»

СМС висела на экране, как ядовитая капля. «Пиррова победа». Она была права. У меня в руках были несколько листов бумаги с гербовой печатью, которые юридически возвращали мне мою квартиру. Но между этими листами и реальной дверью с моим замком высилась новая, не менее крепкая стена — стена неисполнения.

Марков, когда мы на следующий день собрались у него в кабинете, не разделял моего мрачного настроения, но и не скрывал реалий.

— Решение суда вступит в законную силу через месяц, если ответчик не подаст апелляцию, — сказал он, разложив перед собой документы. — Они подадут. Обязательно. Это даст им еще два-три месяца. Но шансов у них почти нет. Основания для отмены решения отсутствуют. После этого мы получаем исполнительный лист и идем к судебным приставам.

— А пока они подали апелляцию, они могут что-то сделать с квартирой? Продать? Сдать? — спросила Маша, сидевшая рядом со мной.

— Нет. С момента вынесения решения суда первой инстанции и до вступления его в силу существует обеспечительная мера — запрет на регистрационные действия. Продать или подарить они ее уже не смогут. Но жить там — пожалуйста. И выселить их до окончания исполнительного производства мы тоже не сможем. Это долгий путь.

Он посмотрел на меня.

— Вы психологически готовы к тому, что они могут устроить в квартире? К сожалению, закон защищает их право на проживание до окончательного выселения приставами. А это может занять полгода, а то и больше.

— Что они могут сделать? — спросила я, уже догадываясь о ответе.

— Вынести или испортить вещи, которые вы не забрали. Сменить замки (хотя это будет уже нарушением, но факт придется доказывать). Устроить антисанитарию. Вам нужно быть готовой ко всему. И начинать думать о работе с приставами уже сейчас.

Апелляцию они подали в последний день срока. Как и предсказывал Марков, это была формальная отписка, полная эмоциональных всплесков о «нарушении прав материнства» и «предвзятости». Рассмотрение в областном суде прошло быстро и скучно. Их адвокат не смог привести ни одного весомого юридического довода. Через два месяца апелляционное определение пришло: решение районного суда оставить без изменения.

Теперь у меня на руках был исполнительный лист. Официальный документ для принудительного исполнения. Казалось, еще один шаг.

Но шаг этот привел меня в отдел судебных приставов, который стал для меня символом новой, изматывающей рутины. Огромная, заляпанная грязными разводами очередь в коридоре, запах дешевой колбасы и пота, вечный гул голосов. Я отстояла четыре часа, чтобы попасть в кабинет к приставу-исполнителю Ольге Сергеевне Мельниковой.

Она оказалась женщиной лет тридцати пяти с усталым, абсолютно бесстрастным лицом. Выслушала мой краткий пересказ, взяла исполнительный лист и пачку документов.

— Исполнительное производство возбудим, — монотонно сказала она. — Срок для добровольного исполнения — пять дней. Отправляем должнику постановление. Потом вызовем его на прием. Потом, если не освободит, будем выселять в принудительном порядке. С участием Росгвардии. Сроки? — она пожала плечами. — Месяц, два. Может, больше. У нас нагрузка. И жильцов выселять — это самая сложная процедура. Они часто сопротивляются. Иногда приходится выламывать двери.

— А можно как-то ускорить? — робко спросила я.

— Нет. Процедура есть процедура. Ждите звонка.

Я вышла от нее с чувством полной беспомощности. Я выиграла суд у сильного и коварного врага, но теперь мне предстояло бороться с безликой, неповоротливой государственной машиной, для которой я была всего лишь еще одной строчкой в отчетности.

Через неделю позвонил Дмитрий. Его голос был другим — сломленным, опустошенным.

— Алена. Получил бумагу от приставов. Мама… Она говорит, что никуда не уйдет. Что умрет здесь, но не уйдет. Она… она начала выкидывать твои вещи. То, что осталось на балконе. Старые книги, какие-то коробки.

Во мне что-то ёкнуло. На балконе лежали бабушкины вещи: ее вышивки, старый фарфоровый сервиз, фотографии в деревянных рамках. Нечто бесценное и абсолютно бесполезное для Галины Петровны.

— Дмитрий, останови ее! Это же память!

— Я не могу! — в его голосе послышались слезы. — Ты не понимаешь, какая она сейчас! Она как бешеная! Кричит на меня сутками, что это я во всем виноват, что не настоял на тебе, что юриста плохого нанял… Она грозится, что расскажет всем, что я… что я гомосексуалист, если я посмею перечить! У нее везде связи! Она уничтожит меня!

Мне стало его жаль. И страшно. Не за него. За те крохи моего прошлого, которые еще оставались там.

— Сними на телефон, — холодно сказала я. — Сними, как она выкидывает мои вещи. Это будет доказательством порчи имущества. Может, это ускорит выселение.

Он молчал.

— Дима, ты должен выбрать. Или ты на ее стороне до конца, и тогда я буду бороться и против тебя тоже. Или ты понимаешь, что она тебя использует, и сделаешь хоть что-то, чтобы остановить этот кошмар. Хоть что-то правильное.

Он резко бросил трубку.

Но, видимо, мое предложение с видео сработало. Через два дня на мой телефон от неизвестного номера пришло короткое видео. На нем была видна наша знакомая балконная дверь, и Галина Петровна, лицо которой было искажено злобой, швыряла с балкона третьего этажа в грязный снег подъезда какие-то темные предметы. Картонную коробку, из которой высыпались книги. Было снято изнутри комнаты, дрожащей рукой. Дмитрий все же снял. Это был его тихий, трусливый, но все же бунт.

Я немедленно отнесла видео приставу Мельниковой. Та посмотрела на экран без эмоций.

— Это не ускорит выселение. Но будет дополнительным основанием для взыскания с нее ущерба. Приобщим к материалам.

Еще две недели ушли впустую. Очередные походы к приставу, где мне отвечали одно и то же: «Ждите, сроки не вышли». Галина Петровна, чувствуя слабину системы, перешла в новое наступление. Ко мне на телефон стали приходить сообщения с новых номеров: то с угрозами, то с жалостливыми попытками договориться. «Аленка, давай все забудем. Я оставлю тебе часть вещей. Ты же не хочешь, чтобы твои родители из-за тебя остались без крова? У них же дача в залоге». «Сучка, я тебя сгною. У меня есть твои интимные фото, разошлю всем твоим новым сослуживцам». Я показывала все Маркову. Он советовал не отвечать и собирать материал для возможного заявления о клевете и угрозах.

Я чувствовала, что схожу с ума от этого бесконечного давления. Работать я устроилась в небольшую фирму, но мысли были постоянно там, в той квартире, с теми людьми. Я просыпалась по ночам от кошмаров, в которых не могла открыть собственную дверь.

Именно в этот момент, в самый темный час, позвонил Игорь. Я не слышала его два месяца.

— Алена. Я слышал, у вас застопорилось с приставами.

— Да, — ответила я, удивленная его звонком. — Все тянется. Они не уходят.

— Я могу помочь. Но способ… не совсем законный. Точнее, на грани.

Я насторожилась.

— Что ты имеешь в виду?

— У меня есть знакомый. Он работает в сфере, близкой к ЖКХ. Он может организовать «внеплановый ремонт стояка» в вашей квартире. На несколько дней. Без предупреждения. Со вскрытием полов и отключением воды. Жить там станет невозможно. Особенно для такой брезгливой и любящей комфорт особы, как моя мачеха.

Я остолбенела. Это был грязный прием. Очень грязный.

— Игорь, я… я не могу на такое пойти. Это же…

— Вредительство? Да. Но отвечать будет управляющая компания, которой заплатят за молчание. А она, поверь мне, сто раз так делала. Только более изощренно. Это не для того, чтобы навредить. Это чтобы создать ей невыносимые условия. Чтобы ускорить ее добровольный уход. Иногда, чтобы выгнать крысу из норы, нужно затопить нору.

Я молчала, борясь с собой. Это было за гранью моих принципов. Но с другой стороны… разве то, что она сделала, было в рамках закона и морали? Она выкидывала бабушкины фотографии в снег!

— Подумай, — сказал Игорь, не дожидаясь моего ответа. — Мой знакомый готов. Быстро и чисто. Никто не пострадает, кроме ее комфорта. Дай знать. — Он положил трубку.

Я не спала всю ночь. Маша, видя мое состояние, спросила, в чем дело. Я рассказала. Она долго молчала.

— Это плохой путь, Лен. Ты опустишься до ее уровня. И потом тебе будет тяжело с этим жить. Ты выиграла в суде по закону. Доведи это до конца по закону, каким бы медленным он ни был.

— А если закон беззубый? Если он позволяет ей месяцами сидеть в моем доме и травить мне жизнь?

— Тогда это проблема системы. Но ты не становись частью этой проблемы.

Утром я позвонила Игорю и отказалась. Он не стал уговаривать, просто сказал: «Как знаешь. Держись». И снова пропал.

Но, видимо, сама Вселенная, устав от бездействия приставов, решила вмешаться. Через три дня позвонила пристав Мельникова. В ее голосе впервые прозвучала не скука, а легкое раздражение.

— Алексеева? Ваши должники. Они подали жалобу на меня. Говорят, я нарушаю их права, слишком тороплю с выселением. Назначают проверку. Теперь все сроки автоматически сдвигаются.

Это был гениальный ход Галины Петровны. Атаковать пристава, чтобы заморозить процесс. Я в отчаянии позвонила Маркову.

— Стандартная тактика, — вздохнул он. — Но опасная для нее самой. Если пристав докажет, что жалоба необоснованна и подана с целью затягивания, это может, наоборот, ускорить процесс. Нужно действовать. Писать встречные жалобы. В прокуратуру, в ФССП. О бездействии. О том, что должники уничтожают имущество. Создавать им административное давление.

И мы начали эту бумажную войну. Марков составил грамотные, жесткие жалобы. Мы отправили их во все инстанции. Это сработало. Через неделю пристав Мельникова вызвала меня снова. Ее лицо было еще более уставшим.

— Ну, поздравляю, вы раскачали лодку. Начальство требует ускориться. Завтра в десять утра я выезжаю по адресу для проведения обследования и предупреждения о принудительном выселении. Будьте там.

Это был прорыв. На следующее утро я и Марков стояли у своего — своего! — подъезда в ожидании пристава. Рядом с нами маячили два рослых сотрудника Росгвардии в касках, с бесстрастными лицами. Мельникова подъехала на служебной машине ровно в десять.

Мы поднялись на третий этаж. Мельникова позвонила. Долго. Дверь открыл Дмитрий. Он выглядел ужасно: осунувшийся, небритый, в мятом халате. Увидев меня, приставов и росгвардейцев, он попятился.

— Кто там? — раздался из глубины квартиры резкий голос Галины Петровны. Она появилась в прихожей. Увидев нашу компанию, она не растерялась. Ее лицо тут же приняло выражение глубокой обиды и беспомощности.

— Ольга Сергеевна? Что это значит? Мы же подали жалобу! На вас идет проверка! Вы не имеете права нас тревожить!

— Имею, — холодно отрезала Мельникова. — На основании исполнительного документа провожу обследование жилого помещения, а также официально предупреждаю вас, что в случае неисполнения требований о добровольном освобождении в течение пяти дней, будет применено принудительное выселение с участием органов внутренних дел. Прошу предоставить доступ для осмотра.

— Никуда я вас не пущу! Это мой дом! — взвизгнула Галина Петровна, пытаясь заблокировать дверь.

— Гражданка, не препятствуйте исполнению служебных обязанностей, — ровным тоном сказал один из росгвардейцев, делая шаг вперед. — В противном случае вам будет инкриминировано неповиновение законному требованию.

Дмитрий молча отошел в сторону, давая дорогу. Галина Петровна, видя бесполезность сопротивления, с театральным всхлипом отпрянула, прижав руки к сердцу.

Мы вошли. От вида квартиры у меня перехватило дыхание. Это была не моя квартира. Мебель была переставлена, мои шторы сняты, на стенах висели безвкусные репродукции в позолоченных рамах. Везде стояли вазочки, статуэтки, салфеточки — весь тот душевный хлам, который обожала Галина Петровна. Пахло ее духами и лекарствами.

Пристав, не обращая внимания на интерьер, методично прошлась по комнатам, делая пометки в акте. Я смотрела на балкон. Дверь была закрыта. Что они сделали с бабушкиными вещами?

— Осмотр завершен, — сказала Мельникова, закончив писать. — Повторяю устное предупреждение: у вас есть пять дней на то, чтобы освободить жилое помещение и передать ключи законной собственнице. В противном случае выселение будет принудительным. Все понятно?

— Вы не имеете права! — закричала Галина Петровна, слезы градом потекли по ее щекам. — Я старая, больная женщина! У меня давление! Вы выбросите меня на улицу! Убейте лучше здесь!

— Проживание после выселения — ваша проблема, а не службы судебных приставов, — без тени сочувствия сказала Мельникова. — Вы можете обратиться в соцслужбы для предоставления временного жилья. Акт об осмотре и предупреждении составлен. Распишитесь.

Галина Петровна с ненавистью посмотрела на меня, потом на пристава, и с силой швырнула ручку на пол. Росгвардеец молча поднял ее и протянул снова. Она, дрожа от ярости, что-то нацарапала в документе.

Мы вышли в подъезд. Когда дверь закрылась, я услышала за ней оглушительный вопль ярости, а потом звук бьющейся посуды.

— Ну что, — сказал Марков, когда мы вышли на улицу. — Финишная прямая. Теперь или они уйдут сами в эти пять дней, или через неделю мы зайдем сюда с новым визитом и вынесем их вещи. Так или иначе, скоро все закончится.

Я кивнула, но радости не было. Я смотрела на окно своей квартиры. Скоро я смогу войти туда. Но войду я в чужое гнездо, пропитанное ненавистью и чужими запахами. И мне предстояло долго и мучительно возвращать себе не только стены, но и ощущение дома. Если я вообще смогу.

Пять дней прошли в звенящей тишине. От них не было ни звонков, ни сообщений. На шестой день утром пристав Мельникова подтвердила: добровольно они не освободили помещение. Завтра в восемь утра — принудительное выселение.

Последняя ночь перед возвращением домой была самой бессонной. Я думала не о победе. Я думала о том, какое лицо будет у Дмитрия, когда его будут выводить под руки росгвардейцы. Думала о том, как буду смотреть в глаза Галине Петровне. И о том, что найду на балконе. И о том, смогу ли я когда-нибудь снова уснуть в этих стенах спокойно.

Битва за квартиру подходила к концу. Но война внутри меня только начиналась.

Глава 8. «Приговор. Но не конец»

Ровно в восемь утра я стояла у своего подъезда. Небо было низким, свинцово-серым, обещая снег. В воздухе висела колючая морозная сырость, пронизывающая до костей. Рядом со мной, кутая нос в шарф, молчала Маша. Она пришла, потому что я не могла идти одна. Марков был здесь же, деловито проверяя документы в кожаном портфеле. Он был единственным, кто выглядел спокойно, почти буднично.

Ровно в восемь ноль пять к подъезду подъехали две машины. Из первой вышла пристав Мельникова в своей стандартной темной куртке, с папкой под мышкой. Из второй — те же двое росгвардейцев, что были на осмотре, и еще двое. Их лица были бесстрастны, профессиональны. Они не смотрели на меня. Они смотрели на подъезд, оценивая задачу.

— Все готовы? — спросила Мельникова, бросая на меня короткий взгляд. Я кивнула, не в силах вымолвить слово. — Тогда поехали. Помните, вы имеете право присутствовать при описи и выносе имущества, но не имеете права вмешиваться. Все вопросы — через меня.

Мы поднялись по лестнице. На площадках приоткрывались двери, мелькали испуганные или любопытные лица соседей. Тетя Валя, та самая, что отказалась помогать, прикрыла дверь, оставив лишь щелку для глаза.

У моей — моей! — двери Мельникова твердо постучала.

— Служба судебных приставов. Откройте для принудительного исполнения судебного решения.

Из-за двери не было ни звука. Абсолютная тишина.

— Повторяю: откройте дверь. В противном случае дверь будет вскрыта принудительно.

Тишина.

Мельникова вздохнула и кивнула одному из росгвардейцев. Тот достал увесистый лом и монтировку. Звук металла, скользящего в щель между дверью и косяком, пронзил тишину подъезда леденящим скрежетом. Потом последовал глухой удар, еще один — и дверь с треском отскочила внутрь.

Мы вошли.

Картина, открывшаяся нам, была сюрреалистичной. Галина Петровна сидела в центре гостиной на самом красивом своем кресле, том самом, что она привезла сюда. Она была одета в темное пальто и шляпку, как для визита. Руки ее лежали на сумочке, сложенные на коленях. Лицо было бледным, но абсолютно спокойным, почти торжественным. Она смотрела прямо перед собой, не видя нас.

Дмитрия не было видно.

— Гражданка Алексеева, — сухо начала Мельникова, — на основании исполнительного листа производим принудительное освобождение данного жилого помещения. Ваши вещи будут описаны и вынесены на улицу для дальнейшего самостоятельного перемещения вами. Прошу не препятствовать.

Галина Петровна медленно подняла на нее глаза. В них не было ни ярости, ни слез. Только ледяное, бездонное презрение.

— Делайте свое грязное дело, — тихо произнесла она. — История вас рассудит. И все вы еще ответите.

Она встала, поправила шляпку и, не глядя ни на кого, гордо направилась к выходу. Она прошла мимо меня так близко, что я почувствовала запах ее духов — тот самый, что всегда ассоциировался у меня с тошнотой и страхом. Она не обернулась. Ее шаги отдались в подъезде и затихли.

И тут из спальни вышел Дмитрий. Он нес два огромных, туго набитых чемодана. Увидев меня и всю эту компанию, он замер, и чемоданы с глухим стуком упали на пол. Он выглядел постаревшим на десять лет. Тени под глазами, небритые щеки, безучастный, потухший взгляд.

— Я… я почти все собрал, — хрипло сказал он Мельниковой. — Осталось только это и… несколько коробок на кухне.

— Приступаем к описи, — сказала Мельникова и дала знак одному из помощников.

Началась процедурная волокита. Два пристава-исполнителя начали методично, с каменными лицами, описывать вещи Галины Петровны: мебель, посуду, ковры, ту самую коллекцию безделушек. Каждый предмет фиксировался, ему присваивался номер. Росгвардейцы по указанию приставов начали выносить описанное на улицу, аккуратно складывая у стены подъезда. Было жутко наблюдать, как из твоего дома, как из гниющего тела, выносят чужие внутренности.

Я не смотрела на это. Я пошла на балкон. Дверь была заперта на ключ, которого у меня не было. Один из росгвардейцев по моей просьбе высадил стекло. Холодный воздух ворвался в квартиру.

Балкон был пуст. Совершенно пуст. Ни коробок, ни книг, ни старых рам. Только слой пыли да несколько засохших мух на подоконнике. Они все выкинули. Каждую память. Каждый след моей бабушки, моей прежней жизни. Я стояла, сжимая холодные перила, и смотрела в грязный двор, где, наверное, еще лежали в сугробах осколки того фарфора и порванные страницы тех книг. Слез не было. Была пустота.

Когда я вернулась в комнату, вынос уже заканчивался. Квартира оголилась, обнажив уродливые следы чужого присутствия: пятна на обоях от другой мебели, дыры в полу от гвоздей, липкие круги на столах от бесчисленных вазочек. Запах ее духов еще витал в воздухе, смешиваясь с запахом пыли и чужих тел.

Дмитрий стоял у двери, наблюдая, как выносят последний диван. Его вещи — два чемодана и три коробки — уже стояли на площадке.

— Алена, — тихо окликнул он меня.

Я обернулась. Марков и Маша тактично отошли к окну, делая вид, что изучают вид.

— Мне… мне нужно отдать тебе ключи, — он вытащил из кармана связку. — От двери, от почтового ящика. Все.

Он протянул их. Я взяла. Металл был теплым от его руки.

— Спасибо, — автоматически сказала я.

Он болезненно сморщился, как от удара.

— Не благодари. Ради бога, не благодари. — Он помолчал, глядя в пол. — Я знаю, что ты ненавидишь меня. И ты права.

— Я не ненавижу тебя, Дима, — сказала я, и к своему удивлению, поняла, что это правда. Ненависть требует сил, а у меня их не осталось. Была лишь усталость и бесконечная жалость к тому дураку, каким он был, и к той пустоте, в которую он превратился. — Мне тебя жаль.

Он кивнул, проглотив комок в горле.

— Мне тоже себя жаль. Но это уже ничего не изменит. Она… она уехала к какой-то дальней родственнице. Говорит, будет готовить новый иск. О признании меня недееспособным на момент получения дара или что-то вроде. Она не остановится.

— Я знаю, — сказала я. — Пусть пробует.

— Алена… прости. Я не знаю, за что. Просто… прости, если сможешь.

Я посмотрела на него — на этого сломленного, испуганного человека, который когда-то был моим мужем, моей семьей, моим будущим.

— Я не могу тебя простить, Дима. Не сейчас. Может быть, никогда. Но я перестала тебя бояться. И перестала о тебе думать. Иди.

Он еще секунду постоял, словно надеясь на что-то — на вспышку гнева, на слезы, на что угодно, что могло бы вернуть хоть каплю прежнего чувства. Но во мне была лишь тишина. Он вздохнул, поднял свои чемоданы и пошел вниз по лестнице. Его шаги были тяжелыми, неуверенными. Я не смотрела ему вслед.

Пристав Мельникова подошла ко мне с документами.

— Акт об исполнении готов. Жилое помещение освобождено. Ключи у вас. С юридической точки зрения дело закрыто. Поздравляю.

Она произнесла это без тени поздравления в голосе, просто констатируя факт. Пожала мне руку сухим, холодным пожатием и ушла со своей командой. В квартире остались я, Маша и Марков.

Наступила тишина. Не та враждебная тишина, что была при них, а огромная, гулкая, пустая тишина брошенного места.

— Ну вот, — сказала Маша, обнимая меня за плечи. — Ты дома.