В приморском городке, где чайки кричат так звонко, будто спорят с ветром, а утренний воздух пахнет йодом и теплым хлебом из булочной на набережной, дети придумали странных существ. Они не были из тех, что рождаются в тине или выпрыгивают из пены волн. Их собирали из старых фонариков, детских конструкторов, болтов, гладких ракушек и пластинок от солнечных садовых ламп. Когда первая из них ожила, Лика присела прямо на мокрый настил пирса и тихо сказала: «Смотри, какой рыбродик…» И имя прилипло.
Рыбродики были небольшие — размером с ладонь. У каждого из них были чешуйки из блёклых CD-дисков, глаза-диоды, что мигали сменой приливов, и тонкие усики-датчики, которыми они трогали воду, как коты трогают воздух перед прыжком. Их хвосты состояли из гибких пластин, склёпанных детскими руками, поэтому они могли сгибаться и порхать в воде, словно листья водорослей. Днём они копошились у причалов, собирая в свои крошечные «жабры» всё, что людям не полагалось терять: прозрачные нитки пакетов, давно забытые крышечки, ржавые крючки, обломки сетей. Ночью их диоды становились мягко-зелёными, и с набережной казалось, будто на мелководье расцвёл невиданный водяной сад.
— Они же живые, — шептал мальчик Самат, прислушиваясь, как под пальцами рыбродика жужжит мини-мотор. — Живые механизмы.
— Не «они», а «он», — возражала Варя, которая не любила, когда ко всем одинаково. — У него характер.
И правда, у каждого был свой нрав. Один, синеглазый, любил гоняться за солнечными зайчиками на воде и частенько выскакивал слишком близко к бакланам, чем доводил до икоты всех наблюдающих. Другой, медный, мог зависнуть на одном месте и долго слушать дно — стук волн, шуршание песка, скрип щепок от старых лодок. Третий тянулся к людям: если протянешь палец к поверхности, он всплывал и касался, будто здоровается.
Сначала взрослые смеялись. Дед Тимофей, рыбак с руками, в которых застрял запах соли, щурился и хмыкал:
— Рыбу это напугает, вот увидите.
Но недели проходили, вода у пирса становилась чище, а по утрам в заводях снова шевелились мальки, и с сетей перестали вытаскивать целлофановые ленты, словно дурные флаги. И дед Тимофей пришёл к Лике и Варе, присел рядом, потрогал одного рыбродика кончиком пальца.
— Ловко придумали. Умный у вас невод.
Дети улыбались, а булочник Армен стал печь булочки в форме блестящих рыбок и выставлять их на окно — «Рыбродики». Городок смеялся и ел их по дороге в порт, кивком приветствуя настоящих, солнечных, шумящих.
Однажды ночью над городом поднялся ветер, как будто кто-то огромный дунул из-за края мира. Небо опрокинулось на море, а море — на набережную. Дождь сшибал голос чайки, и даже лампы на пирсе стеснялись светить. В тот день грузовик с бочками масла перевернулся на мосту, выше по течению. Об этом узнали утром — тёмная плёнка, тонкая, как леденец, но злая, растягивалась по воде, цепляясь за камыши, за сваи, за всё, что могло удержать её.
— Рыбу задушит, — сказал дед Тимофей, и голос у него стал тяжёлым.
Дети уже стояли у воды с коробками, в которых лежали рыбродики, подлатанные после ночных бурь. У каждого на бок были пристёгнуты крошечные губки — Варя сшила их из старых полотенец и набила волокнами, которыми мама изолировала трубы. Лика привязала к усикам маленькие нити из волосков водной ряски — так рыбродики лучше чувствовали, где тянется плёнка. Самат таскал деревянные рейки и бечёвку, чтобы сбить примитивные направляющие для течения — ему помогал булочник, который неожиданно оказался искусным в узлах.
— Мы не сможем остановить всё, — сказала тихо Варя.
— И не надо всё, — ответил дед Тимофей, — надо заставить реку сделать половину работы за нас.
Они выбрали две излучины — одну у заснувшей лодочной станции, другую у моста. Там поставили самодельные бумы из связанного камыша и старых пластиковых бутылок, и натянули вдоль них бечёвки, чтобы течением тянуло плёнку к ловушкам. Рыбродики пошли впереди — зелёно-синие огоньки, как россыпь светляков, но в воде. Они работали цепочками: первый чуть касался плёнки губкой, второй подходил с другого края, третий держал середину. Они не могли впитать много, но могли направлять, толкать, выписывать маленькие спирали, которые вода раздувала в большие. И это было важно: направить.
Ночью город проснулся. Кто приносил старые одеяла и мыло — мыть камни и настилы. Кто ставил чайники. Кто приходил просто постоять на ветру и держать верёвку, чтобы бум не сорвался. Булочник раздавал горячий хлеб, и ладони пахли тмином, а река — чем-то темным, горьким, но уже не таким безнадёжным. Рёбра мостов гудели от напора, и все молчали, слушая, как жужжат крошечные моторы.
К рассвету плёнку прижало к камышам за излучиной. Там дед Тимофей с двумя парнями из порта развели рамку из палок и старого тюля, сняли почти всё — в промасленных тряпках, в ведрах, в мешках. Рыбродики сели на отмели — их глазки погасли, батарейки выдохлись, хвосты дрожали от переработанного напряжения. Лика подняла своего, того, что любил солнечные зайчики; он был тяжёлый и пах чем-то чужим, аптечным, но моргнул ей один раз, устало.
Потом у воды стояло солнце — большое, капельное, и городок выглядел так, будто вымыт и высушен. На пирсе сушились губки, в воздухе висел густой запах мыла и водорослей, дед Тимофей хмуро улыбался, а булочник Армен привёз на тачке ящик пирогов.
— Вам, ребята, и вашим… — он помолчал, — вашим рыбродикам.
Они сидели на настиле, ели пироги и смотрели, как на свету снова оживают диоды. Рыбродики плавали медленно, как после болезни, но уже изо всех сил гонялись за солнечными зайчиками. И городок стал жить иначе. На лавочке у пристани повесили табличку: «Кормить уток хлебом — значит кормить плёнку». Рядом лежали сеточки для мусора. В школах детям показывали, как устроен хвост рыбродика, почему камыши — важнее, чем кажется, и как течения несут не только лодки, но и решения.
В конце лета устроили праздник. На берегу поставили маленькие фонари в виде рыбок, по воде пустили плоты из коры, на которых стояли глиняные домики. Под фонарями лежали рыбродики — чистые, блестящие, с новыми хвостами. Дети рассказывали истории о том, как ночью они видели, как рыбы собираются у бумов, как будто понимают, куда нельзя. Варя показала Лике схему нового усовершенствования — добавить в «жабры» тонкую сеточку из холста, пропитанного апельсиновым маслом: дед сказал, так лучше тянет нефтяную гадость.
— А вдруг они когда-нибудь уплывут? — спросил Самат. — Настоящие рыбы ведь уплывают.
— Пусть будет, как им захочется, — ответила Варя. — Значит, мы научимся ещё чему-то.
Осенью, когда дни стали острыми, как свежие ножи, один из рыбродиков и правда исчез. Он не вернулся к зарядной панели и не всплыл у пирса к ладони. Его искали, но не нашли — и только через неделю дед Тимофей принёс его, уставшего, обросшего узкими ленточками водорослей.
— Нашёл у дальнего плёса. Видно, храбрец хотел разогнать плёнку, которая не для него, — сказал он и погладил маленькую металлическую чешую. — Характер, говоришь?
И все засмеялись — не громко, чтобы не испугать утреннее отражение. Затем Варька принесла новую панель, Лика — ещё одну горсть блестящих чешуек, Самат — шестерёнки из разбитого будильника, и рыбродик снова стал собой: маленькой, упорной искрой в воде.
С тех пор город жил с ними, как живут с вёдрами, лестницами, рюкзаками — с вещами, которые делают тебя сильнее. Рыбы перестали бояться пирса, а люди — воды. И каждый раз, когда ветер приносил в город крик чайки, у набережной что-то мигало в ответ — будто море улыбалось крошечным, железным ртом. И если поставить ладонь к воде, можно было почувствовать лёгкий толчок — привет от тех, чьё имя родилось на пирсе и стало частью города: рыбродики.
