Тишина в квартире сына была плотной, ватной, какой-то медицинской. Вера Андреевна, привыкшая к тому, что дом — это живой организм, где поскрипывает паркет, тикают часы с маятником, а за окном шумит старый тополь, здесь чувствовала себя космонавтом, забывшим надеть шлем.
Её чемодан стоял в прихожей чужеродным объектом. Слишком пухлый, слишком потертый, обклеенный старыми багажными бирками — свидетель прошлой, активной жизни. А вокруг простиралось царство бежевого и серого. Ни одной лишней детали. Ни статуэтки, ни брошенного журнала, ни даже магнита на холодильнике. Поверхности сияли такой чистотой, что Вере Андреевне захотелось спрятать руки за спину, словно школьнице с чернильными пятнами на пальцах.
— Мам, ну ты чего застыла-то? — Павел, её сын, вышел из гостиной, поправляя очки. Он выглядел уставшим. Под глазами залегли тени, рубашка помята. — Проходи. Алиса сейчас кормит, скоро выйдет.
Вера кивнула и сделала шаг вперед. Тапочки, которые она привезла с собой (мягкие, с помпонами, подарок коллеги), беззвучно ступили на идеальный керамогранит.
Она приехала не в гости. Она приехала «спасать ситуацию». Павел позвонил неделю назад, голос у него дрожал: «Мам, мы не справляемся. У Алисы послеродовая... ну, в общем, ей сложно одной. А мне в командировку надо. Поживешь пару месяцев? С Ванечкой поможешь?»
Конечно, она сорвалась. Оставила свою работу в архиве (хотя могла еще работать и работать), полила цветы, раздала ключи соседкам. Внука она видела только на фото в мессенджере. Три месяца. Алиса всё откладывала визит: «Карантин», «Колики», «Мы еще режим не выстроили».
Дверь спальни бесшумно отворилась. Вышла Алиса.
Вера Андреевна не видела невестку почти год. За это время та, казалось, стала еще тоньше, еще прозрачнее. Светлые волосы стянуты в тугой, болезненный пучок, ни одной выбившейся пряди. На ней был серый домашний костюм, больше похожий на униформу.
— Здравствуйте, Вера Андреевна, — голос Алисы был ровным, без эмоций. Она не улыбнулась, не подошла обняться. Она держала дистанцию ровно в полтора метра — социальную, безопасную. — Спасибо, что приехали. Только у нас есть правила. Я пришлю вам файл в Телеграм, там всё расписано.
— Правила? — Вера попыталась улыбнуться, чтобы растопить этот лед. — Алисочка, я же не чужая. Я просто помочь...
— Помощь должна быть системной, — отрезала Алиса. — Ваня спит с 14:00 до 16:30. В это время в квартире должна быть абсолютная тишина. Никакого телевизора, никаких звонков по телефону. Ходить только в мягкой обуви. Воду в туалете не смывать, если он спит чутко. Я включила «белый шум» в детской, но он не заглушает резкие звуки.
Она говорила это, глядя не в глаза свекрови, а куда-то в район её плеча, словно сканировала невидимую пыль на одежде Веры.
— И еще, Вера Андреевна. Никакой самодеятельности. Никаких «бабушкиных методов». Мы растим Ивана по методике доказательной педагогики. Соску не давать — портит прикус. На руках не качать — формирует привычку. Если он плачет — это нормально, он учится саморегуляции. Заходить в комнату без моей команды нельзя.
Вера растерянно посмотрела на сына. Павел виновато отвернулся, делая вид, что ищет что-то в телефоне.
— Хорошо, хорошо, Алис — тихо сказала Вера. — Я все поняла. Пришлешь файл.
Так началась её жизнь в «операционной»...
Дни потекли серым клейким киселем. Вера Андреевна, женщина с высшим образованием, эрудированная, объездившая полстраны с экспедициями в молодости, превратилась в бесшумную тень.
Её функцией была бытовая логистика. Загрузить посудомойку. Разгрузить посудомойку. Протереть пыль (влажной салфеткой из микрофибры, строго определенной марки). Заказать продукты через приложение.
К внуку её почти не подпускали.
Алиса обращалась с ребенком как с хрустальной вазой, наполненной нитроглицерином. Любое движение было выверено. Смена подгузника напоминала медицинскую процедуру: четкие движения, стерильные пеленки, никаких «сю-сю-сю», никаких поцелуев в пухлые пяточки.
— Алис, — как-то не выдержала Вера, наблюдая, как невестка купает малыша в специальной ванночке с термометром, строго следя, чтобы температура не отклонилась ни на градус. — А почему ты с ним не разговариваешь?
— Я разговариваю, — Алиса даже не повернула головы. — Я комментирую свои действия. «Сейчас мы моем ногу. Сейчас мы вытираемся». Это формирует пассивный словарный запас.
— Да нет же... Я про интонацию. Про ласку. Ему же страшно в этой воде, ему нужна мама, а не диктор новостей. Спой ему.
Руки Алисы замерли. На секунду Вере показалось, что плечи невестки дрогнули. Но потом она выпрямилась, достала малыша из воды и завернула в полотенце.
— Эмоциональная раскачка перед сном вредна. Это возбуждает нервную систему. Кортизол повышается. Вера Андреевна, вы вынесли мусор? Там контейнер переполнен.
Это было невыносимо...
Вера видела, что ребенок растет в вакууме. Он был сытым, чистым, здоровым, но каким-то... серьезным. Он редко улыбался. А когда плакал, Алиса не бежала к нему, а смотрела на таймер: «Еще три минуты. Он должен успокоиться сам».
И Вера, сидя в своей комнате, сжимала кулаки, слушая детский плач, который рвал её сердце, но не мешала «доказательной педагогики» матери.
Прорыв случился через две недели.
Павел уехал в командировку. Алиса с утра была сама не своя — у неё болела голова, она была бледнее обычного, раздражалась на каждый звук.
Днем, когда Ваня должен был спать, он вдруг раскапризничался. «Белый шум» шипел из динамиков, но ребенок плакал — жалобно, с надрывом.
Вера сидела на кухне, боясь пошевелиться. Прошло десять минут. Пятнадцать. Плач перешел в истерику.
— Алиса! — не выдержала она, подойдя к двери детской. — Алиса, он захлебывается! Подойди к нему!
Тишина. Только детский крик.
Вера толкнула дверь.
Детская была пуста. Точнее, там был ребенок, орущий в кроватке. Алисы не было.
Вера метнулась по квартире. Ванная была заперта. Оттуда доносился странный звук — не то стон, не то ритмичный стук...
— Алиса?
— Не входите! — крик из-за двери был таким диким, животным, что Вера отшатнулась. — Не смейте входить! Уйдите! Оставьте меня!
Вера поняла: что-то случилось. Она вернулась в детскую. К черту правила. К черту кортизол.
Она подхватила внука на руки. Он был горячим, мокрым от слез.
— Тише, маленький, тише, Ванечка, — зашептала она, прижимая его к груди, чувствуя, как колотится крохотное сердечко. — Баба здесь. Баба тебя никому не отдаст. Все, мой хороший, все...
Она начала качать его. Не по методике, а как подсказывала древняя женская память. Она запела — тихо, низким голосом, ту самую песню, которую пела Пашке почти сорок лет назад:
«Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек...»
Ребенок затих, всхлипнул и уткнулся носом ей в шею, вдыхая запах её одежды — не стерильной, а пахнущей чем-то уютным, живым.
Дверь ванной открылась через двадцать минут.
Алиса стояла на пороге. Мокрые волосы, красные пятна на лице, руки трясутся. Она увидела Веру, сидящую в кресле с уснувшим ребенком на руках.
Глаза Алисы расширились. В них плеснулся настоящий ужас.
— Положи, — прошептала она. — Положи его сейчас же! Ты его сломаешь!
— Кого я сломаю, Алиса? — Вера подняла на неё взгляд. Впервые она смотрела не как гостья, а как хозяйка ситуации. — Он спать хотел. Он тепла хотел. Ты что творишь с собой и с ним?
Алиса сползла по стене на пол. И вдруг — без предупреждения, без всхлипа — разрыдалась. Это был не плач обиженной девочки, это был прорыв плотины.
Вера аккуратно, стараясь не разбудить внука, переложила его в кроватку. Подошла к невестке. Села рядом на холодный пол.
— Не трогайте меня, — прошипела Алиса, сжимаясь в комок. — Я заразная. Я ненормальная. Я не умею...
— Что ты не умеешь?
— Любить я не умею! — выкрикнула Алиса в колени. — Я всё делаю правильно, по книгам, по таблицам! Почему мне так плохо? Почему я хочу, чтобы он замолчал? Я чудовище, да? Скажите это! Вы же видите, что я бракованная!
Вера Андреевна молчала. Она смотрела на эту женщину-менеджера, женщину-робота, которая сейчас рассыпалась на куски, и вдруг увидела в ней не врага, а испуганного ребенка.
— Расскажи, — просто сказала Вера. — Не про Ваню. Про себя расскажи. Что с тобой? Чего ты боишься? Где твоя мама, Алиса? Ты никогда о ней не говоришь.
Алиса замерла. Подняла голову. Тушь размазалась, делая её похожей на печального клоуна.
— Моя мама... — она судорожно вздохнула. — Моя мама была лучшей матерью в мире. Так все говорили. Она меня так любила, Вера Андреевна... Так любила, что я до восемнадцати лет спала с ней в одной кровати...
Вера пошла на кухню, заварила чай. Крепкий, сладкий, с лимоном — такой, какой Алиса запрещала («сахар — это белая с-м-е-р-т-ь»). Принесла две чашки прямо на пол в коридоре.
Алиса взяла чашку обеими руками, стуча зубами о край.
— Она меня боготворила, — голос Алисы был глухим, монотонным. — Я была смыслом её жизни. «Алисочка, не бегай — упадешь». «Алисочка, не дружи с этой девочкой, она научит тебя плохому». «Надень шапку, ты слабенькая, ты у-м-р-е-ш-ь от менингита».
Она сделала глоток.
— Она проверяла мои карманы до двадцати лет. Она читала мои дневники. Она приходила в школу и устраивала скандалы учителям, если мне ставили четверку. Она называла это «заботой». А я... я задыхалась. Понимаете? Физически. Мне казалось, что меня обмотали ватой и я в ней тону.
Алиса посмотрела на Веру сухими, воспаленными глазами.
— Знаете, почему я такая... системная? Почему у меня режим, таблицы, правила? Потому что хаос — это она. Её любовь была хаосом. Липким, сладким болотом. Я поклялась себе: когда у меня будет ребенок, я никогда, слышите, никогда не буду к нему прилипать. У него будет свое пространство. Своя кровать. Свой воздух. Я не буду его душить поцелуями. Я буду... функциональной. Безопасной.
Вера слушала и чувствовала, как шевелятся волосы на затылке. Она представляла маленькую Алису, запертую в клетке из материнской гиперопеки. Девочку, которой не давали права на шаг, на ошибку, на секрет.
Теперь понятно, откуда эта стерильность. Это не просто чистота. Это защита. Алиса выстроила вокруг себя и сына стеклянную стену, чтобы не стать своей матерью. Она боялась, что если обнимет сына слишком крепко — то задушит его, как душили её саму.
— И вот я смотрю на него, — продолжала Алиса, кивнув в сторону детской, — и мне хочется его схватить, прижать, зацеловать до дыр. И тут же включается сирена в голове: «Стой! Не надо! Ты делаешь из него инвалида! Отпусти! Дистанция!». И я отхожу. И включаю таймер. А внутри всё горит.
Вера Андреевна вздохнула. Она осторожно, по миллиметру, протянула руку и накрыла ледяные пальцы невестки. Алиса дернулась, но руку не отдернула.
— Ох и досталось же тебе, милая, — мягко сказала Вера. — Горе ты мое луковое. Ты же с водой ребенка выплеснула.
— Что? — не поняла Алиса.
— Ты боишься стать своей матерью, это понятно. Но ты, убегая от одной крайности, влетела в другую. Твоя мать душила любовью, а ты замораживаешь равнодушием. Для ребенка это одно и то же, Алис. Ему одиноко. Что в душной комнате, что в морозильной камере — результат один. Жить невозможно.
Вера встала, кряхтя (колени всё-таки давали о себе знать).
— Знаешь что. Вставай. У нас есть час, пока Ваня спит.
— Зачем?
— Будем нарушать правила. Я видела у тебя в шкафу, на самой верхней полке, коробку. Там плед. Старый, вязаный, рыжий такой. И кружка с дурацким котом.
Алиса покраснела:
— Это... это с институтских времен. Я хотела выбросить, это пылесборники.
— Доставай, — скомандовала Вера. — И тащи сюда.
В тот вечер квартира впервые за долгое время перестала напоминать операционную.
Вера Андреевна учила Алису не педагогике. Она учила её... хулиганить.
— Смотри, — говорила она, разворачивая рыжий плед на диване. — Это не пылесборник. Это гнездо. Сюда можно залезть с ногами.
— Но это неправильно...Не культурно, с ногами...
— Плевать. Залезай.
Они сидели на диване, завернувшись в колючий, пахнущий антресолью плед. Ваня проснулся, и Вера принесла его в гостиную.
— Держи, — она передала внука матери. — Не по инструкции. Просто прижми. Кожа к коже. Чувствуешь?
Алиса держала сына, напряженная, как струна.
— Он пахнет, — прошептала она. — Молоком. И чем-то сладким.
— Вот. Нюхай. Это твой сын, а не проект. Он не сломается от твоей любви, если ты будешь любить его, а не свои страхи.
— А если я... если я снова начну контролировать? Если я стану как она? — в глазах Алисы стоял страх.
— Не станешь, — твердо сказала Вера. — Потому что у тебя есть я. Я буду твоим предохранителем. Как только увижу, что ты начинаешь перегибать палку — я тебе свистну. Или тапком кину. Договорились?
Алиса впервые за месяц улыбнулась. Криво, неуверенно, но улыбнулась.
— Тапком не надо. Это травматично.
— Тогда просто скажу: «Алиса, выключай маму-монстра, включай маму-человека»...
Прошло три месяца...
Павел, вернувшись с работы, замер в прихожей.
Что-то изменилось.
В квартире пахло не озоном и дезинфектором, а... печеньем? Ванилью?
На идеально чистом зеркале в коридоре красовался отпечаток маленькой ладошки. Жирный, отчетливый след чьей-то жизни.
Павел втянул голову в плечи, ожидая скандала. Алиса ненавидела пятна на зеркалах.
Он прошел в гостиную.
На полу, на пушистом ковре (откуда здесь ковер?), сидела его мать, Вера Андреевна, и строила башню из деревянных кубиков. Рядом ползал Иван, пыхтя и слюнявя жирафа.
А на диване, поджав ноги и укрывшись рыжим пледом, спала Алиса. Книга выпала из её рук. На лице было блаженное, расслабленное выражение, которого Павел не видел с момента их свадьбы.
Мать приложила палец к губам: «Тс-с!».
Павел на цыпочках подошел, поцеловал мать в макушку.
— Спит? — шепотом спросил он. — А режим? Сейчас же время развивающих карточек.
— К черту карточки, — так же шепотом ответила Вера Андреевна, подмигивая внуку. — У нас сегодня день анархии. Мама устала. Мама учится отдыхать. А мы с Ванькой учимся строить. Да, Иван?
Малыш радостно гугукнул и одним ударом разрушил башню. Кубики с грохотом рассыпались по полу.
Алиса на диване пошевелилась, открыла один глаз. Павел сжался.
— Громко, — сонно пробормотала она. — Ванюша, ты — Годзилла.
И закрыла глаза снова, улыбаясь...
Вера Андреевна посмотрела на них — на сына, на невестку, которая наконец-то позволила себе быть несовершенной, на внука, который рос в любви, а не в лаборатории.
Она знала, что завтра снова будут таблицы, споры о прививках и полезной еде. Алиса не изменится в одночасье, да и не надо. Её дисциплина тоже полезна, если без фанатизма.
Но теперь в этом стеклянном доме появилась форточка. И через неё наконец-то начал поступать свежий воздух.
— Ну что, Годзилла, — сказала Вера Андреевна внуку, протягивая кубик. — Давай строить заново. Только фундамент покрепче сделаем. На этот раз — настоящий...