Замок герцога де Невера был огромным, угрюмым особняком, вросшим в холмы Бургундии. Его толстые стены впитали за три века сырость, скуку и запах старой, недоверчивой аристократии. Здесь не было блеска Лувра, но была надёжность векового камня.
Именно в этот камень, как клинок в ножны, въехал Генрих де Гиз. Его встречали с должным почтением: выстроенная стража, трубы, раскрытые ворота. Но сам герцог де Невер встретил его не в парадном зале, а в своей «охотничей горнице» — комнате, увешанной головами кабанов, лосей и одним чучелом медведя, которое смотрело стеклянными глазами с тоской, достойной философа.
Невер был человеком под шестьдесят, крепким, как дуб, с седыми усами и умным, усталым взглядом человека, который слишком многое видел. Он угощал Гиза крепким бургундским, но его приветствие было сдержанным.
— Герцог, ваш приезд — большая честь. Но и большая загадка. Париж, говорят, неспокоен. Не безопаснее ли было оставаться там, при дворе?
— Иногда, монсеньор, — отхлебнул вина Гиз, — чтобы понять, где опаснее, нужно отъехать на расстояние. Париж… Париж болен. И король не врач, он… часть болезни.
Невер промолчал, давая гостю говорить.
— Вы видели его двор, — продолжал Гиз, и в его голосе зазвучали знакомые ноты пламенной убеждённости. — Миньоны, шуты, бесконечные балы, пока страна истекает кровью. Он боится принять сторону. Боится оскорбить еретиков! Но Бог не терпит половинчатости. Нужна твёрдая рука. И чистый меч.
— Чей меч, герцог? — тихо спросил Невер. — Ваш?
— Меч Католической Франции! — Гиз встал, его фигура казалась ещё огромнее в низкой комнате. — Я не рвусь к трону. Но если король не может выполнить свой долг перед Богом, долг каждого истинного дворянина — выполнить его за него. И я приехал к вам, монсеньер, не только как к союзнику, но как к отцу. Ваша дочь, мадемуазель Мария… — он сделал паузу, ища слова, — она ангел чистоты и благочестия. Её рука стала бы для меня счастьем. Она стала бы знаком. Знаком союза между старыми доблестными родами, которые ещё помнят, что такое честь и вера.
Невер смотрел на огонь в камине. Его лицо было непроницаемо.
— Моя дочь… молода. А мир, в который вы зовёте, герцог, — стар и жесток. Вы говорите о войне.
— Я говорю о долге! — страстно воскликнул Гиз. — И я предлагаю вам место у руля новой, сильной, единой Франции. Ваш голос в Совете будет решающим. Ваши земли — неприкосновенны. Ваша дочь — первой дамой королевства после королевы.
Это была блестящая игра. Гиз предлагал то, чего король никогда не дал бы старому, колеблющемуся вельможе: власть, гарантии, статус. Он видел, как в глазах Невера мелькает искушение.
🪷🪷🪷
В Лувре за игрой в шахматы следили двое. Генрих III делал ход за ходом, механически, почти не глядя на доску. Его мысли были далеко, в бургундском замке.
— Он уже там, — сказал король, передвигая ладью. — Он предлагает ему золотые горы и мою голову на блюде.
— Естественно, — кивнул Шико, разглядывая положение своих фигур. — Но у нас, государь, есть преимущество.
— Какое? У нас нет двадцатитысячной армии фанатиков в Париже.
— Зато у нас есть правда. Ну, почти правда. И письмо, которое сейчас, если карлик не провалил дело, держит в руках герцог де Невер. Письмо, где «доброжелатель» подробно описывает, как Гиз в приватной беседе называл его старым скрягой, которого нужно «объездить, как норовистую лошадь, с помощью сладкой морковки — его дочери». И как после свадьбы он планирует отправить тестя в его поместья «на покой», забрав и войска, и влияние. Прелестно написано, я сам прослезился.
Король не улыбнулся.
— А если он не поверит анонимному доносу?
— Он поверит не доносу, государь. Он поверит деталям. В письме упомянута та самая фраза про «старого барана», которую Гиз действительно сказал про него в присутствии карлика. Трибуле был свидетелем. Маленькая, но убийственно точная деталь. Она, как игла, проколет самую толстую кожу недоверия.
🪷🪷🪷
Поздно вечером герцог де Невер сидел в том же кресле. В руках у него было письмо. Оно попало к нему странным образом: карлик Трибуле, подавая ночной кубок вина, «случайно» уронил его к его ногам. Бумага была грубой, почерк — нарочито изменённым, но стиль — ядовито-изысканным, словно писал придворный, изображающий простолюдина.
Невер перечитал его уже в третий раз. Каждое слово ложилось на подготовленную почву его собственных подозрений. Гиз был слишком молод, слишком горяч, слишком амбициозен. И фраза про «старого барана»... Он её слышал. От своего же шута, который подслушал её в кулуарах дома де Гиз месяц назад. Тогда он не придал значения болтовне карлика. Теперь эта фраза сверкала в тексте, как отравленная булавка.
Он поднял глаза на портрет дочери над камином. Мария, с её доверчивыми глазами. Разменная монета. Защита его земель и титулов для Гиза была лишь предлогом. Настоящая цель — поглотить их, сделать частью своей лотарингской машины. А его, Невера, отправить в архив истории.
В этот момент дверь тихо открылась. В проёме стояла Мария де Клев. Она была бледна, но не от страха, а от решимости. В руках она сжимала сложенный листок.
— Отец, — тихо сказала она. — Я должна вам кое-что показать.
— Что ещё, дитя моё?
— Письмо. От короля.
Невер вздрогнул. Он взял листок. Конверт был королевским, с печатью Генриха III. Почерк — утончённый, знакомый. Король писал коротко и без прикрас.
«Монсеньер, Вы знаете моё уважение к Вам и Вашему дому. Я пишу не как король, а как человек, видевший однажды чистую радость. Вы стоите на пороге выбора. Один путь ведёт в огонь гражданской войны, где Ваша дочь станет заложницей чужих амбиций. Другой — к миру и процветанию Вашего дома под сенью короны, которую я дал Богу обет защищать. Выберите мудро. Франция смотрит на Вас. Ваш Генрих».
Ни угроз, ни посулов. Только намёк на ту самую прогулку в Тюильри, которую Неверу уже описали. И напоминание: король — законный, помазанный на царство. Гиз — лишь мятежный герцог.
Невер положил оба письма рядом. Анонимный донос и королевское послание. Шёпот и голос. Ложь (или горькая правда) и… долг.
— Что он за человек, отец? Король? — спросила Мария.
— Сложный, — честно ответил Невер. — Слабый, где нужно быть сильным. И сильный, где все ждут слабости. Но он — король. И он предлагает тебе не быть разменной монетой в игре за трон. Он предлагает… невмешательство. Покой.
— А герцог де Гиз?
— Герцог де Гиз… — Невер взглянул на портрет. — Герцог де Гиз предлагает тебе стать знаменем. Знамена, дитя моё, реют высоко. Но в них чаще всего попадают стрелы.
🪷🪷🪷
На следующее утро Гиз ждал ответа в солнечной галерее. Он был уверен в себе. Его предложение было слишком выгодным, чтобы от него отказались.
Но когда вошёл герцог де Невер, его лицо было не решающим, а… сожалеющим.
— Герцог, — начал Невер без предисловий, — ваше предложение — великая честь для моего дома. Но моя дочь… она ещё очень молода. И её здоровье, как вам известно, шатко. Отдавать её в вихрь парижских страстей и политических бурь… я, как отец, не могу. Я должен отказать.
Тишина повисла тяжёлым, ледяным саваном. Гиз не верил своим ушам.
— Вы… отказываете? — его голос был тих и опасен. — Отказываете союзу с домом де Гиз?
— Отказываюсь от брака сейчас, — мягко, но неуклонно поправил Невер. — Возможно, через год, два, когда страсти улягутся, а здоровье Марии окрепнет… мы вернёмся к этому разговору.
Это была вежливая, но беспощадная пощёчина. Отсрочка в политике — это отказ. Гиз понял всё. Его просчитали. Обошли. Кто-то успел вложить в руку этого старого дуба отравленное семя сомнения.
Он не стал упрашивать. Он вскинул голову, и в его голубых глазах вспыхнул тот самый огонь, который заставлял трепетать врагов на поле боя.
— Я принимаю ваш ответ, монсеньер. Но знайте: Франция больна. И когда ей будет нужна хирургия, а не компрессы, она вспомнит о тех, у кого хватило духу взять в руки нож. До свидания.
Он развернулся и вышел, не попрощавшись. Его отъезд из замка был стремительным и мрачным. Он проиграл этот раунд. Проиграл тихо, наедине, без зрителей. Но в его сердце зрела холодная, кристальная решимость. Если ему закрыли путь через брак и союз, он пойдёт другим путём. Путём силы. Путём страха. Путём, который ведёт прямо через Париж.
А в замке, глядя в окно на удаляющийся отряд, герцог де Невер тяжело вздохнул. Он только что сделал выбор. И он знал, что этим выбором он подписал себе и своему дому смертный приговор в глазах одного из самых опасных людей Франции. Он повернулся к дочери, которая молча стояла рядом.
— Дитя моё, ты должна уехать. Сегодня же. В наш монастырь в Нормандии. Подальше от всего этого.
— А вы, отец?
— Я? — Невер горько усмехнулся. — Я останусь. Чтобы встретить бурю, которую только что накликал. И надеяться, что король, ради которого я это сделал, окажется сильнее, чем кажется.
В Лувре, получив шифрованную депешу от своего агента в замке, Шико вломился в кабинет короля с криком:
— Ура! Старый дуб устоял! Гиз уезжает ни с чем!
Генрих III не разделил его восторга. Он смотрел на карту, на ту самую точку — замок Невера.
— Он уезжает не ни с чем, Шико. Он уезжает с яростью. И ярость эта теперь будет искать выхода. Не в дипломатии. Не в сватовстве. В чём-то более прямом. Готовься. Скоро в Париже грянет гром. И нам нужно быть готовыми не просто его услышать, но и ответить.