Часть 1
В 1939 году советская разведгруппа под командованием чекиста Блюмкина отправляется в Тибет — туда, где по слухам скрывается «Объект Ноль», древний артефакт, за которым охотятся нацистские оккультные службы. Вместе с ними — молодой радист Павел Морозов, не подозревающий, что его ждёт не просто секретная операция, а столкновение с чем-то, выходящим за пределы человеческого понимания. Спустя десятилетия, став последним выжившим свидетелем трагедии, он решает рассказать правду — историю о Вратах, мёртвом городе и механизме, питающемся жизнью. Но эта правда не умирает вместе с ним… Она становится началом новой войны.
Меня зовут Григорий Семёнович Волков. Сегодня мне 89 лет. Той страны, что послала меня на смерть, давно нет на картах. Нет и тех людей, что отдавали приказы, и тех, кто требовал молчать под страхом расстрела. Остался только я. И память. Память, которая жжёт меня изнутри, как тот морозный, разреженный воздух на высоте пяти тысяч метров.
Я последний, кто знает правду об экспедиции товарища Рогова в Тибет в 1939 году. Правду о протоколе «Врата». В архивах вы найдёте лишь сухую отписку: «Группа специального назначения в составе двенадцати человек пропала без вести в ходе выполнения особо важного задания в районе хребта Кайлас. Предположительно, сошла лавина».
Лавина. Какое удобное, простое слово. Оно скрывает грохот куда страшнее, чем грохот падающих камней и льда. Оно скрывает молчание. Не то молчание, что царит в горах. Другое. Абсолютное. Молчание мёртвого города, который никогда не был живым.
Друзья, маленькая просьба. Я старый человек, и мне важно, чтобы эта история была услышана. Поддержите канал лайком и подпиской, чтобы правда, за которую погибли мои товарищи, не умерла вместе со мной. Благодарю. Мы начинаем.
Всё началось для меня в августе 39-го, в душном кабинете на Лубянке. Я тогда был безусым лейтенантом, старшим радистом отдела правительственной связи, гордился своей профессией, верил в мировую революцию и товарища Сталина. Меня вызвали к наркому внутренних дел, к самому Лаврентию Павловичу, что уже было событием из ряда вон. Но принимал меня не он, а человек с лицом, высеченным из камня, в форме без знаков различия. Он не представился.
— Товарищ Волков, — сказал он голосом, похожим на скрип гравия, — Родина доверяет вам задание особой важности. Вы приписаны к группе товарища Рогова. Цель — Тибет.
Я тогда чуть не поперхнулся. Тибет? Я специалист по коротковолновой связи, обученный работать в условиях радиоэлектронной борьбы на Европейском театре военных действий. Что мне делать в Тибете?
Каменное лицо, казалось, прочитало мои мысли.
— Ваша задача — обеспечение бесперебойной связи с Центром в любых условиях. Группа товарища Рогова уже на подходе к цели. Вы и ещё двое специалистов — усиление. Вылетите завтра на рассвете. Ваша легенда — вы члены гидрологической экспедиции. Вот ваши документы.
Он пододвинул мне паспорт на чужое имя.
— Всю необходимую информацию о цели операции вы получите на месте от товарища Рогова. Могу сказать лишь одно. Наши немецкие друзья из общества «Аненербе» считают, что именно там, в сердце Азии, находится ключ к власти над миром. Они называют это Шамбалой. Мы называем это Объект Ноль. И мы должны добраться до него первыми.
Он пододвинул мне бланк.
— Подпишитесь здесь.
Подписка о неразглашении. Сроком на 50 лет. И приписка мелким шрифтом о высшей мере наказания по статье 58 в случае…
Я подписал, не читая. В те времена мы все подписывали, не читая. Мой мир, состоявший из схем передатчиков, морзянки и вечерних лекций по марксизму-ленинизму, треснул и рассыпался.
Через два дня после изматывающего перелёта на «Дугласе», который трясло так, что пломбы из зубов выпадали, и долгого перехода на мулах с проводниками-шерпами, чьи лица были темнее старой кожи, я стоял на пронизывающем ветру высокогорном перевале и смотрел на наш лагерь. Две брезентовые палатки, вмерзшие в лёд, и дымок от буржуйки.
Меня встретил сам Иван Рогов. Легендарный чекист, авантюрист, человек, о котором шептались на Лубянке. Он был невысок, крепок, с горящими почти безумными глазами. Он не пожал мне руку. Он схватил меня за локоть и потащил в сторону, подальше от лагеря, к скальному выступу.
— Смотри туда, лейтенант! — прохрипел он, ткнув пальцем в сторону соседнего ущелья.
Я приставил к глазам бинокль и увидел их. Немецкий лагерь. Аккуратные палатки с нарисованными на них рунами. Метеостанция. Антенна. И ни души. Никакого движения, только флаг со свастикой лениво полоскался на ветру.
— Они здесь уже две недели, — сказал Рогов, не отрывая взгляда от ущелья. — Вели себя тихо. А три дня назад их радио замолчало. Мы отправили разведку. Вернулся только один. Седой и заикающийся. Рассказал… и умер от разрыва сердца.
Я почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, не имеющий ничего общего с горным ветром.
— Что он рассказал, товарищ командир? — спросил я шёпотом.
Рогов повернулся ко мне, и в его глазах я увидел такой мрак, такую бездну, что мне стало по-настоящему страшно.
— Он рассказал, что все немцы мертвы. Двенадцать человек. Все на своих местах. Кто-то сидит у радиостанции, кто-то лежит в спальном мешке. Ни единой раны, ни капли крови, никаких следов борьбы. Они просто высохли. Будто из них мгновенно, за одну секунду, выкачали всю воду. Как гербарий, лейтенант. Они превратились в гербарий.
Мы вошли в их лагерь на следующий день. Картина была именно такой, какой её описал Рогов. И даже хуже. Запах. В разреженном морозном воздухе стоял слабый, едва уловимый запах старой пыли и… озона. Как после сильной грозы.
Немцы сидели и лежали в естественных позах. Вот офицер СС, белокурый ариец с аристократическим лицом, застыл над картой. Его рука с карандашом так и не коснулась бумаги. Глаза его были широко открыты и смотрели на меня с невыразимым вселенским ужасом. Кожа на его лице была тонкой, как пергамент, и плотно обтягивала череп.
Я подошёл ближе и увидел, что из уголка его глаза скатилась слеза и замерзла на щеке маленькой янтарной каплей. Но это была не вода. Это была какая-то густая, смолистая субстанция. Наш врач, майор Фёдоров, попытался взять образец, но игла шприца сломалась о кожу, как о камень.
Мы осматривали палатки. Всё было на месте. Оружие, консервы, личные вещи. В одной палатке на столе лежала раскрытая книга Ницше. В другой — патефон с пластинкой Вагнера. Казалось, жизнь здесь остановилась внезапно — посреди такта, посреди слова.
Я как радист в первую очередь направился к их радиостанции. Мощный передатчик «Телефункен». И он был разбит. Но не снаружи. Толстая стальная панель корпуса была выгнута наружу, будто что-то взорвалось внутри. Но следов взрывчатки не было. Лампы были целы. Просто металл деформировался, как мягкая глина.
Я заглянул внутрь и увидел, что все провода, вся медная обмотка трансформаторов превратилась в серый, рассыпающийся порошок. Медь просто перестала быть медью.
Рогов стоял в центре лагеря и осматривался. Его лицо было непроницаемым.
— Они что-то нашли, — сказал он тихо. — Нашли и попытались сообщить, но им не дали.
Он кивнул на следы, ведущие из лагеря дальше, вглубь ущелья. Немецкие следы. Чёткие отпечатки горных ботинок на снегу. Они вели в одном направлении. И никто не возвращался обратно.
Мы пошли по этим следам. По мёртвой тропе, оставленной мертвецами, мы шли около двух часов. Ущелье сужалось, превращаясь в узкий каньон с отвесными стенами, уходящими в блеклое, безразличное небо. Тишина становилась всё глубже, неестественнее. Не было слышно даже ветра, который, казалось, боялся залетать в это проклятое место. Снег под ногами скрипел как-то иначе — глухо, словно мы шли по слою ваты.
Напряжение нарастало с каждым шагом. Бойцы, закалённые ветераны гражданской войны и боёв на Халхин-Голе, шли, нервно сжимая винтовки, их взгляды метались по скалам. Они ожидали засады, выстрела, чего угодно. Но только не этой давящей, всё поглощающей тишины.
Я шёл позади, таща на себе тяжёлый ранец с радиостанцией. Каждый шаг отдавался болью в натёртых плечах и гулом в голове от горной болезни. Я пытался найти рациональное объяснение смерти немцев. Неизвестный газ, вырвавшийся из расщелины? Но почему тогда мы живы? Инфразвук, вызывающий мгновенный коллапс всех систем организма? Возможно. Но откуда ему взяться здесь, вдали от любой техники?
Мой разум, привыкший к логике и физическим законам, отказывался принимать реальность. Он цеплялся за любые, даже самые фантастические гипотезы, лишь бы не признавать очевидного. Здесь произошло нечто, чему нет названия в наших учебниках.
Следы оборвались у подножия Дигантской скалы, которая перегораживала ущелье. Это была сплошная стена из чёрного, отполированного тысячелетиями ветра базальта. И в этой стене были они. Врата.
Я никогда, ни до, ни после, не видел ничего подобного. Это не было похоже на творение человеческих рук. Массивные, метров десять в высоту створки были сделаны из металла, не похожего ни на один известный мне сплав. Он был тёмно-серым, почти чёрным, и, казалось, поглощал свет. На его поверхности не было ни царапин, ни следов коррозии, хотя он, очевидно, простоял здесь века, если не тысячелетия.
Вся поверхность врат была покрыта сложнейшим узором из переплетающихся линий и символов, которые не принадлежали ни одной известной культуре. Это не были ни тибетские мантры, ни санскрит, ни китайские иероглифы. Это была геометрия безумия. Узоры, от долгого взгляда на которые начинала кружиться голова.
И врата были приоткрыты. Узкая щель, не больше полуметра шириной, из которой лился ровный, холодный, мертво-голубой свет. Он не пульсировал, не мерцал. Он просто был. И он не отбрасывал теней. От этого света исходил тот самый запах озона, который мы почувствовали в немецком лагере. Воздух вокруг щели вибрировал, как раскалённый над костром.
Рогов подошёл к вратам и провёл рукой по металлу.
— Тёплый, — сказал он удивлённо. — И это при минус двадцати.
Мы стояли в оцепенении, глядя на это чудо и одновременно чудовище. Страх смешивался с первобытным любопытством, с жаждой исследователя. Что там за этой гранью? Та самая Шамбала, страна мудрецов — или нечто иное?
— Они вошли туда, — сказал один из бойцов, указывая на снег перед вратами. Там валялись брошенные ледорубы, несколько рюкзаков.
Немцы дошли до цели — и не раздумывали.
Рогов принял решение мгновенно. Его глаза горели фанатичным огнём. Он видел перед собой не смертельную опасность, а величайшую тайну, ключ к могуществу, который он принесёт на блюдечке товарищу Сталину.
— Фёдоров, Громов, со мной, — приказал он. — Остальные — держать периметр. Волков, разворачивай станцию. Связь с центром каждые полчаса. Докладывать обстановку. Если через три часа мы не вернёмся, действуйте по инструкции «Литер-Б».
Инструкция «Литер-Б» была простой и жестокой: завалить вход в ущелье всей имеющейся взрывчаткой и уходить, никого не дожидаясь. Похоронить тайну вместе с теми, кто к ней прикоснулся.
Я смотрел, как Рогов и двое бойцов, пригнувшись, протискиваются в светящуюся щель. Их силуэты на мгновение стали угольно-чёрными на фоне голубого сияния, а потом исчезли. Свет поглотил их.
Я остался снаружи с остальной группой. Мы развернули лагерь в пятидесяти метрах от врат. Я установил антенну, заземлил станцию и начал настраивать частоту. Руки дрожали от холода и нервного напряжения. В наушниках — только ровный убаюкивающий шум эфира. Белый шум. Шум Вселенной.
Прошёл час, потом второй. Группа Рогова не выходила на связь. Тишина в эфире становилась оглушающей. Я вызывал их каждые пять минут:
— Сокол, я Алмаз! Приём! Сокол, я Алмаз! Как слышите? Приём!
Ответа не было.
Бойцы нервничали. Курили одну самокрутку за другой, молча глядя на голубую щель в скале. Солнце начало садиться за хребет, и тени стали длинными и зловещими. Холод усилился. Казалось, он исходит не от остывающего воздуха, а от самих врат. Это был какой-то метафизический холод, пробирающий до самых костей.
И вот когда я уже почти потерял надежду, в наушниках раздался треск. И сквозь помехи я услышал голос Рогова. Он был искажён, прерывался. Но это был он.
— Алмаз, я Сокол. Приём.
Его голос был полон благоговения.
— Гриша, ты не поверишь… Это… это город. Идеальный город. Всё из золота и… стекла или хрусталя. Небоскрёбы, уходящие в свод пещеры. Идеальные улицы. Ни пылинки. Воздух стерильный. Мы в центре. Здесь машина, гигантская. Я не знаю, как её описать. Она гудит. Вся Шамбала… Это не город для жизни, Гриша. Это… это огромный механизм. Завод.
Его голос прервался. Снова треск. А потом я услышал другой звук. Пронзительный, высокий визг, от которого заломило в ушах. И крик. Нечеловеческий, полный ужаса крик одного из бойцов:
— Они живые! Статуи! Они…
Связь оборвалась.
Я сидел, вцепившись в наушники. Кровь стучала в висках.
— Что там происходит?
Я пытался вызвать их снова и снова. Но в ответ был только мёртвый шум эфира. И в этом шуме мне стало чудиться что-то ещё. Едва уловимый, низкий, ритмичный гул. Будто там, за вратами, проснулось и заработало огромное сердце. Сердце гигантского, древнего механизма.
Прошёл ещё час. Третий час истекал. По инструкции мы должны были всё взорвать. Но как можно было бросить командира, бросить товарищей?
И тут радио снова ожило. На этот раз это был не Рогов, это был Громов, один из бойцов. Он кричал, задыхаясь, на фоне слышались выстрелы и тот же ужасный визг.
— Алмаз! Это ловушка! Это бойня! Они жнецы! Они забирают наших в капсулы! Рогов приказал — взрывай, Волков, взрывай вход! Не дай им выйти, слышишь? Не дай!
Его голос захлебнулся булькающим звуком, и я услышал хруст, от которого у меня волосы на голове встали дыбом. Хруст ломающихся костей. И потом — тишина абсолютная.
Я сорвал с себя наушники. Моё лицо было мокрым от слёз. Я посмотрел на сержанта. Он всё понял без слов. Он молча кивнул и пошёл отдавать приказ бойцам. Они начали вытаскивать из рюкзаков толовые шашки.
А я смотрел на голубую щель. И мне показалось, что она стала чуточку шире. И гул, идущий из неё, стал громче. Они шли сюда. Жнецы… из мёртвого города.
Я не был там, внутри. Моё место было у рации, в ледяном аду ожидания. Но за десятилетия, что я прожил с этой тайной, я снова и снова прокручивал в голове те три часа, которые товарищ Рогов и его люди провели за вратами. Их последние — обрывочные крики, слова, полные сначала восторга, а потом первобытного ужаса — стали для меня кодом, шифром, из которого я, как радист, по крупицам восстанавливал картину их гибели.
То, что я расскажу сейчас, — это не то, что я видел. Это то, что я знаю. То, что они мне передали в своих последних радиограммах из мёртвого города.
Когда Рогов, Фёдоров и Громов прошли через узкую щель, их ослепила не свет, а тишина. Она ударила по ушам с силой взрывной волны, вытеснив все звуки внешнего мира. Воздух был неподвижен, стерилен и сух, с тем же резким привкусом озона, будто они вошли внутрь гигантской электрической машины.
Они оказались в исполинской пещере, настолько огромной, что её своды терялись в темноте где-то на высоте нескольких километров. Но это не была природная пещера. Стены были гладкими, отполированными до зеркального блеска, и изнутри их исходило то самое холодное голубое свечение.
А внизу, под их ногами, раскинулся город. Город, который Рогов в первом восторженном порыве назвал «идеальным». И он был прав. Это была мечта конструктивиста, утопия, воплощённая в металле и кристалле. Идеально прямые проспекты уходили к горизонту. Шпили небоскрёбов, сделанных из материала, похожего на дымчатое стекло, пронзали голубое марево и уходили вверх к невидимому своду. Между ними были перекинуты ажурные мосты, висящие в воздухе без всяких опор.
Всё было подчинено строгой, нечеловеческой геометрии. Не было ни одного круглого угла, ни одной плавной линии. Только прямые углы и идеальные многогранники. Здания были золотыми. Не покрыты золотом, а сделаны из него. Но это было странное золото — холодное, тусклое, не отражающее свет, а будто впитывающее его. Не было ни дверей, ни окон. Просто монолитные, идеальные структуры.
Они шли по центральному проспекту, и их шаги не производили никакого эха. Кристаллическая поверхность под ногами была идеально ровной, без единого шва или трещины. Не было ни пыли, ни мусора, ни следов жизни. Это была абсолютная, математически выверенная стерильность. Они чувствовали себя микробами под линзой микроскопа.
И повсюду вдоль проспектов стояли статуи. Десятки, сотни статуй из того же чёрного, поглощающего свет металла, что и врата. Они изображали гуманоидные фигуры, но их анатомия была чуждой: непропорционально длинные конечности, тела, лишённые каких-либо признаков пола или мускулатуры, гладкие головы без лиц. Они стояли в застывших ритуальных позах и от них веяло древностью и угрозой.
Громов, простой парень с Урала, не выдержал и сплюнул на хрустальную мостовую. Его слюна не растеклась. Она мгновенно свернулась в маленький твёрдый шарик и застыла, будто её заморозили жидким азотом.
Фёдоров, врач, наклонился, чтобы рассмотреть это явление, и его лицо исказилось от удивления.
— Атмосфера здесь вытягивает влагу с невероятной скоростью. Вот оно, объяснение состояния немцев.
Они дошли до центральной площади. Это было огромное пространство, в центре которого возвышалось то, что Рогов назвал машиной. Описать её невозможно. Это было нечто среднее между колоссальным деревом и часовым механизмом размером с дом на набережной. Десятки гигантских ветвей из золота и кристалла переплетались, уходя ввысь и вглубь под землю. Внутри этой структуры медленно вращались сферы, кольца и многогранники, испуская слабое голубое свечение.
От всей конструкции исходил низкий, едва слышный гул, который ощущался скорее всем телом, чем ушами. Это было сердце города. Сердце завода.
Вокруг машины по периметру площади стояли те же чёрные статуи, но они были крупнее, словно почётный караул.
Рогов, заворожённый, подошёл к машине. Он, прагматик до мозга костей, видевший кровь и грязь революции, был потрясён этим зрелищем. Он увидел не просто артефакт — он увидел ответ, силу, способную перестроить мир, энергию, которая могла бы питать все города Советского Союза вечно.
Он протянул руку, чтобы коснуться одной из вращающихся сфер, и в этот момент всё изменилось.
Гул машины резко усилился, перейдя на более высокую ноту. Голубое свечение стало ярче, ослепительным. И по всему городу, по всем золотым башням и кристальным мостам пробежала световая волна. Город проснулся.
И первое, что они услышали, — это тот самый высокий, режущий уши визг. Он исходил от статуй. Чёрные фигуры на площади дрогнули. Их гладкие безликие головы треснули, и изнутри них вспыхнули одиночные, ярко-голубые оптические сенсоры.
Это не были статуи. Это был спящий гарнизон. Жнецы.
Они двигались не как люди или машины. Они скользили над поверхностью, бесшумно и с неестественной грацией. Их длинные руки-манипуляторы, заканчивающиеся не пальцами, а набором сложных хирургических инструментов и лезвий, раскрылись с тихим щелчком.
Один из них, ближайший к группе, метнулся к Фёдорову. Врач не успел даже вскрикнуть. Жнец схватил его. Фёдоров не пытался сопротивляться. Его тело мгновенно обмякло, парализованное каким-то энергетическим полем.
Жнец поднял его в воздух, словно тот ничего не весил, и понёс к центральной машине. У подножия машины из кристаллического пола бесшумно выехала прозрачная капсула. Жнец аккуратно, с точностью хирурга, поместил туда всё ещё живого, но неподвижного Фёдорова. Капсула закрылась, и по системе желобов и подъёмников была втянута внутрь машины, подключившись к одному из её стволов.
И они увидели. Сквозь прозрачные стенки капсулы было видно, как тело Фёдорова начало таять. Из него во все стороны потянулись тонкие голубоватые нити энергии, которые всасывались машиной. Его кожа на глазах становилась серой и сухой. Мышцы опадали. Это была не смерть. Это была переработка. Выкачивание жизненной силы — топлива для мёртвого города.
Рогов и Громов очнулись от ступора. Громов заорал что-то нечленораздельное и вскинул свой ППД. Очередь ударила в ближайшего жнеца. Пули высекли сноп искр и свистом отлетели в стороны, не оставив на чёрной броне ни царапины.
Жнецы все как один повернули свои головы в их сторону. Их голубые сенсоры сфокусировались на источнике угрозы.
Вот тогда Громов и передал своё последнее сообщение мне.
А Рогов… Иван Рогов всё понял. Он смотрел на этот ад, на своего товарища, которого на его глазах превращали в энергию, на неуязвимых механических убийц, на гигантскую машину-вампира — и в его безумных глазах не было страха. Была ярость. Ярость обманутого искателя.
Он искал здесь мудрость веков, оружие для мировой революции, ключ к будущему. А нашёл бойню. Ловушку для разума. Приманку для слишком любопытных цивилизаций, которые достигали определённого уровня развития и начинали искать ответы в звёздах или древних мифах.
Шамбала была не городом мудрецов. Это была автоматическая станция по сбору урожая. И они были урожаем.
Он крикнул Громову, чтобы тот передал приказ: «Взрывай!» — а сам, достав свой верный «Маузер», бросился не прочь от машины, а к ней. Он стрелял не в жнецов — он стрелял в золотые, вращающиеся сферы. Он пытался сломать игрушку, разозлить Бога. Это был его последний, самый отчаянный жест. Жест бунта против безразличной, пожирающей вселенной машины.
Именно в этот момент хрустнула кость в горле Громова, и связь с тем миром для меня оборвалась навсегда. Тишина в наушниках была страшнее любого крика.
Я сидел оцепенев, слушая лишь стук собственного сердца и шум крови в ушах. Мир сузился до брезентовой палатки и шипения мёртвого эфира. Последние слова Громова — «Не дай им выйти» — горели в моём мозгу, как клеймо.
Я сорвал наушники и посмотрел на сержанта Крюкова. Старый вояка, прошедший огонь и воду, смотрел на меня, и в его глазах я не увидел ни страха, ни паники — только тяжёлую, свинцовую решимость. Он всё слышал. Каждый мой вызов, каждый обрывок ответа.
Он молча встал, затушил самокрутку о каблук валенка и вышел из палатки.
— Бойцы, к бою! — Его голос был хриплым, но твёрдым. — Инструкция «Литер-Б». Поднять всех! Мины к вратам! Живо!
Солдаты, дремавшие у костра, вскочили. Не было ни вопросов, ни возражений. Дисциплина, вбитая годами службы, взяла верх над леденящим ужасом. Они молча разбирали вещмешки, доставая тяжёлые, похожие на тёмно-зелёные кирпичи, толовые шашки.
Я выскочил за сержантом. Моей задачей была связь, а связи больше не было. Значит, теперь я был просто боец. Вместе со всеми я таскал ящики со взрывчаткой к светящейся щели в скале. Руки не слушались. Пальцы, свёденные судорогой от холода и страха, не могли развязать узлы на верёвках.
Мы работали в лихорадочной спешке. Сержант Крюков, как опытный сапёр, руководил процессом. Он сам закладывал заряды в трещины скалы вокруг врат, соединял их детонирующим шнуром, проверял контакты. Его лицо было сосредоточенным, будто он не готовился похоронить заживо своих товарищей, а выполнял обычную учебную задачу. Но я видел, как дергается жилка у него на виске и как побелели костяшки пальцев, сжимающих плоскогубцы.
Мы заложили всё, что у нас было. Почти двести килограммов тротила. Этого хватило бы, чтобы обрушить небольшой перевал. Крюков разматывал провод, ведущий к подрывной машинке, которую мы установили в укрытии за скальным выступом метрах в ста от входа.
И всё это время гул, идущий из щели, нарастал. Он становился ниже, глубже, приобретая физическую ощутимость. Он вибрировал в земле, отдавался в костях. Голубой свет в проёме начал пульсировать в такт этому гулу, словно гигантское сердце готовилось вытолкнуть из себя нечто чудовищное.
Мы почти закончили, когда это произошло. Пульсация света на мгновение стала ослепительной, и из щели бесшумно выскользнула тень. Она не вышла, не выбежала — а именно выскользнула, как капля масла по стеклу.
Это был один из них. Жнец.
Я видел его вживую, и это было в тысячу раз страшнее, чем представлять его по обрывочным рассказам. Высокая трёхметровая фигура из чёрного матового металла. Непропорционально тонкое туловище. Длинные многосуставчатые конечности, похожие на лапы паука. Гладкая каплевидная голова без лица, в центре которой горел единственный голубой окуляр.
Он двигался абсолютно бесшумно. Его ноги не касались снега. Он парил в нескольких сантиметрах над землёй. Он остановился. И его голубой глаз медленно обвёл наш лагерь. В этом взгляде не было ни ярости, ни ненависти — только холодный, аналитический интерес энтомолога, изучающего копошащихся насекомых.
Один из молодых бойцов, не выдержав напряжения, вскрикнул и дал по нему очередь из автомата. Пули, как и рассказывал Громов, отскочили от его тела с жалобным визгом, не причинив никакого вреда.
Жнец медленно повернул голову в сторону стрелявшего и поднял руку-манипулятор. Никакого выстрела, никакого луча не было — просто на кончиках его металлических пальцев на мгновение сгустился воздух, завибрировав, как в летний зной над раскалённым асфальтом.
И боец закричал. Коротко. Страшно. Он выронил автомат и схватился за грудь. На наших глазах его тело начало меняться. Одежда на нём обуглилась и рассыпалась в прах. Кожа потемнела, сморщилась, плотно обтянув кости. Глаза ввалились. Через секунду на снегу стояла иссохшая чёрная мумия, застывшая в позе невыразимого ужаса — та самая, которую мы видели в немецком лагере.
Жнец сделал это так же обыденно, как мы прихлопываем комара.
— Огонь! По твари! Всеми стволами! — заорал Крюков.
Оставшиеся бойцы открыли шквальный огонь. Грохот выстрелов разрывал горную тишину, но это была музыка отчаяния.
Жнец двинулся. Его скорость была невероятной. Он не бежал — он просто перемещался из одной точки в другую, оставляя за собой лишь смазанный силуэт. Вот он у одного бойца — и тот падает беззвучной мумией. Мгновение — и он уже у другого. Мы не могли даже прицелиться. Это была не битва — это была зачистка.
Я стоял у подрывной машинки, вцепившись в рукоятку.
— Взрывай, Гриша! Взрывай, мать твою! — кричал Крюков.
Но я не мог. Между жнецом и вратами были наши люди — ещё живые, отчаянно стреляющие в пустоту. Взорвать сейчас значило убить и их.
Продолжение следует...