Миллионер похоронил жену. Возвращался с кладбища. У ворот сидела старуха. Он дал ей денег. Она взяла, посмотрела на него и тихо спросила: «А дочке своей что скажешь?» Он замер. У него не было дочери..
Он ехал обратно в чёрном «Майбахе» с тонированными стёклами и закрытой перегородкой. Водитель молчал — уже третий год молчал в его присутствии, научился. За окном мелькали одинаковые сосны, мокрые от недавнего дождя, и серое небо, которое будто тоже решило не смотреть на него слишком долго.
У старых кованых ворот кладбища стояла старуха.
Очень старая. Сгорбленная так, что казалась частью каменного столба. Платок промок, но она не замечала. Просто смотрела на дорогу, как будто кого-то ждала сто лет.
Он велел остановиться.
Опустил стекло. Достал из внутреннего кармана пиджака несколько купюр — даже не посмотрел, сколько. Протянул.
Старуха взяла деньги двумя пальцами, очень аккуратно, словно это была хрупкая бабочка. Потом подняла глаза — мутные, но странно ясные.
— Спасибо, сынок, — сказала она тихо. — А дочке своей что скажешь?
Он замер.
В салоне стало очень тихо. Даже двигатель будто затих на мгновение.
— У меня нет дочери, — произнёс он механически, как отвечают на очевидную ложь.
Старуха чуть улыбнулась — не зло, не насмешливо. Просто устало.
— Знаю, — ответила она. — Поэтому и спрашиваю… Что ты ей скажешь, когда встретишься?
Он почувствовал, как холод пополз по позвоночнику — не от слов даже, а от того, как спокойно она их произнесла.
— О чём вы? — голос у него сел.
Старуха не ответила сразу. Посмотрела куда-то за его спину, туда, где за деревьями уже почти растворился белый мраморный ангел над её могилой.
— Девочка ведь просила… — сказала она почти шёпотом. — Чтобы ты не пришёл на похороны один. Чтобы кто-то сидел рядом. Чтобы кто-то плакал не только внутри.
Он открыл рот — и не нашёл ни одного слова.
Старуха сложила деньги, спрятала их куда-то под платок.
— Она мне приснилась три ночи подряд, — продолжила она. — Всё просила передать: «Пусть папа не молчит. Пусть хоть раз скажет вслух, что ему больно». А потом добавляла… — старуха помолчала, — «…что он меня всё-таки любил».
Мужчина в чёрном костюме смотрел на неё и не моргал.
Старуха вздохнула.
— Я не ведьма, сынок. И не сумасшедшая. Просто… иногда мёртвые просят живых о самом простом. А живые не слышат. Потому что боятся услышать.
Она повернулась и медленно пошла вдоль ограды, шаркая мокрыми валенками по гравию.
Он смотрел ей вслед, пока она совсем не скрылась за поворотом аллеи.
Потом долго сидел неподвижно.
Водитель не смел пошевелиться.
Наконец миллионер достал телефон. Открыл галерею. Самую первую фотографию — ту, которую никогда не удалял, хотя и не открывал уже семь лет.
Маленькая девочка, года три, смеётся, держит в руках воздушный шарик в форме сердца. На заднем плане — он сам, ещё не седой, ещё улыбающийся по-настоящему.
Он смотрел на экран секунд сорок.
Потом очень тихо, почти беззвучно, произнёс в пустой салон:
— Прости, маленькая…
Прости, что пришёл один.
Прости, что молчал.
Слёзы упали на экран и размазали лицо девочки.
Он не вытирал их.
Просто сидел и впервые за много лет позволил себе не быть миллионером, не быть сильным, не быть «всё под контролем».
Просто отцом, который опоздал сказать главное.
А за окном всё так же тихо шелестел дождь по соснам.
И где-то очень далеко, за старыми воротами, ангел на могиле, кажется, чуть повернул голову — и улыбнулся.
Машина тронулась только через двадцать минут. Водитель не спрашивал, почему так долго. Просто включил дворники и медленно повёл по мокрой дороге, будто боялся потревожить тишину внутри салона.
Миллионер всё ещё держал телефон в руке. Экран погас, но он не убирал его в карман. Просто сжимал, как будто это был единственный якорь, который не давал ему окончательно уйти в ту пустоту, что жила в нём уже семь лет.
Когда они выехали на трассу, он вдруг сказал:
— Останови.
Водитель послушно съехал на обочину. Фары осветили мокрый асфальт и тонкую полосу травы, уходящую в темноту.
Мужчина открыл дверь и вышел под дождь. Без зонта, без куртки — только чёрный костюм, который сразу начал темнеть от воды. Он стоял и смотрел в небо. Дождь бил по лицу, стекал по шее под воротник, но он даже не пытался укрыться.
Потом медленно опустился на колени прямо в грязь обочины.
Водитель в зеркале заднего вида сделал движение, будто хотел выйти, но передумал. Просто отвернулся и выключил музыку, которой и так не было.
Миллионер не плакал громко. Не выл, не бил кулаками по земле. Просто сидел на коленях и шептал — тихо, почти неслышно даже для дождя.
— Я помню, как ты просила…
Помнишь? Ты сказала: «Папа, если я умру, ты ведь не забудешь меня рисовать?»
Я посмеялся тогда. Сказал: «Ты не умрёшь, глупая».
А потом… потом я перестал рисовать вообще. Всё, что умел — деньги считать. А тебя — нет.
Он достал из внутреннего кармана тот же телефон. Открыл заметки. Там была одна-единственная запись, датированная семилетней давностью:
«Шарик сердце
Красный
Она сказала — как любовь
Не урони, пап»
Он долго смотрел на эти три строчки.
Потом начал набирать новое сообщение — не в мессенджер, просто в заметки, как будто она могла прочитать.
«Я сегодня был на маминых похоронах.
Пришёл один.
Как всегда.
Но одна старуха сказала… что ты просила, чтобы я не молчал.
Прости, что так долго молчал.
Я тебя очень любил.
Люблю.
Всегда буду любить.
И если ты слышишь — я нарисовал тебя сегодня.
В голове.
Ты всё ещё смеёшься, держишь шарик.
Он всё ещё красный.
Как любовь.»
Он нажал «сохранить». Экран засветился в темноте.
Дождь усилился.
Миллионер встал. Костюм был весь в грязи, волосы прилипли ко лбу. Он выглядел не как человек, который владеет половиной города, а как человек, который только что потерял всё — во второй раз.
Вернулся в машину.
— Домой, — сказал он хрипло.
Но когда они уже подъезжали к воротам особняка, он вдруг добавил:
— Нет. Не домой.
На студию.
Ту, старую.
Которую я не открывал с… тогда.
Водитель молча кивнул. Развернулся.
Они ехали через весь город — мимо небоскрёбов с его именем на табличках, мимо ресторанов, где он обычно ужинал с партнёрами, мимо рекламных щитов, где его лицо улыбалось пластиковой улыбкой.
А потом въехали в старый промышленный район.
Здание выглядело заброшенным. Окна заколочены, вывеска «Арт-студия „Свет“» давно облупилась.
Он вышел, достал ключ — тот самый, который носил с собой все эти годы, хотя и не признавался даже себе, зачем.
Открыл дверь.
Внутри пахло пылью, старым деревом и краской, которая давно высохла в тюбиках.
Он включил свет — одна лампочка мигнула и загорелась тускло.
На мольберте стояла картина, начатая и брошенная семь лет назад.
Девочка с шариком.
Шарик был только обведён контуром.
Она смотрела прямо на него — и улыбалась.
Миллионер подошёл.
Долго смотрел.
Потом снял пиджак, закатал рукава рубашки.
Нашёл старый ящик с красками — они почти все высохли, но несколько тюбиков ещё жили.
Он взял кисть.
И начал — медленно, осторожно, как будто боялся разбудить её.
Красный.
Яркий.
Как любовь.
Дождь стучал по крыше.
А в старой студии, впервые за семь лет, снова запахло живой краской.
И где-то очень далеко, за старыми кладбищенскими воротами, ангел на могиле, кажется, сложил крылья — и заплакал от радости.