Дождь в Петербурге всегда имел привкус металла и несбывшихся надежд. Капли барабанили по подоконнику новой квартиры на Васильевском острове, создавая ритм, под который Марина пыталась унять дрожь в руках.
На кухонном столе лежал пухлый конверт из Росреестра. Документы, подтверждающие её полное и единоличное право собственности, пахли свежей типографской краской и победой. Горькой, выстраданной победой. Пять лет брака с Артемом превратились в бесконечный марафон по угождению его матери, Лидии Николаевне.
Лидия Николаевна была женщиной «старой закалки» — из тех, кто считает, что любовь сына нужно заслуживать через идеально накрахмаленные воротнички и молчаливое согласие с любым её капризом. Она не просто входила в их жизнь, она её колонизировала.
— Мариночка, деточка, — любила говорить она, придирчиво осматривая углы в их прошлой съемной квартире, — чистота — это лицо жены. А у тебя на зеркале разводы. Как же Темочка будет смотреть на себя по утрам?
Темочка, тридцатидвухлетний архитектор с мягким характером, обычно прятал глаза в тарелку.
Но всё изменилось полгода назад, когда Марина получила наследство от бабушки по материнской линии — ту самую квартиру, о которой Лидия Николаевна мечтала десятилетиями. Просторная «сталинка», высокие потолки, вид на Неву. Марина вложила все свои сбережения в ремонт, а главное — оформила всё на себя до того, как Артем успел предложить «объединить ресурсы для общего блага».
Вчера она сделала последний шаг. Сменила замки.
Звонок в дверь раздался ровно в шесть вечера. Лидия Николаевна всегда приходила без предупреждения, открывая дверь своим дубликатом ключа. Но в этот раз металлическое скрежетание в замочной скважине сменилось тишиной, а затем — возмущенным стуком.
Марина глубоко вдохнула, поправила кашемировый кардиган и подошла к двери. Она не открыла сразу. Она смотрела в глазок.
На лестничной клетке стояла «Её Величество». В норковом манто, несмотря на сырую погоду, с безупречной укладкой, защищенной прозрачным капюшоном. Рядом стоял Артем, нагруженный пакетами из дорогого гастронома.
— Марина! Что с замком? У меня ключ не поворачивается! — голос Лидии Николаевны просочился сквозь обивку двери, как яд.
Марина повернула вертушку и приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы преградить путь плечом.
— Добрый вечер, Лидия Николаевна. Привет, Артем.
— Что значит «добрый вечер»? — свекровь попыталась по привычке оттолкнуть дверь и войти, но наткнулась на сопротивление. — У нас ужин через полчаса. Я купила сибаса, его нужно немедленно запечь с лимоном. Темочка проголодался. Не стой столбом, пропусти нас.
Взгляд Лидии Николаевны полоснул по лицу невестки. В этом взгляде было всё: презрение к её происхождению, уверенность в своей власти и негласный приказ: «Знай свое место, прислуга». Она смотрела на Марину так, будто та была досадным препятствием между ней и её законным комфортом.
— Места нет, — тихо, но отчетливо произнесла Марина.
— Что ты несешь? — Артем нахмурился, перехватывая тяжелые пакеты. — Марин, открывай, неудобно же. Почему замки другие? Я же просил не заниматься самодеятельностью с ремонтом.
— Квартира оформлена на меня, Артем. Единолично. И я решила, что в моем доме больше не будет проходного двора.
Тишина, воцарившаяся в подъезде, казалась физически ощутимой. Лидия Николаевна медленно опустила руку с ключами. Её глаза сузились, превратившись в две ледяные щелки.
— Ты... ты что себе позволяешь, дрянь? — прошипела она, теряя маску благородной дамы. — Ты забыла, кто тебя в семью ввел? Кто из тебя, провинциалки, человека сделал? Живо открой дверь и иди готовить ужин!
— Ужин в ресторане за углом, — Марина улыбнулась, и эта улыбка была самой искренней за последние пять лет. — А ваши вещи, Артем, уже упакованы и ждут в прихожей. Я подумала, что тебе будет уютнее пожить у мамы. Там и сибаса запекут, и воротнички погладят.
— Марин, ты с ума сошла? — Артем попытался сделать шаг вперед. — Это из-за того случая на даче? Я же извинился!
— Нет, Артем. Это из-за того, что я наконец-то поняла: в этом браке нас всегда было трое. И я — третья лишняя. Ключи можешь оставить себе на память, они больше ничего не открывают.
Марина плавно закрыла дверь. Щелчок нового замка прозвучал как выстрел стартового пистолета в начале новой жизни. Она прислонилась спиной к прохладному дереву, слыша, как за дверью начинается настоящая истерика Лидии Николаевны и растерянное бормотание мужа.
Сердце колотилось в горле, но внутри внезапно стало очень тихо и светло. Она прошла на кухню, налила себе бокал вина и посмотрела на дождь.
Она знала: это только начало. Лидия Николаевна никогда не проигрывала без боя. И Артем, её «золотой мальчик», придет снова. Но сегодня вечером в этой квартире пахло не сибасом и лимоном, а свободой.
Внезапно на телефон пришло сообщение. Не от Артема. Номер был незнакомым.
«Смелый шаг. Я думал, ты решишься на это только через месяц. Вино на столе — мой подарок. С новосельем, Марина».
Марина похолодела. Откуда кто-то мог знать, что происходит за закрытой дверью? Она обернулась и посмотрела на бутылку дорогого вина, которую нашла утром на пороге и приняла за доставку от агентства недвижимости.
Игра только начиналась, и правила в ней диктовала не только она.
Гул в ушах не утихал. Марина смотрела на экран телефона, пока тот не погас, оставив на черном стекле лишь отражение её собственного бледного лица. Кто мог знать? Кто мог наблюдать за её триумфом, превращая его в чью-то чужую шахматную партию?
Она медленно подошла к бутылке вина. Этикетка из темной, почти черной бумаги с тиснением: глубокий бордовый цвет, винтаж, который она не могла бы себе позволить даже после получения наследства. Это не был подарок от риелтора. Это был жест.
Снаружи, за дверью, крики Лидии Николаевны сменились зловещей тишиной. Марина знала этот тип тишины — это была фаза «планирования возмездия». Свекровь не ушла просто так; она, скорее всего, сейчас стояла на лестничной площадке, вцепляясь в локоть сына и нашептывая ему план уничтожения строптивой невестки.
Марина заставила себя сделать глоток воды. Нужно было сосредоточиться. Она прошла в спальню, где у окна стояли три огромных чемодана с вещами Артема. Она собирала их всю ночь, методично, без слез, выкладывая его рубашки и запонки, которые когда-то выбирала с такой любовью. Теперь они казались ей чешуей сброшенной кожи.
Раздался резкий звук — уведомление. Снова тот же номер.
«Не оборачивайся на дверь. Обернись на то, что ты считаешь своим».
Марина замерла. Внутри неё рос холодный, липкий страх. Она медленно повернулась и обвела взглядом гостиную. Дизайнерские кресла, антикварное бюро, тяжелые портьеры. Что здесь не так?
Её взгляд упал на старинное зеркало в тяжелой бронзовой раме, которое досталось ей вместе с квартирой. Оно висело в простенке между окнами. В глубине амальгамы что-то блеснуло. Марина подошла ближе, чувствуя, как ворс ковра заглушает её шаги.
В самом углу рамы, почти незаметно, была втиснута крошечная черная точка. Камера.
Дыхание перехватило. Она не была одна. Весь её «момент силы», её дерзкий разговор с Лидией Николаевной, её одинокий триумф — всё это было записано. Или, что еще хуже, транслировалось в прямом эфире.
Марина сорвала камеру. Крошечный прибор жалобно хрустнул под её каблуком. Ярость вытеснила страх. Она знала только одного человека, способного на такую изощренную низость.
— Артем, я знаю, что ты еще там! — крикнула она, подойдя к двери. — Убирайся! И забери свои игрушки! Если я найду еще хоть одну камеру, я пойду в полицию и приложу к заявлению выписку из реестра. Ты здесь больше никто!
За дверью послышался шорох, а затем приглушенный голос мужа:
— Марин, это не я... Клянусь, я не понимаю, о чем ты. Маме плохо, у неё давление, открой, дай хотя бы воды...
— У неё всегда давление, когда мир вращается не вокруг неё! — отрезала Марина. — Пакеты у двери. Чемоданы я выставлю через курьера, если не уйдете сейчас.
Она отошла от двери, чувствуя, как дрожат колени. Телефон снова завибрировал.
«Это не он. Он слишком слаб для таких игр. Посмотри в почтовый ящик, когда они уйдут. Там ответ на вопрос "почему"».
Марина заблокировала номер. Сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот проломит ребра. Она села на пол прямо в прихожей, обхватив колени руками. Квартира, которая должна была стать её крепостью, внезапно превратилась в прозрачный куб.
Прошло около часа. В подъезде наконец затихли шаги и тяжелое дыхание Лидии Николаевны. Марина дождалась, пока шум лифта утихнет, накинула плащ и, вооружившись кухонным ножом (глупо, но так было спокойнее), вышла на лестничную клетку.
Возле её двери сиротливо лежал один из пакетов из гастронома — тот самый сибас. Лидия Николаевна оставила его как некое кровавое подношение или символ своего проклятия. Марина брезгливо отодвинула его ногой и спустилась к почтовым ящикам.
В её ящике, под номером 42, лежал конверт. Без марок, без обратного адреса. Внутри была старая, пожелтевшая фотография и записка.
На фото была её бабушка, молодая и ослепительно красивая, в этой самой квартире. Но она была не одна. Рядом с ней стоял мужчина, чье лицо было аккуратно вырезано. А на обороте каллиграфическим почерком было написано:
«Лидия всегда знала, чья это квартира на самом деле. Спроси её про 1988 год. Спроси, чью жизнь она украла прежде, чем попыталась украсть твою».
Марина вернулась в квартиру, заперла все три замка и придвинула к двери тяжелую тумбу. Голова раскалывалась.
Значит, ненависть Лидии Николаевны была не просто капризом свекрови. Это было что-то личное. Что-то, уходящее корнями в прошлое, о котором Марина никогда не догадывалась. Её бабушка никогда не упоминала о Лидии. Они были из разных миров: бабушка — интеллигентная преподавательница французского, Лидия — пробивная дочь партийного работника.
Вдруг в дверь снова постучали. Но на этот раз это был не требовательный стук свекрови и не робкое скрежетание Артема. Это был ритмичный, спокойный стук.
— Кто там? — спросила Марина, подходя к двери.
— Доставка цветов, — раздался мужской голос, глубокий и пугающе знакомый. — Вам просили передать, что сибас лучше готовить с розмарином, а не с лимоном. Это меньше перебивает вкус правды.
Марина посмотрела в глазок. На площадке стоял высокий мужчина в темном пальто. В его руках был огромный букет белых лилий. Те самые цветы, которые бабушка всегда ставила в вазу по воскресеньям.
Мужчина поднял голову и посмотрел прямо в глазок, будто видел её насквозь.
— Выходите, Марина. Лидия Николаевна уже едет к своему адвокату, чтобы оспорить ваше право на собственность. У нас есть ровно тридцать минут, чтобы сделать так, чтобы у неё ничего не вышло.
— Кто вы? — прошептала она, не открывая дверь.
— Тот, кто установил камеры, чтобы защитить вас от того, чего вы еще не знаете. Меня зовут Марк. И я — настоящий наследник этой квартиры. Или, по крайней мере, так считает закон, о котором ваша свекровь предпочла забыть тридцать лет назад.
Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Квартира, ставшая её единственным спасением, внезапно оказалась эпицентром шторма. Она потянулась к замку, понимая, что совершает, возможно, самую большую ошибку в жизни. Но интрига была сильнее страха.
Она повернула ключ.
Дверь открылась с тяжелым вздохом. Марк вошел в прихожую, принеся с собой запах холодного дождя и дорогого табака. Он не был похож на злодея из мелодрам: уверенные движения, спокойный взгляд серых глаз, в которых читалась усталость человека, слишком долго ждавшего своего часа. Он положил лилии на тумбу и, не дожидаясь приглашения, прошел в гостиную.
— У вас очень мало времени, Марина, — сказал он, оглядывая лепнину на потолке. — Лидия Николаевна сейчас находится в кабинете Олега Волкова. Это адвокат, который специализируется на «невозможных» делах. Она собирается предъявить дарственную от 1989 года.
— Какую дарственную? — Марина прислонилась к дверному косяку, чувствуя, как немеют пальцы. — Бабушка оставила завещание на меня. Все документы проверены нотариусом.
Марк обернулся. Его лицо осветил всполох молнии за окном.
— Ваша бабушка, Анна Сергеевна, была святым человеком. Но она была напугана. В 1988 году ваш дед, о котором в семье предпочитали не говорить, попал в очень некрасивую историю, связанную с распределением государственных фондов. Лидия, тогда еще молодая и крайне амбициозная помощница прокурора, знала об этом всё. Она предложила сделку: свобода вашего деда в обмен на эту квартиру.
Марина покачала головой, отказываясь верить.
— Но бабушка жила здесь до самой смерти! Она никогда не съезжала.
— Потому что Лидия Николаевна была расчетлива, — Марк подошел ближе, его голос стал тише. — Зачем ей была нужна квартира с «политическим» душком в конце восьмидесятых? Она оформила скрытую дарственную с правом пожизненного проживания вашей бабушки. Она ждала. Ждала, когда Анна Сергеевна уйдет, чтобы забрать приз. Но она не учла одного: в 1991 году архивы сгорели, а ваш дед успел передать оригиналы документов моему отцу.
— Вашему отцу? Кто вы такой, Марк?
— Мой отец был тем самым человеком, чье лицо вырезано на фотографии, которую я вам оставил. Он был адвокатом вашего деда. И его единственным настоящим другом. Лидия Николаевна уничтожила его карьеру, чтобы замести следы своей махинации. Я здесь не для того, чтобы забрать у вас жилье, Марина. Я здесь, чтобы закончить то, что начал мой отец. Я хочу, чтобы эта женщина потеряла всё. Так же, как когда-то потеряли мы.
Марина смотрела на него, и в её голове складывался пазл. Становилось понятно, почему свекровь так яростно настаивала на браке Артема именно с ней. Это не была любовь к «тихой провинциалке». Это был стратегический ход. Лидия Николаевна хотела вернуть квартиру в семью через сына, не поднимая старых архивов. Она планировала, что Марина станет лишь временным хранителем, послушной марионеткой, которая в нужный момент подпишет нужные бумаги «во благо семьи».
Но Марина сменила замки. Она нарушила сценарий, который писался десятилетиями.
— Почему вы помогаете мне? — спросила Марина. — Вы сказали, что вы «настоящий наследник».
— По закону — возможно. По совести — эта квартира ваша. Мой интерес — Лидия. У неё есть слабое место. Артем.
В этот момент телефон Марины буквально взорвался от звонков. Это был Артем. Она включила громкую связь.
— Марина! — голос мужа дрожал от ярости и отчаяния. — Что ты натворила? Мама в ярости, она нашла какие-то старые бумаги... Она говорит, что ты мошенница! Что твоя бабушка украла эту квартиру у её семьи! Марин, если ты сейчас же не откроешь дверь и не отдашь ключи её адвокату, она подаст заявление о мошенничестве. Подумай о моей репутации! Меня же уволят из бюро!
Марина посмотрела на Марка. Тот едва заметно кивнул.
— Артем, — спокойно произнесла она, — скажи маме, что я жду её. Завтра в десять утра. Но пусть придет одна. И с оригиналом той самой дарственной 1989 года. Если она хочет войны — она её получит.
— Ты не понимаешь, с кем связываешься... — начал было Артем, но Марина сбросила вызов.
Остаток ночи прошел как в тумане. Марк достал из своего портфеля папку с документами, от которых пахло подвалом и старой бумагой. Это были копии протоколов допросов, письма её деда и — самое главное — подлинное свидетельство об аннулировании той самой дарственной, подписанное еще в девяностых, когда вскрылись факты шантажа со стороны Лидии.
— Она не знает, что этот документ существует, — пояснил Марк. — Она думает, что единственная копия сгорела в архиве прокуратуры. Завтра она придет сюда, уверенная в своей победе. Она будет требовать, чтобы вы подписали отказ от собственности в обмен на «невозбуждение уголовного дела».
— А что буду делать я? — Марина чувствовала, как внутри неё просыпается нечто холодное и расчетливое. Это больше не была испуганная невестка. Это была женщина, у которой пытались отобрать её почву под ногами.
— Вы дадите ей то, что она хочет. Иллюзию победы. А я буду в соседней комнате. Всё, что она скажет, будет записано. Нам нужно её признание в шантаже тридцатилетней давности. Это лишит её не только претензий на квартиру, но и статуса, которым она так дорожит.
Марк подошел к окну. Дождь почти прекратился, над Невой поднимался густой молочный туман.
— Вы рискуете, Марина. Если что-то пойдет не так, она уничтожит и вас, и меня. Она очень влиятельна.
— Она совершила одну ошибку, Марк, — Марина встала рядом с ним, глядя на спящий город. — Она думала, что я — это она. Что я боюсь потерять «лицо» и комфорт. Но мне больше нечего терять, кроме этой тишины.
Она посмотрела на свои руки. Больше никакой дрожи. Только ледяная решимость.
— Расскажите мне о моем деде, — попросила она. — Каким он был?
Марк начал рассказывать, и в его словах оживал старый Петербург, полный тайн, предательств и благородства. Марина слушала, понимая, что эта квартира — не просто квадратные метры. Это поле боя, на котором её семья проиграла один раз. Второго раза она не допустит.
В девять утра Марина выпила крепкий черный кофе. Она надела свое самое строгое платье — темно-синее, почти черное. Никаких украшений, кроме бабушкиного кольца с маленьким сапфиром.
В десять ноль-ноль раздался звонок. На этот раз это был не стук, а один короткий, властный удар в дверь.
Марина открыла. Лидия Николаевна стояла на пороге в сопровождении невысокого мужчины с портфелем. Артема с ними не было.
— Проходите, Лидия Николаевна, — Марина отступила в сторону, пропуская их в прихожую. — Надеюсь, вы принесли то, о чем мы договаривались.
Свекровь вошла, окинув взглядом гостиную так, будто уже прикидывала, куда выкинет мебель Марины. Её лицо было триумфальным маской.
— Место, Мариночка, — пропела она с ядовитой сладостью, — это такая вещь, которую нужно знать всегда. Даже если тебе кажется, что ты на самой вершине.
Она села в кресло, а адвокат начал доставать бумаги.
— Начнем? — спросила Марина, незаметно коснувшись диктофона в кармане кардигана.
В соседней комнате, за закрытой дверью, Марк нажал на кнопку записи на ноутбуке. Капканы были расставлены. Оставалось только заставить зверя в них наступить.
В гостиной пахло озоном после грозы и дорогим парфюмом Лидии Николаевны. Свекровь сидела в кресле с такой прямой спиной, будто проглотила стальную линейку. Адвокат Волков, человек с лицом из папье-маше и бесцветными глазами, выложил на полированную поверхность стола пожелтевший лист.
— Это оригинал дарственной от четырнадцатого августа 1989 года, — голос Волкова был сухим, как шелест этой самой бумаги. — Согласно документу, ваша бабушка, Анна Сергеевна, передала права на данный объект недвижимости Лидии Николаевне. Регистрация в те годы имела свои нюансы, но документ юридически чист. Ваше текущее свидетельство о собственности, Марина, получено на основании завещания, которое, по сути, распоряжалось имуществом, уже не принадлежавшим завещателю.
Лидия Николаевна изящно поправила жемчужную нить на шее.
— Ты ведь понимаешь, деточка, что это означает? Уголовное дело. Мошенничество в особо крупных размерах. Твоя бабушка была воровкой, и ты пошла по её стопам. Но я готова проявить милосердие. Ради Темочки.
— Какое же милосердие? — Марина стояла у окна, сцепив пальцы в замок. Она чувствовала, как за дверью спальни замер Марк.
— Ты подписываешь дарственную на имя Артема. Прямо сейчас. Взамен я даю тебе неделю на сборы и обещаю, что это дело никогда не выйдет за пределы этой комнаты. Ты исчезнешь из жизни моего сына и из этого города. Твое «место» теперь — где-нибудь подальше от приличных людей.
Марина медленно подошла к столу. Она взяла документ. Бумага была настоящей. Она видела подпись бабушки — размашистую, нехарактерно неровную. Подпись человека, чей мир рушился.
— Вы ведь шантажировали её, — тихо сказала Марина, глядя прямо в глаза свекрови. — Вы угрожали отправить моего деда в лагеря за то, чего он не совершал. Вы подделали улики, используя свое положение в прокуратуре.
Лидия Николаевна звонко рассмеялась. Этот смех был похож на битое стекло.
— Милая, в восемьдесят восьмом году «справедливость» была вопросом связей. Твой дед был слабым. Он играл по правилам в мире, где правил не существовало. Я лишь взяла то, что должно было принадлежать мне по праву силы. И да, я горжусь этим. Я построила карьеру и жизнь на руинах таких идеалистов, как твоя семейка. И сейчас я просто забираю свой долг. С процентами.
— Значит, вы подтверждаете, что эта дарственная была получена путем давления и угроз? — Марина сделала шаг назад.
— Подтверждаю? — Лидия Николаевна встала, её лицо исказилось от накопленной за годы желчи. — Да я тебе в лицо это говорю! Кому ты пожалуешься? Мертвой бабке? Темочке, который без моего слова дышать боится? Или судьям, с которыми я тридцать лет пила коньяк? Подписывай бумаги, дрянь, пока я не передумала насчет «милосердия».
В этот момент дверь спальни открылась.
Марк вошел в комнату, держа в руках планшет. Лидия Николаевна вздрогнула, её холеное лицо на мгновение приобрело землистый оттенок. Она узнала его. Не его самого — он был слишком мал в те годы — а его глаза. Глаза адвоката Кольцова, которого она растоптала три десятилетия назад.
— Лидия Николаевна, вы всегда были неосторожны в своей гордыне, — произнес Марк. — Олег, закрой папку. Сделки не будет.
Адвокат Волков, на удивление быстро сориентировавшись, тут же отодвинулся от стола. Он был наемником, а не камикадзе.
— Кто это? — взвизгнула Лидия. — Марина, что это за цирк?
— Это финал, — Марина достала из кармана диктофон и выключила его. — Ваше признание записано в трех экземплярах и уже транслировалось в облачное хранилище. Но это лишь верхушка айсберга. Марк?
Марк положил планшет перед Лидией. На экране светился документ с гербовой печатью, датированный 1992 годом.
— Это постановление о признании вашей дарственной ничтожной, вынесенное в ходе закрытого расследования дел прокуратуры. Вы думали, что уничтожили все копии? Вы ошиблись. Мой отец сохранил оригинал в банковской ячейке в Швейцарии, доступ к которой я получил только в этом году.
Лидия Николаевна попыталась схватить документ, но Марк ловко убрал планшет.
— Согласно этому акту, ваша бумага — просто старый мусор. А ваши сегодняшние слова о шантаже и подделке улик — это чистосердечное признание, которое с радостью примет следственный комитет. Там сейчас много молодых амбициозных ребят, которые захотят сделать имя на деле «железной леди» старой гвардии.
Свекровь осела в кресло. Её безупречная укладка растрепалась, она вдруг показалась очень старой и жалкой. Весь её пафос испарился, оставив лишь напуганную женщину, чье прошлое наконец догнало её.
— Чего вы хотите? — прохрипела она.
Марина подошла к ней вплотную. В ней не было злорадства, только глубокое, очищающее чувство справедливости.
— Во-первых, вы сейчас же отдадите эту фальшивую дарственную Марку. Он найдет ей правильное применение. Во-вторых, вы навсегда исчезнете из моей жизни. Вы, ваш сын и ваши претензии. Артем получит развод без раздела имущества — я думаю, вы убедите его, что это лучший выход.
— Темочка... он не выживет без моих денег, — пробормотала Лидия.
— Значит, ему придется наконец научиться быть мужчиной, — отрезала Марина. — И в-третьих... Ужин, Лидия Николаевна. Вы так хотели ужин.
Марина прошла на кухню и вернулась с тем самым пакетом из гастронома, в котором лежал сибас. Она положила его на колени свекрови, прямо на её норковое манто.
— Забирайте свою рыбу. И знайте свое место. Оно больше не здесь.
Когда за Лидией и её адвокатом закрылась дверь — на этот раз навсегда — в квартире воцарилась тишина. Марина подошла к окну. Туман рассеялся, и над Невой показалось робкое петербургское солнце.
Марк стоял у стола, убирая документы в портфель.
— Вы были великолепны, Марина. Мой отец был бы доволен.
— Что вы будете делать с записями? — спросила она.
— Оставлю их как страховку. Лидия слишком умна, чтобы дергаться, зная, что у нас есть этот козырь. Она обеспечит вам тихий развод и больше никогда не посмотрит в сторону этой улицы.
Марина обернулась. Она посмотрела на Марка и поняла, что эта встреча не была случайной. В его взгляде было что-то большее, чем просто жажда мести за отца.
— А как же вы? — тихо спросила она. — Вы ведь сказали, что вы — настоящий наследник.
Марк улыбнулся — впервые за всё время открыто и тепло.
— Мой отец любил вашу бабушку, Марина. По-настоящему. Эта квартира была его подарком ей, оформленным через вашего деда. Он никогда не хотел её забирать. Он хотел, чтобы она осталась у той, кто сможет её защитить. Теперь я вижу, что не ошибся.
Он подошел к двери, но остановился на пороге.
— Кстати, Марина. Лилии в вазе нужно подрезать на два сантиметра каждый день. Тогда они простоят вечность.
Когда он ушел, Марина долго стояла посреди своей гостиной. Она чувствовала, как квартира «выдыхает». Стены больше не хранили чужих тайн, они стали просто стенами её дома. Она подошла к зеркалу, в котором больше не было камер, и улыбнулась своему отражению.
Она больше не была невесткой, которая должна знать свое место. Она была хозяйкой своей судьбы.
Марина взяла телефон и удалила номер Артема. Затем она открыла окно, впуская в комнату свежий, пахнущий весной и свободой воздух. На столе в вазе белели лилии, и их аромат больше не казался удушающим. Это был аромат начала.
