На кухне Зинаиды Петровны пахло не домашним уютом, а просроченной пудрой «Ланком» и тотальной экономией. Даже воздух тут казался спёртым, будто хозяйка боялась лишний раз проветрить, не дай бог, вылетит калория тепла, за которую уплачено по счётчику.
Паша, вернувшись с вахты всего час назад, уплетал котлеты. Мяса в них было процентов тридцать, остальное хлеб и лук, но после двух месяцев на северах он этого не замечал.
Марина сидела напротив, теребя край скатерти, в кармане джинсов был пластиковый тест, «Frautest», яркие две полоски, как надежда на новую жизнь.
Ждала, пока Паша дожуёт.
— Паш, — Марина выдохнула, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле. — У меня для тебя подарок, не материальный.
— М? — он поднял голову, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Чего, сюрприз?
Марина молча достала тест и положила его на стол, между солонкой и тарелкой с хлебом.
— Ты папой будешь, восемь недель.
Паша замер, кусок хлеба так и остался у рта. Моргнул, переваривая информацию, улыбка начала медленно, неуверенно ползти по лицу.
— Да ладно? Реально? Марин, ты не шутишь?
И тут в разговор вступила «Тяжёлая артиллерия».
Зинаида Петровна, которая до этого неподвижно стояла у плиты, словно надзиратель в колонии, резко обернулась. Радости на её лице не было, а было выражение лица налогового инспектора, нашедшего неучтенный доход.
— Восемь недель, говоришь? — голос свекрови скрипел, как несмазанная телега.
Она подошла к столу, отодвинула тест наманикюренным пальцем, будто это был дохлый таракан, и полезла в ящик стола. Оттуда на свет божий появились два предмета: настольный календарь с котятами и калькулятор.
— Мам, ты чего? — Паша растерянно переводил взгляд с жены на мать.
— Погоди, сын, цифры любят тишину, — отрезала Зинаида.
Клац-клац-клац.
— Так, — она поправила очки. — Смотрим факты. Ты, Павел, уехал на вахту десятого ноября, вернулся сегодня, пятнадцатого января.
Она подняла на Марину взгляд, в котором плескалось ледяное презрение.
— Восемь недель, это два месяца, Паши не было два месяца и пять дней. Не сходится, милочка, дебет с кредитом не бьётся.
Марина почувствовала, как краска отливает от лица.
— Зинаида Петровна, вы о чём? Это акушерский срок! Врачи считают от первого дня последних месячных, а не от даты зачатия, зачатие было как раз перед отъездом Паши!
Свекровь хмыкнула.
— Акушерский срок... — передразнила она с ядом. — Это, милочка, паспорт джедая. Знаешь такое? Нарисовать можно что угодно. Есть факты, есть цифры. Ты нас за идиотов держишь? Или думаешь, мы тут все в сказки верим?
— Мам, ну врачи же... — начал было Паша, но уверенности в его голосе поубавилось, смотрел на калькулятор, и простая арифметика матери казалась ему убедительнее сложной биологии жены.
— Врачи, Паша, пишут то, что им говорят такие вот... хитрые дамочки, — Зинаида Петровна захлопнула календарь. — Удивительное рядом, правда? Муж за порог, а у жены «акушерский срок» нарисовался. Стимул понятен: ты сейчас при деньгах, жирная зарплата пришла, самое время закрепиться на жилплощади.
Марина вскочила, стул с противным скрежетом отъехал назад.
— Вы что такое несёте? Это Пашин ребёнок!
— Это мы ещё посмотрим, чей это «актив», — Зинаида Петровна скрестила руки на груди. — Я тебе, Паша, ещё когда вы женились, говорила, проверяй, а теперь что?
Она наклонилась к сыну, глядя ему прямо в глаза, и произнесла фразу, которая должна была стать контрольным выстрелом:
— Ты подумай, сынок, будешь платить за чужое семя восемнадцать лет? Горбатиться на вахтах, здоровье гробить, пока она тут будет «акушерские сроки» с кем-то другим согласовывать? Я тебя предупреждала.
Паша перевёл взгляд на Марину, в глазах больше не было радости, там зажёгся недобрый огонёк подозрения, раздуваемый маминой «логикой».
— Марин... — он нахмурился, отодвигая от себя тарелку с котлетами. — А реально... Чё за фигня с датами?
Муж выбрал мамину юбку и заблокировал карту
Марина смотрела на мужа. Всего минуту назад он был родным человеком, с которым она планировала, куда поставить кроватку, а теперь перед ней сидел напуганный зверёк. Паша бегал глазами по кухне, избегая встречаться с ней взглядом, явно взвешивал что страшнее, гнев матери или слёзы жены?
Победила, конечно, мама.
— Паш, ты чего молчишь? — голос Марины дрогнул, но истерики не было. — Ты же знаешь, что я никуда не ходила, тебя ждала.
— Ой, да хватит уже давить на жалость! — рявкнул Паша.
Резко встал, стул с грохотом ударился о стену, это была классическая защитная реакция слабого мужика, когда не знаешь аргументов, включай бычку.
— Марин, реально, чё ты мне лечишь? — он ткнул пальцем в календарь, как в обвинительный приговор. — Я считать умею! У меня по математике трояк был, но не кол! Восемь недель — это два месяца, меня не было! Ты чё, думаешь, я совсем дебил? «Акушерский», блин... Ты бы ещё сказала, что от святого духа залетела!
— Это медицинский факт, Паша! — Марина попыталась взять его за руку, но он отдернул её.
— Сходи к врачу со мной! Загугли, в конце концов!
— Гугл для дураков, — вклинилась Зинаида Петровна, стояла, прислонившись бедром к столешнице, и наблюдала за казнью с видом довольного режиссёра. — Там напишут всё, что угодно, лишь бы платные клиники деньги гребли. УЗИ твое стоит, поди, тысячи три? Вот, им выгодно тебе «срок» натянуть, чтобы ты за ведение беременности платила. Это бизнес, милочка, а Паша не спонсор.
Паша засопел, мамины слова падали на благодатную почву его жадности и неуверенности в себе.
— Короче, — он достал телефон. — Я не лох, мне чужие прицепы не нужны.
— Паша, это твой сын! Или дочь!
— Ага, конечно, от соседа дядя Вани.
Зинаида Петровна решила, что пора заканчивать этот цирк, шагнула вперёд, оттесняя Марину к выходу.
— Значит так, у тебя два варианта, или ты идёшь завтра в клинику и убираешь эту «ошибку расчётов», или собираешь манатки прямо сейчас, нам в квартире приживалки с нагулянными детьми не нужны.
Марина задохнулась от возмущения.
— Я не буду делать аборт, это желанный ребёнок!
— Ну, значит, вариант номер два, — Зинаида Петровна пожала плечами, будто речь шла о выборе сорта колбасы. — Паша, ты слышал? Она выбрала «инвестора» на стороне.
Паша посмотрел на мать, потом на Марину, в глазах на секунду мелькнуло сомнение, но страх показаться «терпилой» пересилил, и уткнулся в телефон.
— Я тебе карту дополнительную заблокировал. — буркнул он, не поднимая головы. — Во избежание трат, так сказать, а то щас начнется: витаминки, такси, нервы лечить... Сама давай крутись.
Пиликнуло смс-уведомление на телефоне Марины. «Карта *4589 заблокирована владельцем». Вот так просто, одним нажатием пальца он отрезал её от еды и денег.
— Вон, — тихо, но твёрдо сказала Зинаида. — Вещи потом заберёшь, если докажешь, что они твои, а не на деньги Павла куплены.
Марина поняла: разговаривать бесполезно, это железобетонная стена из тупости и скупости. Развернулась и пошла в коридор, руки тряслись, молния на сапогах заела, дернула её так, что чуть не вырвала собачку, чемодан собирать ей не дали.
— Куда пошла в спальню? — гаркнула свекровь, загораживая проход. — Там деньги лежат, знаю я вас, ушлых. Бери, что в прихожей, и вали.
Марина схватила с тумбочки пакет из «Пятерочки», который Паша бросил, когда пришел, вытряхнула оттуда пустые банки из-под пива. Кинула туда паспорт, кошелёк с мелочью, зарядку и тёплые спортивные штаны, которые сушились на батарее в коридоре.
— Паша, ты пожалеешь, — сказала она, уже стоя в дверях.
— Дверь с той стороны закрой, — ответил муж из кухни.
Щёлкнул замок. Марина оказалась на лестничной клетке, за тонкой стеной слышалось, как Зинаида Петровна включила чайник.
— Ну вот и славно, — донеслось приглушенно. — Зато теперь точно знаем, а то бы потом алименты платили за кота в мешке.
Марина прислонилась лбом к холодной стене. Январь, минус двадцать на улице, в кармане триста рублей наличкой, и ребёнок под сердцем, у которого, кажется, больше нет отца.
Триста рублей, мороз и звонок главному врагу
Железная дверь подъезда хлопнула, отрезая путь назад. Марина осталась в тамбуре, прислонилась спиной к ледяной стене, ноги мгновенно начали стыть. Вытряхнула мелочь на ладонь, триста сорок рублей, и карта, которая теперь просто кусок пластика.
— Вот дура, — выдохнула Марина, не про свекровь, про себя. — Какая же я дура.
Она вспомнила, как Паша месяц назад уговаривал её закрыть свою кредитку: «Зачем нам долги, Марин, у меня зарплата, мы же семья!». Она закрыла, и свои накопления, сто пятьдесят тысяч, вложила в ремонт его квартиры. «Немецкий ламинат, 33-й класс, вечный!» — радовался Паша.
Идти было некуда. Родители? До них полторы тысячи километров, билет на поезд стоит минимум четыре тысячи. Подруги? Светка в декрете, сама у мужа на шее сидит, у неё «однушка» и двое погодок. Ленка? Ленка сейчас на Гоа, просветляется.
Телефон в руке завибрировал от холода, зарядка 12%. Через полчаса он сдохнет, и она превратится в бомжа окончательно.
Марина сползла по стене на корточки. В животе заурчало, токсикоз отступил, уступив место животному страху. Она беременна, зимой на улице, муж предал её не просто морально, а выкинул её, как старый матрас, предварительно обчистив карманы.
Нужно было решаться.
Она открыла список контактов. Палец завис над именем «Паша Муж». Нет. Унижаться? Проситься назад, чтобы Зинаида Петровна всю жизнь попрекала её куском хлеба и заставляла чеки за прокладки показывать? Ну уж нет.
Взгляд упал на контакт в самом низу списка, «Борис Игнатьевич», свёкор. Зинаида описывала его как исчадие ада: «Бабник», «алкаш», «предатель», «развалил семью», «копейки не давал». Паша отца ненавидел заочно, повторяя мантры матери, Марина видела его один раз на свадьбе, сидел в углу, пил коньяк и смотрел на Зинаиду с жалостью, как на больную собаку.
— Если Зина говорит, что он монстр, — прошептала Марина, глядя на мигающую лампочку, — значит, есть шанс, что он нормальный мужик. В её системе координат «нормальный», это тот, кто не пляшет под её дудку.
Это был риск. Может, он пошлёт её матом, может вообще не в городе, но холод уже пробирался под куртку, Марина нажала вызов.
Гудок, второй, третий.
— Да? — голос был хриплый, спокойный.
— Борис Игнатьевич, это Марина, жена Паши.
Пауза.
— Бывшая, судя по голосу? Или что-то случилось?
— Зинаида Петровна посчитала на калькуляторе, что ребёнок не от Паши, сроки не сошлись, Паша заблокировал мне карту и выставил за дверь.
— Оригинально, — хмыкнул свёкор. В голосе не было удивления, только усталость. — А ты где сейчас?
— В подъезде. У меня триста рублей и севший телефон, мне некуда идти.
Молчание в трубке длилось вечность, Марина зажмурилась. Сейчас скажет: «Разбирайтесь сами, я тут при чём».
— Адрес пиши, — коротко сказал Борис Игнатьевич. — Или нет, стой там, замёрзнешь пока доедешь. Я вызову такси, скинь геолокацию, через двадцать минут машина будет.
Он отключился. Кажется, «монстр» оказался единственным человеком, кто не спросил про справку от гинеколога.
Свекровь сама нагуляла сына от курортного аниматора
Квартира Бориса Игнатьевича оказалась порталом в другой мир, здесь пахло не дешёвой зажаркой и стиральным порошком «Миф», а дорогим табаком и старой кожей.
Марина сидела в глубоком кресле «Честерфилд», обхватив руками кружку с горячим чаем. Её всё ещё трясло, то ли от пережитого холода, то ли от адреналина. На журнальном столике перед ней стояла початая бутылка коньяка «Hennessy» и пепельница, полная окурков.
Борис Игнатьевич ходил по комнате, на нём был велюровый халат, и выглядел он не как алкаш, которым пугала Зинаида, а как уставший профессор на пенсии.
— Значит, калькулятор? — переспросил он, остановившись у окна.
— Да. — усмехнулась Марина, истерика отступила. — Она сказала: «Сроки не бьются, паспорт джедая».
Борис Игнатьевич вдруг рассмеялся.
— «Паспорт джедая»... Надо же, за тридцать лет репертуар не сменила, стабильность, признак мастерства.
Он плеснул себе коньяка и сел напротив.
— Знаешь, Марина, почему Зинаида так помешана на цифрах и сроках? Почему ей везде чудится подвох?
— Потому что она... жадная?
— Нет, потому что каждый судит по себе.
Марина непонимающе посмотрела на свёкра.
— Вы о чём?
Борис Игнатьевич сделал глоток, покатал жидкость во рту и посмотрел на Марину взглядом, в котором читалась какая-то древняя, застарелая боль.
— Тридцать лет назад, — начал он спокойно, будто читал лекцию, — я вернулся из командировки, из Германии. Привез ей, дуре, сапоги, сервиз «Мадонна», видики-шмидики... А она мне сообщает: беременна, срок восемь недель, а меня не было три месяца.
Марина округлила глаза.
— И что?
— И ничего, она мне тогда устроила такой же цирк, только наоборот. Кричала, плакала, тыкала в лицо справками, что «плод маленький», что «задержка развития», что овуляция сдвинулась из-за магнитных бурь. Я был молодой, влюблённый лопух, поверил, простил и воспитал Пашу как родного.
Он замолчал, разглядывая жидкость в бокале.
— А пять лет назад, когда Пашка жениться на тебе собрался, она начала его накручивать. Мол, проверь невесту, все бабы врут. И меня так это задело... Я подумал, а дай-ка я проверю, только не тебя, а себя.
Борис встал, подошёл к книжному шкафу, отодвинул том «Истории государства Российского» и достал плотный конверт из частной лаборатории «Инвитро», кинул его на стол перед Мариной.
— Открой.
Марина дрожащими пальцами надорвала бумагу, текст плыл перед глазами, но суть она уловила сразу, «Вероятность отцовства: 0%».
— Паша не мой сын, — жёстко сказал Борис. — Я тогда нанял человека, раскопали всё. Оказалось, пока я в Германии марки зарабатывал, Зинаида крутила роман с аниматором в санатории в Сочи. Аниматора звали Артур, жгучий брюнет, Пашка кстати на него похож, если присмотреться. Нос, уши... Я просто видеть не хотел.
Марина выронила лист.
— И вы... молчали? Пять лет?
— А зачем говорить? — Борис пожал плечами. — Паша уже вырос, меня отцом считал, хоть мы и не ладили из-за Зинки. Рушить парню жизнь? Сказать, что его мать, гулящая баба, а он плод курортного романа? Решил, пусть живёт, я ушёл от Зины, оставил ей квартиру, машину, лишь бы не видеть эту лицемерную рожу.
Он наклонился к Марине, и его лицо вдруг стало хищным.
— Но сегодня она перешла черту, использовала свою же ложь, чтобы сломать жизнь тебе и моему внуку. Да, внуку. Я Пашку вырастил, значит, его дети, мои внуки.
Борис Игнатьевич достал телефон.
— У тебя карта какого банка? Сбера? Диктуй номер.
— Зачем?
— Я переведу тебе пятьдесят тысяч, завтра утром ты идёшь в самую дорогую клинику. Делаешь НИПТ — неинвазивный пренатальный тест. Это дорого, но безопасно для ребенка, он покажет отцовство Паши на раннем сроке, это будет твой аргумент.
— А второй аргумент? — спросила Марина, кивнув на тест на столе.
Борис Игнатьевич криво усмехнулся.
— А это моё «холодное оружие». Мы пойдем к ним на ужин, давно я не видел бывшую жену. Хочу посмотреть, как она будет калькулятором щёлкать, когда узнает, что её «бухгалтерия» с дебетом не сходится уже тридцать лет.
Марина посмотрела на этого уставшего, циничного мужчину и впервые за вечер почувствовала твёрдую почву под ногами.
— Она нас уничтожит, если мы промахнёмся, — тихо сказала она.
— Не промахнёмся, — Борис подмигнул. — Зинаида страшна, когда атакует, но она не умеет держать удар. Думает, что она гроссмейстер, а на самом деле просто ворует фигуры с доски, а завтра мы вернём фигуры на место.
Он набрал номер доставки еды.
— Ты пиццу будешь? С грушей и горгонзолой. Пашка такое не ест, он же у нас простой мужик, ему макароны по-флотски подавай, а мы с тобой отпразднуем начало войны.
Марина откинулась на спинку кресла, впервые за вечер ей стало тепло.
— Буду, и с двойным сыром, мне теперь за двоих есть надо.
Две справки, которые заткнули рот жадной родне
Дверь открыл Паша, увидев жену в компании отца, он растерялся и попятился, пропуская гостей в логово. На кухне царила Зинаида Петровна, пила чай из блюдечка, оттопырив мизинец. Перед ней лежала тетрадь в клеточку, видимо составляла смету расходов на следующий месяц. Увидев Марину, она даже не встала.
— Явилась? — она скривила губы, накрашенные морковной помадой. — Надеюсь, со справкой об аборте? Или пришла вещи забирать? Пакеты в прихожей, я сложила.
Марина прошла к столу, не разуваясь, грязь с ботинок осталась на линолеуме, но ей было плевать.
— Я пришла закрыть бухгалтерский год, Зинаида Петровна.
Борис Игнатьевич молча прислонился к косяку, скрестив руки на груди, смотрел на бывшую жену.
— Паша, читай, — Марина бросила на стол белый конверт с логотипом крупной лаборатории.
Паша, жуя бутерброд с докторской колбасой, неохотно взял бумагу.
— Чё там? Опять твои «джедайские» бумажки?
Пробежал глазами по строчкам, жевание прекратилось.
— Вероятность отцовства... 99,9%, — прочитал он севшим голосом. — Внутриутробный тест ДНК, срок совпадает…
Поднял на мать ошалелые глаза.
— Мам? Тут написано, что это мой ребенок, врачи подтвердили.
Зинаида вырвала лист у него из рук.
— Филькина грамота! — взвизгнула она, даже не вчитываясь. — Купила в переходе! Сейчас в фотошопе и не такое нарисуют. Паша, не будь лохом! Она просто хочет твои алименты! Это подлог!
— Подлог, говоришь? — голос Бориса Игнатьевича прорезал истерику, как скальпель.
Он подошёл к столу.
— Зина, ты всегда говорила: «Цифры не врут», так давай посмотрим на другие цифры.
Борис достал из внутреннего кармана пиджака второй конверт, был помятый, пятилетней давности, но печать стояла гербовая, положил его поверх теста Марины.
— Паша, читай вслух.
Паша, окончательно дезориентированный, открыл второй лист.
— Тест на отцовство... Образцы: Павел Борисович... Борис Игнатьевич... Вероятность родства: 0%.
Паша переводил взгляд с отца на мать.
— Пап? Это чё?
— Это, Паша, факт, — спокойно ответил Борис. — Я тебе не отец, а твой отец, скорее всего, Артурчик, аниматор из санатория «Лазаревское», мама в 93-м ездила «нервы лечить», вот там и налечила.
Зинаида Петровна побледнела, попыталась встать, но ноги не держали.
— Ты... Ты врёшь! Это месть! Ты всё подстроил!
— Акушерские сроки, Зина, — жёстко перебила её Марина. — У вас тогда тоже не сходилось на два месяца, правда? Только Борис Игнатьевич оказался великодушным мужчиной, а не бухгалтером.
Марина наклонилась к свекрови, глядя ей прямо в бегающие глазки.
— Что же вы молчите, Зинаида Петровна? Где ваш калькулятор? Посчитайте нам вероятность того, что вы тридцать лет врали сыну и мужу, изображая святую.
— Вы... Вон отсюда! — прохрипела свекровь, хватаясь за сердце, театрально, конечно. — Паша, выгони их!
Но Паша не шевелился, смотрел на мать с ужасом. Весь его мир, построенный на маминой «правде», рухнул за две минуты.
— Пап... — прошептал он. — Так я что... Я реально от аниматора?
— Спроси у мамы, — усмехнулся Борис. — У неё хорошая память на расходы, может и на мужиков осталась.
Марина взяла свою справку со стола.
— Пошли, Борис Игнатьевич, здесь слишком душно, и дорого, за чужие грехи платить не хочется.
Они вышли, оставив Зинаиду и Пашу наедине с двумя листами бумаги, которые весили больше, чем вся их квартира.
Бросила мужа-тряпку и уехала есть пиццу
В кухне повисла тишина, казалось, было слышно, как в голове Зинаиды Петровны рушатся нейронные связи, отвечающие за самоуверенность.
Она сидела, сгорбившись, превратившись из «железной леди» в старую, испуганную тетку в дешевой кофте. Легенда о «Святой матери», которую она полировала тридцать лет, осыпалась штукатуркой.
— Паша... — начала она, пытаясь вернуть командный тон, но голос сорвался на визг. — Не слушай его! Это фотошоп! Он всегда мне завидовал!
Паша медленно повернул к ней голову, в его глазах, обычно мутных и бессмысленных, сейчас плескалась чистая, незамутненная ненависть.
— Заткнись, — тихо сказал он. — Просто заткнись, мам, ты же говорила, что бабы врут. А сама? Всю жизнь?
Он перевёл взгляд на Марину, в одну секунду он сдулся, спесь слетела, остался напуганный мальчик, который понял, что только что профукал единственный шанс на нормальную семью.
Паша рухнул на колени, схватил Марину за край куртки.
— Марин, прости! Я дебил, я же не знал, она мне мозги промыла! — он тыкал пальцем в сторону матери, предавая её так же легко, как вчера предал жену. — Вернись, а? Я на колени встану, всё отработаю, кредит возьму, купим тебе сапоги, шубу... Марин!
Марина смотрела на него сверху вниз. Ни жалости, ни злорадства, только брезгливость, как будто на ботинок налипла жвачка.
— Встань, Паша, не позорься, — её голос звенел холодом. — Ты не дебил, а трус и это не лечится. Вчера ты слушал маму и выгнал меня на мороз, сегодня ты увидел бумажку и ползаешь в ногах, а завтра тебе кто-нибудь скажет, что я ведьма, и ты меня на костре сожжёшь?
Она выдернула куртку из его потных пальцев.
— Мне не нужен муж, у которого позвоночник из пластилина, оставайся с мамой, вы друг друга стоите, у вас теперь много общих тем: генетика, арифметика и поиск виноватых.
— Марин, я люблю тебя! — взвыл Паша, размазывая сопли.
— Любовь — это действия, Паша. А твои действия стоили триста рублей, цена такси до вокзала.
Марина развернулась и вышла в коридор. Борис Игнатьевич, который с наслаждением докуривал, прямо в квартире, нарушая все правила Зинаиды, электронную сигарету, подмигнул бывшей жене.
— Ну, Зинуля, счастливо оставаться. Калькулятор не сломай, когда будешь алименты от аниматора высчитывать.
Дверь захлопнулась.
Эпилог.
Паша остался сидеть на полу, Зинаида Петровна молча пила остывший чай, глядя в стену. В этой квартире, пропитанной ложью и экономией, теперь навсегда поселился холод. Им предстояло жить вместе, зная правду друг о друге, и медленно пожирать друг друга взаимными упрёками, это был их персональный ад.
А внизу, в тёплой машине «Тойота Камри», Борис Игнатьевич включил печку на полную мощность.
— Куда теперь, дочка? — спросил он, глядя в зеркало заднего вида.
— Домой, Борис Игнатьевич, к вам, если пустите, — Марина положила руку на живот. — Нам с внуком нужно нормально поесть, и кажется, я хотела пиццу с горгонзолой.
— Значит, будет пицца, — кивнул свёкор, выруливая со двора.
Марина смотрела на окна четвёртого этажа, там горел свет, но тепла там больше не было. Она улыбнулась, впервые за два дня чувствуя себя в безопасности, жизнь только начиналась, и в этой жизни больше не было места дешёвым людям.