Я росла с ощущением, что любовь нужно заслуживать. Не напрямую, не словами, а поведением. Если я была спокойной — меня хвалили. Если послушной — замечали. Если не мешала — любили. Никто не говорил это вслух, но я очень рано уловила правило: чтобы быть принятой, нужно быть удобной.
Я быстро научилась чувствовать настроение других. Улавливать интонации. Замечать паузы. Я понимала, когда лучше замолчать, когда улыбнуться, когда сделать вид, что мне всё равно. Это умение считалось зрелостью. Меня ставили в пример. Говорили, что я умная, что со мной легко.
И я гордилась этим.
Я не знала тогда, что «со мной легко» означает «я не доставляю хлопот». Не прошу. Не требую. Не спорю. Я просто есть — аккуратно, тихо, без лишних эмоций.
Эта модель жизни перетекла во взрослые отношения незаметно. Я снова и снова выбирала позицию той, кто понимает. Той, кто терпит. Той, кто сглаживает. Мне казалось, что это и есть любовь — умение не создавать проблем.
Я не задавалась вопросом, а кто создаёт пространство для меня.
Когда я начала меняться, во мне поднималось много вины. Не рациональной, а глубинной. Как будто я делаю что-то неправильное, даже если никому не причиняю вреда. Эта вина не имела адресата, но была очень реальной. Я чувствовала её телом.
Мне казалось, что если я выберу себя, кто-то обязательно пострадает. Что если я перестану подстраиваться, мир вокруг меня станет хуже. Это было иррационально, но очень сильно.
Я училась оставаться с этой виной, не пытаясь сразу от неё избавиться. Я понимала, что она — не знак ошибки, а след старой системы. Системы, в которой мои границы никогда не были приоритетом.
Со временем я стала замечать, что вина уменьшается, когда я не иду против себя. Она возвращалась только тогда, когда я снова начинала предавать себя ради удобства других. Это было важным наблюдением.
Я стала внимательнее к моментам, когда хочется проглотить слова. Когда хочется согласиться, хотя внутри всё сжимается. Когда хочется улыбнуться, чтобы избежать напряжения. Эти моменты стали для меня маркерами. Если я ловила себя на этом — значит, я снова исчезаю.
Я начала останавливаться.
Иногда это выглядело неловко. Иногда — грубо. Иногда — неожиданно для окружающих. Я могла сказать «мне это не подходит» и замолчать. Могла отказаться без объяснений. Могла уйти из разговора, не доведя его до логического конца.
Раньше такое поведение казалось бы мне недопустимым. Теперь я видела в нём заботу о себе.
Я начала понимать, что не обязана быть хорошей для всех. Что чья-то неудовлетворённость — не всегда моя зона ответственности. Что я не должна компенсировать чужой дискомфорт ценой себя.
Это не делало меня жёсткой. Это делало меня целой.
Я перестала пытаться быть понятной людям, которые не хотят понимать. Перестала тратить силы на доказательства своей адекватности. Перестала участвовать в разговорах, где мои чувства обесцениваются под видом логики.
Я начала иначе относиться к слову «эгоизм». Раньше оно звучало как приговор. Теперь — как искажённое отражение чужого недовольства. Я поняла, что часто эгоистом называют того, кто перестаёт быть удобным.
Я больше не боялась этого слова.
Моя жизнь не стала идеальной. В ней появилось больше неопределённости. Больше пауз. Больше тишины. Но эта тишина больше не давила. Она перестала быть пустотой. В ней появилось содержание.
Я начала чувствовать себя устойчивее. Не потому что всё стало понятно. А потому что я перестала бежать от себя. Я больше не искала подтверждения извне, что со мной всё в порядке. Я постепенно начала чувствовать это внутри.
И это ощущение — быть на своей стороне — оказалось самым надёжным, что у меня когда-либо было.
Я не знаю, каким будет мой путь дальше.
Я не знаю, какие люди появятся рядом.
Я не знаю, что именно ждёт меня впереди.
Но я точно знаю одно: я больше не вернусь туда, где мне приходилось быть меньше, чем я есть.
И даже если иногда страшно, даже если иногда одиноко, даже если иногда хочется снова спрятаться — я выбираю оставаться.
С собой.