Я проснулась в тишине.
Будильник ещё не звонил. Пять сорок три — зелёные цифры на экране телефона. За окном темно, январь. Батарея шипит, как всегда. И тихо. Так тихо, что слышно, как сосед сверху кашляет.
Я лежала и смотрела в потолок. Пыталась вспомнить.
Десять лет. Мама умерла десять лет назад. Я помню её лицо — на фотографиях. Помню запах — «Красная Москва», она другими духами не пользовалась. Помню руки — тёплые, всегда тёплые, даже зимой. Помню, как она резала хлеб — толстыми ломтями, наискосок. Помню её тапочки — синие, с вышитыми ромашками.
А голос — нет.
Не помню.
Я знаю, что она звала меня «солнышко». Знаю интонацию — вроде бы. Но когда пытаюсь услышать это в голове — пусто. Как будто кто-то стёр плёнку. Остались слова, а звук — исчез.
Это странно — забыть голос. Мы же слышим его тысячи раз. Каждый день. Годами. «Доброе утро». «Ты поела?» «Надень шапку, холодно». «Люблю тебя». Тысячи фраз. А потом — тишина. И ты понимаешь, что не можешь воспроизвести ни одного звука.
Мне сорок два. Двенадцать лет работаю бухгалтером в строительной фирме. Цифры, отчёты, накладные. У меня своя однушка в Подмосковье, маленькая, но своя. Есть подруга Таня, с которой созваниваемся раз в месяц. Есть кот Барсик, рыжий, ленивый.
А голоса мамы — нет.
И это мучает. Не каждый день. Но по утрам — особенно. Когда просыпаюсь в тишине. Когда понимаю, что первое, что я слышу — не её «Доброе утро, солнышко», а гудение холодильника.
Я встала. Барсик поднял голову, посмотрел на меня сонными глазами и снова уткнулся в лапы. Ему хорошо. Он не помнит ничьих голосов.
***
Я искала. Господи, как я искала.
После похорон я перебрала все коробки. Все альбомы. Все шкафы. Мама не любила фотографироваться, но иногда — на праздниках — её снимали. Фотографии нашлись. Много. Мама на даче, в соломенной шляпе. Мама на моём выпускном — в синем платье, которое сама шила. Мама на кухне, с половником в руке, смеётся.
Фотографии — есть. А видео — ни одного.
Она не записывала голосовые. Звонила по обычному телефону — и всё. Никаких сообщений в мессенджерах. Ей было пятьдесят восемь, не дожила до шестидесяти. Она говорила — зачем мне этот ваш интернет, я лучше позвоню. Голос живой, тёплый. Не буковки на экране.
И я не сохранила. Ни одного звонка. Думала — зачем? Она же рядом. Всегда можно позвонить.
А потом — инсульт. Март. Она позвонила утром, сказала — голова болит, странно как-то. Я сказала — ляг, отдохни, вечером заеду. И поехала на работу.
Вечером я нашла её на полу в коридоре. Она шла к телефону — перезвонить мне. Не дошла.
Три дня в реанимации. Врачи что-то говорили, я не слышала. Трубки, провода, мониторы. Её лицо — серое, чужое. И тишина. Она не могла говорить.
Потом — всё.
Десять лет назад. А я до сих пор просыпаюсь в пять утра и думаю — надо позвонить маме. И только через секунду вспоминаю.
После похорон я искала записи. Перерыла весь её дом. Старые кассеты — пустые. Автоответчик — давно сломан. Видеокамера — никогда не было. Я звонила её подругам. Тёте Зине, с которой она работала. Тёте Любе, с которой ходила в церковь. Никто не снимал. Никто не записывал.
Голос — это же не вещь. Его нельзя положить в шкатулку.
***
Я пробовала разные способы.
Читала в интернете — как вспомнить голос умершего человека. Советовали медитировать. Закрывать глаза, представлять лицо, пытаться услышать. Я пробовала. Садилась на кровать, закрывала глаза. Представляла маму — вот она стоит на кухне, вот поворачивается, вот открывает рот.
И — тишина. Как в немом кино.
Ещё советовали — записать, что помнишь. Слова, фразы, интонации. Я села, взяла тетрадь. Написала: «Солнышко». «Ты поела?» «Надень шапку». Слова — есть. А как они звучали — не помню.
Я спрашивала родственников. Тётя Вера, мамина двоюродная сестра, сказала — конечно, помню её голос. Ну, такой... обычный. Тёплый. Мягкий, что ли.
Негромко. Мягко. Тепло. Слова. Просто слова.
И я поняла — никто не сможет мне его вернуть. Голос нельзя описать. Его можно только услышать.
А мне — нечего слушать.
***
Шли годы.
Я научилась жить с этим. Утром вставала, шла на работу. Вечером возвращалась, кормила Барсика, смотрела сериалы. По выходным — уборка, магазин. Обычная жизнь.
Иногда я открывала мамины фотографии. Смотрела на её лицо. Пыталась вспомнить. И каждый раз — одно и то же. Лицо — есть. Голос — нет.
Это как фантомная боль. Ампутированная рука болит, хотя её давно нет. Вот и голос — болит. Его нет, а пустота — есть.
Таня как-то спросила — ты ходила к психологу? Может, поможет? Я не ходила. Что я ему скажу? Что не могу вспомнить голос матери? Это не болезнь. Это просто — жизнь.
Но по утрам — особенно тяжело. Просыпаешься — и первая мысль: тишина. Никто не зовёт.
***
Звонок раздался в четверг, после работы.
Я как раз пришла домой, сняла сапоги. Барсик крутился под ногами, требовал еды. Телефон зазвонил — незнакомый номер.
— Леночка? — голос тёти Веры, громкий, с хрипотцой. Её всегда слышно через две комнаты. — Ты как?
— Нормально, тёть Вер. Что-то случилось?
— Да нет. Я разбираю шкафы. Переезжаю к Серёже, он настоял. Дом большой, половина комнат заперта, мне одной тяжело. Под семьдесят мне, Леночка.
— Помочь с переездом?
— Да нет, Серёжа всё организует. Я по другому поводу. Нашла коробку в кладовке. Там флешка. Написано «дни рождения». Хочешь — приезжай, заберёшь. Там, может, и Галя есть.
Галя. Так она называла маму.
Сердце стукнуло. Сильно.
— Какие дни рождения?
— Разные. Помнишь, у Наташки дочка была? Мы к ним ездили, давно, лет двенадцать назад. Я тогда камеру купила. Снимала всех подряд. Потом на флешку скинула и забыла.
Двенадцать лет назад. Мне было тридцать. Мама была жива.
— Там может быть мамин голос? — спросила я. Голос дрогнул.
— Не знаю, Леночка. Может. Я не смотрела. Компьютера-то нет.
— Я приеду, — сказала я. — Завтра.
— Приезжай. Пирог испеку.
Я повесила трубку. Руки дрожали.
Барсик мяукал. Я забыла его покормить. Достала корм, высыпала в миску. Движения — автоматические.
Может, там есть её голос.
После десяти лет — может.
***
Ночь я не спала.
Лежала, смотрела в потолок. За окном — фонари, жёлтый свет на шторах. Барсик урчал под боком. А я думала.
Что, если там ничего нет?
Что, если мама просто в кадре мелькнула — и всё? Молча?
Я столько раз надеялась. Искала в интернете — вдруг кто-то выложил видео с какого-нибудь праздника. Спрашивала у знакомых. Просила бывших коллег маминых — может, с корпоратива что-то есть?
Ничего.
И вот теперь — флешка.
А вдруг — опять ничего?
Я повернулась на бок. Попыталась представить — вот я приезжаю, вставляю флешку, открываю файлы. И там — мама. Говорит что-то. Зовёт меня.
Солнышко.
Я так хотела это услышать.
***
До Тулы четыре часа на электричке.
Я вышла из дома в семь утра. Январь, темно, холодно. Снег скрипит под ногами. Электричка подошла с опозданием.
Я села у окна. За стеклом мелькали заснеженные поля. Деревни — серые дома, дым из труб. Леса — берёзы, ели, сугробы.
Руки сами сжимались в кулаки. Я всегда так делаю, когда думаю о прошлом. Плечи вперёд, пальцы в кулак. Как будто защищаюсь.
Голос — это такая хрупкая вещь. Он не оставляет следов. Не печатается на бумаге. Звучит — и исчезает.
Фотография — другое дело. Она застывает, хранится, можно достать через сто лет. А голос — нет. Секунда — и всё.
Раньше люди вообще не записывали голоса. Мои прабабушки, прадедушки — от них не осталось ни звука. Как они говорили? Как смеялись? Никто не знает.
А теперь — можно записать. Телефоны, камеры, диктофоны. Но мы не сохраняем. Думаем — потом. Думаем — успеем.
А потом — поздно.
Электричка качалась на стыках рельсов. Я закрыла глаза и попыталась представить мамин голос.
Пусто.
***
Тётя Вера встретила меня на пороге.
Кофта крупной вязки, серо-зелёная, с вытянутыми рукавами. Тапочки с помпонами. Лицо — морщинистое, доброе. Глаза — мамины. Они же сёстры.
Она обняла меня крепко, пахнуло печеньем.
— Худая ты какая. Совсем себя не бережёшь.
— Нормальная я, тёть Вер.
— Проходи. Чай будешь?
Дом был большой и холодный. Тётя Вера жила здесь одна после смерти мужа — уже восемь лет. Половина комнат заперта. Шкафы с посудой, которой никто не пользуется. Диваны под чехлами. Ковры на стенах — с оленями.
— Садись, — она показала на кухню.
Я села за стол. Клеёнка в цветочек, сахарница с отбитым краем. Всё — как в детстве. Мы приезжали сюда с мамой на выходные.
— Вот, — тётя Вера достала жестяную коробку из-под печенья. — Флешка. Нашла вчера за банками.
Флешка была старая, потёртая. Белый пластик пожелтел. На наклейке — выцветшие буквы: «дни рождения 2013-2014».
Двенадцать лет.
Я взяла её и почувствовала, как пальцы дрожат.
— Ты чего? — тётя Вера заметила.
— Волнуюсь.
— Понимаю. Галю ищешь.
Я не ответила. Горло сжалось.
— Ладно, — она налила чай. — Поешь сначала. Потом посмотрим.
***
Ноутбук тёти Веры был древний, медленный.
Загружался минут пять. Я сидела на продавленном диване, смотрела на экран — и боялась.
Боялась, что там ничего не будет.
Боялась, что услышу чей угодно голос — только не её.
Тётя Вера села рядом.
— Не переживай так. Что будет — то будет.
Флешка открылась. Папки: «Наташа 2013», «Наташа 2014», «Новый год 2014».
Наташа — подруга тёти Веры. У неё была дочка, Полина. Сейчас ей, наверное, семнадцать. А тогда — пять.
Я кликнула на первую папку.
Видео. Комната, украшенная шариками. Девочка лет четырёх задувает свечи. Вокруг — взрослые, смеются, хлопают.
Я всматривалась в лица. Тётя Вера — молодая, без седины. Наташа — в красном платье. Ещё какие-то люди.
Мамы — не видно.
Я промотала дальше. Девочка разворачивает подарки. Кукла. Книжка. Взрослые что-то говорят.
Голоса — чужие.
Мамы — нет.
— Может, в другой папке, — сказала тётя Вера.
Я кликнула на вторую. «Наташа 2014».
Та же комната. Девочка старше. Торт с единорогом. Песенка «Happy Birthday».
Я слушала голоса. Чужие.
Где же мама?
— Она точно приезжала, — сказала тётя Вера. — Мы вместе на электричке ехали. Галя ещё пирог везла, с вишней.
Я открывала файл за файлом. Чьи-то лица. Чьи-то голоса. Девочка бегает по комнате.
Мамы — нигде.
Сердце колотилось. Руки вспотели. Надежда таяла.
Опять ничего.
— Подожди, — тётя Вера взяла ноутбук. — Ещё папка. «Новый год 2014».
Я не хотела смотреть. Знала, что там тоже ничего.
Но кивнула.
Три файла. Короткие.
Первый. Ёлка. Гирлянды. Кто-то поёт «В лесу родилась ёлочка». Мамы — нет.
Второй. Стол с салатами. Кто-то режет торт. Голоса — чужие.
Третий.
Последний файл. Двадцать восемь секунд.
Тётя Вера нажала.
На экране — та же комната. Но ракурс другой. Камера случайно поворачивается вправо. Мимо окна кто-то проходит.
И я увидела её.
Мама.
Она стоит у окна. В синей кофте, которую сама вязала — три месяца вязала. Волосы убраны назад. Серёжки — маленькие, серебряные, я подарила на юбилей.
Она смотрит куда-то за кадр. На девочку, наверное.
А потом — наклоняется. Протягивает руки. И говорит:
— Иди сюда, солнышко.
Три секунды.
Её голос.
***
Я не знаю, сколько раз пересмотрела эти три секунды.
Тётя Вера сидела рядом, молчала. Потом положила руку мне на плечо.
— Нашла?
Я кивнула. Говорить не могла. Слёзы текли по щекам.
Её голос. Тёплый. Мягкий. Негромкий — тётя Вера правильно сказала. С этой интонацией на «солнышко» — чуть выше в конце, как будто улыбается.
Я забыла эту интонацию. А теперь — услышала заново. Нет, не вспомнила. Именно услышала. Как будто она здесь, рядом.
Иди сюда, солнышко.
Три секунды. Одна фраза. Случайная съёмка на чужом дне рождения. Камера повернулась не туда — и поймала маму. Случайно.
Это всё, что осталось.
И этого — достаточно.
— Выпей воды, — тётя Вера протянула стакан. — Ты вся белая.
Я взяла стакан. Руки тряслись. Вода расплескалась.
— Спасибо, тёть Вер.
— Да за что? Я не знала, что там есть. Случайно нашла.
Случайно. Вся моя жизнь — случайности. Случайно мама заболела. Случайно я не приехала вовремя. Случайно флешка пролежала двенадцать лет. И случайно — сейчас — я её нашла.
— Можно скопирую? — спросила я. — На телефон?
— Конечно. Это же твоё.
Я подключила телефон к ноутбуку. Скопировала файл. Потом — ещё раз прослушала.
— Иди сюда, солнышко.
Её голос. Мамин голос.
Десять лет я его искала.
И вот — нашла.
***
Домой я вернулась поздно ночью.
Электричка опоздала на сорок минут. Потом — метро, автобус. Фонари горели через один, снег скрипел под ногами.
Барсик встретил у двери, требовательно мяукнул. Я забыла оставить ему еды.
— Сейчас, — сказала я. — Потерпи.
Насыпала корм. Налила воды.
Квартира была холодная — забыла включить обогреватель. Достала плед, укуталась. Не раздеваясь села на кровать.
Достала телефон.
Открыла файл.
— Иди сюда, солнышко.
Три секунды. Потом — тишина. Чужие голоса на фоне, смех. Но я слышала только её.
Мама.
Я прослушала ещё раз. И ещё.
В какой-то момент поняла — плачу. Слёзы текут, капают на плед. Барсик запрыгнул на кровать, ткнулся носом в руку.
— Это мама, — сказала я ему. — Слышишь? Это мамин голос.
Он посмотрел на меня жёлтыми глазами. Не понял, конечно.
Я открыла настройки телефона.
Будильник. Звук будильника.
Там, где раньше была стандартная мелодия — надоевший электронный звон — я поставила новый звук. Те самые три секунды. Вырезала из файла — только мамин голос.
Сначала — мгновение тишины. А потом:
— Иди сюда, солнышко.
Я поставила будильник на шесть тридцать. Как обычно.
Легла.
Натянула одеяло до подбородка.
Закрыла глаза.
И впервые за десять лет мне не нужно было ничего вспоминать. Не нужно было закрывать глаза и пытаться услышать. Не нужно было представлять губы, которые двигаются в тишине.
Голос — есть.
Три секунды. Но — есть.
***
Утро.
Я проснулась от её голоса.
— Иди сюда, солнышко.
Три секунды. Потом — тишина. Батарея шипит. За окном — рассвет, серый январский рассвет. Сосед кашляет за стеной.
Но первое, что я услышала — она. Мама.
Я лежала и смотрела в потолок. Тот же потолок, что и вчера. Та же комната. Та же жизнь.
Но что-то изменилось.
Теперь каждое утро начинается с неё. С её голоса. С этих трёх секунд. Каждый день.
Иди сюда, солнышко.
Как будто она меня зовёт. Как будто я маленькая. Как будто она жива.
Я не знаю, сколько раз буду это слушать. Может, всю жизнь. Может, когда-нибудь привыкну и перестану вздрагивать. Перестану плакать.
Но сейчас — каждое утро — я просыпаюсь с ней.
Барсик потянулся, зевнул. Посмотрел на меня — пора кормить. Обычное утро.
Только теперь — не совсем обычная.
Я встала. Подошла к окну. За стеклом — снег, фонари, пустой двор.
А внутри — тепло. Маленькое, хрупкое тепло. Три секунды тепла.
Иди сюда, солнышко.
Иду, мам. Иду.