Продолжение истории нашей семьи.
"Через несколько лет мы узнали от мамы, как все это было в жизни.
«Отец ваш поздно пришел, - рассказала мама, - тогда домой и сказал, думал, что уже не придется вернуться к вам. Оказалось, что когда все мы молились за него, отца схватили четыре пьяных матроса - анархиста, хотели разорвать на куски, изуродовать. Они требовали у него паровоз из ремонта, а паровоз был еще не готов, ремонт продолжался.
Уже полуживой отец услышал грозный крик: «Что вы делаете, прекратите!» Он увидел шестерых матросов, которые вырвали его из здоровенных ручищ остервенелых пьяных матросов. Эта святая молитва ваша помогла, — сказала мама и заплакала».
Все мы еле успокоили ее тогда. Папа наш был беспартийным, но за всю свою сознательную жизнь мы, его дети, и все знакомые, знавшие отца, многократно убеждались, что он по своим практическим делам, по своим взглядам на жизнь, был примером беспартийного большевика. Так говорили в народе.
Так было и в гражданскую войну. Во многих случаях он с риском для жизни помогал партизанам в Сибири, на этой почве сдружился с легендарным Сергеем Лазо. Когда отец узнал, что японцы сожгли Сергея в топке паровоза, он плакал навзрыд, как ребенок. Я видел, как однажды к нам домой пришла жена начальника станции милиции Луковкина и сказала, что японцы арестовали мужа.
Обвинили, что он связан с партизанами. Она плакала, просила, чтобы папа заступился за него. Сказала, что японцы сегодня же могут расстрелять мужа, а у них ведь пятеро детей. Папа обещал сходить в штаб к майору и сказать в защиту Луковкина поручиться за него.
Как сказал, так и сделал. Через короткое время одел железнодорожную форму начальника станции, надел красную фуражку и пошел. После мама рассказывала.
«Ваш папа вернулся поздно усталый и взволнованный».
- Когда я пришел в штаб, - рассказывал папа, - дежурный сделал мне знак подождать.
- Ити ни, — сказал он, то есть по-японски одну-две минуты. А сам пошел доложить майору. - Икитё, — услышал я, — это по-японски начальник станции.
Майор сказал:
- Пропустите.
Я поздоровался и сказал ему, что приходила жена милиционера Луковкина и со слезами сообщила, что арестовали её мужа якобы за связь с партизанами. «Вы ведь хорошо знаете мужа, знаете, что политикой он никогда не занимался, и с партизанами, этими смутьянами народа, ничего общего не имеет и никогда с ними связан не был. Поручитесь за него, спасите его, ведь у нас пятеро детей». «Да, - сказал я, - хорошо знаю Михаила Ивановича, он ведь всегда у нас на виду породу своей работы, уверен, что к партизанам не имеет никакого отношения, это ошибка, кто-то наговорил на него по злости, наверное, привлекался им к ответственности за какие-нибудь нехорошие дела. Разрешите мне, господин майор, увидеть его, и я попрошу, чтобы он обещал мне поручившемуся за него сказать правду и никогда не иметь связи с партизанами».
Разговор переводил офицер-переводчик. Вдруг майор закричал что-то, вскочил со стула, и багровый от злости выхватил наган, направил на меня.
- Ваш Луковкин в камере смертников, сегодня он будет расстрелян. Он связан с партизанами. Если вы заступаетесь за него, значит, вы единомышленники, вы тоже подлежите аресту.
- Господин майор, — сказал я, — вы знаете, что я начальник станции Могоча. Старше по должности здесь никого нет. Я знаю, должен знать всех людей, чтобы доверять им или не доверять в работе. Моя забота не политика, а железная дорога. Четкий график ее работы. Она должна быть такой же точной в как часы на вашей руке. Она всегда должна быть готова к перевозке ваших же войск. Вы же сами кровно заинтересованы в этом. Так вот, как начальник станции, я ручаюсь за невиновность Луковкина. Если он окажется, тем не менее, виновным в связи с партизанами, то арестуйте меня, А сейчас, при мне, прошу освободить его.
Майор почти мгновенно подскочил ко мне, приставил наган к виску и угрожающим голосом прошипел: «Если обманули, арестовывать вас мы не будем. Я сам пристрелю вас в вашем же кабинете при всех».
- Если вы освободите Луковкина, то приобретете симпатию населения. А это для оккупационной армии имеет значение.
- Приведите Луковкина, — крикнул он.
Мне важно было выдержать свою роль до конца, и я устоял. Майор поверил мне. Ввели Луковкина. Руки его были за спиной, лицо в кровоподтеках.
- Михаил Иванович, здравствуй! Я поручился за тебя, что ты никогда не был связан с партизанами. Я не мог допустить этого, зная тебя. Скажи, не ошибся ли я в тебе?
- Нет, — ответил он глухим голосом.
- Вот, видите, господин майор, не зря я поручился за него. Отпустите домой, никуда он от своих пятерых детей не денется.
- Снимите наручники, — приказал майор, — отведите его домой и еще раз предупредите, ни шагу из дома.
- Есть, — ответил конвоир.
Майор освободил руки Луковкина, и они ушли.
- Господин майор, благодарю за доверие. Всегда готов сотрудничать с вами.
Майор улыбнулся.
- Это мне нравится, — сказал он.
- Могу идти? - спросил я.
- Спокойной ночи. Передайте добрые пожелания супруге.
Когда вышел, у меня задрожали колени, и ноги отказались идти дальше. Громадным усилием воли заставил себя преодолеть это. И вот я с вами. «Отец ваш знал, что Луковкин был очень ценным связным для Сергея Лазо, но не подал вида об этом, когда жена просила спасти мужа. Знал также, что Луковкину нельзя теперь оставаться дома с семьей, нужно немедленно уходить к партизанам, что тот, кто предал его, доведет до конца свое черное дело. Уйдет Луковкин, отца вашего, немедленно расстреляют. И Луковкин Михаил Иванович, этой же ночью ушел в тайгу к партизанам. Сергею Лазо стало известно, что папе грозит расстрел. На рассвете партизаны атаковали Могочу и выбили японцев.*
Вскоре уже вдали от Могочи японцам удалось схватить Сергея Лазо, и они жестоко отомстили ему за многие свои поражения от партизан, сожгли его в топке паровоза.
*Примечание. Это уже не из дневников дядя Володи, а мой дедушка рассказывал, что за спасение Луковкина и неоднократную помощь партизанам, Сергей Лазо подарил моему прадедушке Олимпиеву Пантелеймону Федотовичу свою саблю, они сдружились, и сабля хранилась в нашей семье долгие годы. А когда уезжали из Дальнего Востока в Саратов, мой прадедушка передал эту саблю в местный краеведческий музей.
В начале 1921 года наша семья переехала из Сибири на Дальний Восток. Папа стал работать ревизором движения в городе Свободном в отделении Уссурийской железной дороги. Это была большая перемена в жизни семьи. Квартира в добротном казенном доме с надворными постройками.
Папа купил корову. Вся семья хорошо питалась. В продаже здесь была свежая рыба. В городе каждую неделю большой базар. Для нас, малышей, это было удивительным событием, как чудо. Впервые в жизни мы увидели, как горят электрические лампочки. В Могоче освещение было только керосиновыми лампами и стеариновыми свечами.
Когда мы заняли здесь новую квартиру, электрического света у нас не было. Папа сам провел провода от ближайшей электросети и подключил свет. Он не был таким ярким, как сейчас в квартирах, потому что максимальная мощность лампочек накаливания с угольным волоском была только 25 ватт.
На такую лампочку можно было спокойно смотреть. И мы все вволю любовались и удивлялись ею. Из поселка Железнодорожников мы ходили в школу, в город Свободный, через лес. Почти за четыре километра. Страшно было, потому что ходили слухи об убийстве людей. В то время лес привлекал своей таинственностью и красотой.
Впервые в жизни увидели клёны, дубы, рябину, в Сибири они почти не растут. В первую же весну нас удивила и поразила картина наводнения при разливе реки Зеи. Мы ходили всем классом на экскурсию на гору, с которой открывался вид на половодье Зеи.
Это страшное зрелище оставило в памяти след на всю жизнь. Вода просматривалась от подножия горы до горизонта. Настоящее море. Когда уже взрослым бывал на юге и смотрел на море, всегда вспоминал этот разлив своенравной дальневосточной реки.
В 1929 году в половодье, Зея угрожала многим селениям, а город Зея был смыт ею до основания. Пришлось отстраивать его заново. Только теперь, после постройки дамб и плотин, гидроэлектростанций, наводнения не угрожают населенным пунктам, а тогда это было стихийным бедствием.
После спада воды, она заливала даже чердаки домов вблизи береговой линии, люди спасались на крышах, во дворах оставалась и погибала крупная рыба. Правда, некоторую ее часть удалось спасти в соленом и копченом виде. В городе Свободном прожили мы два года.
Почти столько же жили с нами дядя Ваня Алимпиев и его жена, тётя Михася, полька по происхождению, Михалина Игнатьевна. Тётя Нюра Алимова, папина сестра, вышла замуж за Сажина Агапа Алексеевича и осталась в Могоче.
Папа ездил в командировку в город Хабаровск. Там оформили его перевод в правление Уссурийской железной дороги на должность диспетчера. Из Хабаровска папа привез всем нам гостиницы и подарки. Трём сыновьям коньки «Снегурочка» и «Нурмис». До этого мы катались только на деревянных самоделках.
Самым удивительным и неожиданным гостинцем оказались два яблока — «Бумажный ранет». Их привезли из Японии. На Дальнем Востоке они не растут. Папа в торжественной обстановке разделил их на шесть частей, и мы, дети, впервые в жизни попробовали вкус яблок. Папа рассказывал, как опасно и трудно было ему пробираться.
По временному настилу в три доски, проложенному вместо двух металлических ферм железнодорожного моста через Амур. Их взорвали японцы при отступлении. Это центральные пролеты, в том месте дует сильный ветер. Настил раскачивается.
Чтобы не потерять равновесие и не сорваться вниз с огромной высоты. Нужно крепко держаться за канат, натянутый вместо поручней. Такой восемнадцати пролётный красавец мост вывели из строй японцы, и, как потом оказалось, надолго. В 1923 году мы поехали в город Хабаровск. Недалеко от него, из окна вагона, хорошо была видна станция Волочаевка, та легендарная, о которой и сложна песня: «И запомнится, как сказка, как манящие огни, штурмовые ночи Спасска, Волочаевские дни».
Мы рассматривали оставшиеся после боёв длинные, многоразрядные заграждения из колючей проволоки, как живых свидетелей тех решающих боёв за Советскую власть на Дальнем Востоке.
Когда был уже виден издали Амур, наш поезд подошёл к стрелке, которая переводила на левый временный путь. Он опускался к дебаркадеру на берегу Амура. После дополнительных маневров отцепили паровоз, был перегон его на запасной путь и оттуда к хвосту поезда наш состав секциями по два вагона перекатили на дебаркадер.
Для этого паровоз толкал состав очень медленно, осторожно, вагонами вперед. Отцепляли каждые два вагона. Поперек парома размещалось только два двухосных товарных вагона. Закрепляли на пароме. После этого расстыковывались соединение рельсов парома и дебаркадера.
Передвигали паром до совмещения следующих пар рельсов, скрепляли их, и операция загрузки повторялась. Такую же манипуляцию только в обратном порядке проводили железнодорожники на дебаркадере правого берега Амура.
В Хабаровске мы сняли квартиру в одном из домов рыбака Солохина на Корсаковской улице, в каких-нибудь четырехстах метрах от красавицы реки Уссури. У Солохина на этой и соседних улицах было пять домов для четырех сыновей и дочери. Все это, как говорили люди, заработано своим трудом на ловле кеты.
Ловили громадными сетями, маневрируя двумя лодками. Кета в путину шла сплошной стеной. Кажется, в 1924 году вошел в силу закон по охране рыбных ресурсов. Рыбаки были обязаны брать как законный улов только 25 рыбин за один заброс сетей, остальное нужно было осторожно разгружать в реку. На это затрачивалось много времени. В этом как раз и был весь смысл нового закона по охране запасов рыбы - рыбаки были очень недовольны. Хотя этим законом не ограничивалось количество забросов сетей в сутки, но ведь путина длится всего-то неделю, четверо суток кета идет вверх по течению, а трое обратно.
А за это время запасают ее впрок на целый год. Недовольство рыбаков выражалось в игнорировании закона, в продолжении хищнически истощать рыбные запасы. А какими огромными были они тогда!
Мы покупали у Солохина кету в большом количестве из-за расчета обеспечения семьи до следующей путины. Папа купил корову, черную красавицу, с белой звездочкой на лбу. Дали кличку Чернуха...".
Продолжение следует...
#Саратов #город #Моя_саратовская_жизнь #история #краеведение #интересно #воспоминания #семья #Могоча #революция #гражданскаявойна #СергейЛазо #Лазо #японцы