Глава третья: Карта, жена и королевский бал
Прошло три месяца. Зима вцепилась в Париж ледяными когтями. Но холоднее уличного ветра была та ледяная тишина, что воцарилась между Лувром и особняком де Гиз. Назначение герцога великим магистром артиллерии сработало как припарка на гнойную рану: внешне успокоило, но воспаление ушло внутрь.
Гиз теперь часто бывал при дворе. Он являлся в простом, но безупречно сшитом чёрном камзоле, без намёка на военную выправку — и от этого казался лишь опаснее. Он был учтив, холоден, и его голубые глаза, скользя по Генриху III, словно измеряли расстояние для будущего удара.
А король погрузился в странное занятие. В его кабинете, среди глобусов и астролябий, появился огромный стол, заваленный... кусками кожи, красками и кистями. Генрих III собственноручно рисовал карту Франции.
— Смотри, Шико, — говорил он, тонкой кистью выводя извилистую линию Луары. — Королевство — это не земли и не крепости. Это тонкая материя доверия, протянутая между вассалами, как пергамент. И вот здесь... — он ткнул кистью в район Лотарингии, оставив кроваво-красное пятно, — пергамент трещит. Его растягивают слишком сильно.
Шико, грызя засахаренный миндаль, наблюдал.
— Искусная карта, государь. Только вот беда: пока вы рисуете реки, герцог де Гиз собирает реальные мосты. Ко мне приходил один пьяный лейтенант из его охраны. Болтал, что в его часовне теперь не только молятся, но и... тренируются.
— Тренируются? В часовне?
— Странно, не правда ли? — Шико бросил миндалину в рот. — Но если присмотреться, некоторые церковные скамьи отлично подходят для хранения мушкетов. А в подвалах, поговаривают, теперь сухо и просторно. И пахнет не вином, а порохом.
Король отложил кисть. Его лицо, и без того бледное, стало похоже на восковую маску.
— Доказательства. Мне нужны не слухи, а доказательства. Бумага. Приказ с его печатью. Что-то, что можно предъявить Совету.
— Доказательства любят тишину и темноту, — философски заметил Шико. — И золото. Много золота. У вас есть человек, который может проникнуть в его кабинет?
— Есть, — тихо сказал король. — Но не человек. Тень.
На следующий день, под предлогом зимней прогулки, король пригласил во дворец молодую жену своего кузена, принцессу де Жуайез. Это была одна из его многочисленных попыток окружить Гиза своими людьми. Прогулка не удалась. Принцесса, бледная как лилия, отвечала односложно и постоянно оглядывалась, будто ожидая, что из-за куста выскочит её грозный супруг.
И именно тогда, на заснеженной аллее, они столкнулись с ней.
Мария де Клев.
Она была дочерью того самого герцога де Невера, что колебался между королём и Лигой. Юная, с огромными тёмными глазами и робкой улыбкой, она была свежа, как первый подснежник. И она делала реверанс не с холодной почтительностью, а с такой искренней теплотой, что Генрих III на мгновение замер.
— Ваше Величество, — её голосок звенел, как хрустальный колокольчик. — Простите, я не знала, что аллея занята.
— Она занята только красотой, мадемуазель, — автоматически ответил король, и в его голосе впервые за долгие месяцы прозвучало неподдельное восхищение.
Он предложил ей руку. Они прошлись по аллее, говоря о пустяках: о последней пьесе Ронсара, о заморозках. И за эти десять минут Генрих III, король Франции, мужчина, разочарованный в любви и людях, почувствовал странное тепло в груди. Он смеялся. Искренне.
А вдалеке, из окна библиотеки, за ними наблюдал Генрих де Гиз. Его лицо было каменным. Мария де Клев была ему обещана её отцом как будущая невеста. Это был важный союз, скрепляющий лотарингский клан с одним из самых богатых родов Франции. И теперь этот изнеженный король, этот любитель духов и мальчиков, смел смотреть на его невесту?
🪷🪷🪷
Гиз стоял перед камином, сжимая в руке золотой медальон с портретом Марии.
— Он издевается, — глухо проговорил он своему доверенному лицу, шевалье д’Омалю. — Сначала он отбирает у меня инициативу, делая меня своим подручным по артиллерии. Теперь он метит на мою невесту. Он хочет окружить меня со всех сторон. Сделать посмешищем.
— Что прикажете? — спросил шевалье.
— Ускорить наши планы. И... передать кое-что герцогу де Неверу, отцу Марии. Пусть он срочно увозит дочь в своё поместье. Подальше от этих... луврских духов. А если король спросит — сказать, что она больна. Очень больна.
— А если король проявит настойчивость?
Тень улыбки тронула жёсткие губы Гиза.
— Тогда, друг мой, мы напомним ему, что у нас в Париже есть не только порох в подвалах, но и двадцать тысяч человек, готовых по первому слову выйти на улицы. Пусть попробует отнять у меня что-то, когда за его спиной будет дышать весь город.
🪷🪷🪷
Через неделю в Лувре давали пышный бал, чтобы отметить мнимое «примирение». Залы утопали в свете тысяч свечей, пахло жареными павлинами, апельсиновой водой и пудрой. Генрих III явился в костюме меланхоличного Арлнкина, в маске из чёрного бархата. Гиз — в простой маске Чёрного Рыцаря, без украшений.
Король, уже знавший об отъезде Марии, был зол и решителен. Он искал встречи с Гизом. И нашёл - у фонтана с нимфами.
— Кузен, — сказал король, и его голос под маской звучал мягко, но холодно. — Я слышал, мадемуазель де Клев внезапно заболела. Странно, на прогулке она выглядела цветущей.
— Болезни приходят внезапно, государь, — отрезал Гиз. — Как и другие напасти.
— Быть может, ей нужны королевские врачи? Я могу послать своих...
— Благодарствуйте, нет. Её отец сам позаботится о дочери. Он человек старых правил. Считает, что девичья честь и здоровье не терпят суеты и... посторонних взглядов.
Наступила тягостная пауза. Музыка играла где-то далеко.
— Вы намекаете, кузен?
— Я констатирую факт, государь. У каждого своё. У вас — корона. У меня — долг. И то, что мне дорого.
Их взгляды скрестились даже сквозь прорези масок. Это был открытый вызов. Без придворных уловок.
В этот момент к ним подскочил Шико, одетый в костюм дерзкого Меркурия.
— О, великие маски! — воскликнул он с преувеличенной весёлостью. — Вы так серьёзны! Бал, музыка, вино! Давайте-ка я развею вашу скуку! Герцог, говорят, вы прекрасный танцор. А государь наш обожает новые па. Не станцевать ли вам вместе? Па-де-де! Это будет зрелище!
Все вокруг затаили дыхание. Предложить королю и его скрытому врагу станцевать вместе — это была либо гениальная шутка, либо безумие.
Генрих III первым рассмеялся. Это был сухой, безрадостный звук.
— Почему бы и нет, Шико? Кузен, окажете мне честь? Под звуки гальярды? Танца, который начинается медленно, но заканчивается лихорадочно быстро. Очень похоже на жизнь, не правда ли?
Все взоры обратились на Гиза. Отказаться — значит проявить слабость, обидеть короля публично. Согласиться — значит подчиниться его воле в самом унизительном виде.
Гиз медленно, с убийственным спокойствием, склонил голову.
— Как прикажете, государь. Но предупреждаю: я танцую только вперёд. Отступать не умею.
И под пристальными взглядами двора, под язвительно-восхищённым взглядом Шико, два Генриха вышли на паркет. Их танец был шедевром скрытой ярости и контроля. Каждый шаг, каждый поворот был выверен, как удар шпаги. Они не говорили ни слова. Они воевали под весёлую музыку.
И в этот самый момент, пока все смотрели на центр зала, из потайной двери в покои короля выскользнула «тень» — маленький, незаметный человек с пустыми руками. Но в складках его плаща был спрятан пергамент, украденный из стола Гиза. На нём был набросок плана укреплений... вокруг Парижа. И подпись: «Для внутренней обороны. Г.Г.»
Игра открыла карты. Война была объявлена. И следующей жертвой в ней, как все чувствовали, станет уже не карта и не должность, а чья-то жизнь.