Я села в машину и захлопнула дверь так, будто хотела отрезать себя от всего мира. От квартиры, от Игоря, от восьми лет, которые только что рассыпались у меня на глазах. Хотя нет – не рассыпались. Просто я наконец увидела, что там давно уже пусто.
Водитель посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Тёмные глаза, спокойные. Кивнул.
Я назвала адрес – хотя он и так был в приложении. Привычка. Мама живёт за городом, в Немчиновке, ехать около часа. Достаточно, чтобы успокоиться. Или чтобы окончательно сойти с ума.
Машина тронулась. За окном начал накрапывать дождь.
Я смотрела на капли, бегущие по стеклу, и думала: надо взять себя в руки. Не плакать. Не при чужом человеке. Но слёзы сами катились по щекам, и я даже не вытирала их. Какой смысл. Одна прядь выбилась из хвоста и прилипла к мокрой щеке. Я не убирала её. Пусть.
– Простите, – сказала я вдруг. – Я сейчас немного… не в себе.
Водитель снова посмотрел в зеркало. Те же глаза. Никакого осуждения. Он чуть наклонил голову – то ли кивок, то ли просто движение. Руки на руле – широкие ладони, короткие пальцы. Уверенные.
Молчание.
Обычно таксисты болтают. Про погоду, про пробки, про политику. Про то, как раньше было лучше. Про детей и цены. А этот – ни слова. И почему-то от этого стало легче. Не надо отвечать. Не надо притворяться. Не надо натягивать вежливую улыбку и говорить «да-да, ужас, ужас».
– Мы поссорились с мужем, – сказала я. Не знаю зачем. Наверное, просто нужно было сказать кому-то. Не маме – она будет волноваться. Не подругам – их почти не осталось. – Восемь лет вместе. Восемь лет – и сегодня он забыл про годовщину.
Капли на стекле. Шум мотора. Тишина в салоне. Только моё дыхание – неровное, рваное.
– Нет, дело не в годовщине. Конечно, не в ней. Дело в том, что он забывает меня уже давно. По кусочкам. Сначала перестал спрашивать, как мой день. Потом перестал замечать, когда я стригу волосы. Потом перестал замечать, когда я плачу. А теперь…
Я сглотнула. В горле стоял ком.
– Теперь я могу сидеть с ним в одной комнате весь вечер, и он не скажет мне ни слова. Ни одного. Просто смотрит в телефон или в ноутбук. Будто меня нет. Будто я – мебель. Диван. Кресло. Что-то, что стоит в углу и не требует внимания.
Водитель перестроился в левый ряд. Плавно, уверенно. На приборной панели мигал навигатор – синяя линия маршрута, время прибытия. Ещё пятьдесят три минуты.
– А я же помню, как было раньше, – голос потеплел от воспоминаний. – Помню, как он встречал меня с работы с цветами. Без повода. Просто так. Семь тюльпанов – он говорил, что розы банально. Помню, как мы могли проговорить всю ночь. О чём угодно – о книгах, о детстве, о том, какой будет наша жизнь через двадцать лет.
Я усмехнулась. Горько.
– Через двадцать лет. Мы мечтали о доме за городом. О собаке – он хотел лабрадора, я – что-нибудь поменьше. О том, как будем сидеть на веранде и смотреть, как дети бегают по траве.
Пауза.
– А он даже на нашу годовщину не запомнил. Когда я сказала ему сегодня – «У нас годовщина», – он посмотрел на меня так… Знаете, так смотрят, когда тебе говорят что-то на чужом языке. С лёгким недоумением. «А, да, – сказал. – Точно. Поздравляю».
Я засмеялась – но смех вышел какой-то мокрый.
– Поздравляю. Как будто это мой личный праздник. Как будто он тут ни при чём.
Тишина.
Почему-то мне захотелось рассказать больше. Этому человеку с тёмными глазами, который просто вёл машину и молчал. Может, потому что он не перебивал. Не давал советов. Не говорил: «Ну бывает» или «Все мужья такие». Не лез с утешениями. Просто был рядом – и молчал.
Если вообще слушал. Может, он думал о своём. О продуктах, которые нужно купить. О детях. О чём там думают люди, когда везут плачущих женщин через полгорода.
Но мне было всё равно. Мне просто нужно было говорить.
***
Мы выехали на Можайское шоссе. Пробка на съезде – минут на десять, показывал навигатор. Я смотрела на красные огни машин впереди и продолжала.
– Мы хотели детей. Первые три года пытались. Не получалось. Врачи, анализы, процедуры. Бесконечные обследования. Я помню, как сдавала кровь каждые две недели. Как глотала таблетки горстями. Как считала дни, часы, минуты – и каждый раз надеялась. И каждый раз – полоска была одна.
Голос стал глуше.
– Я так устала тогда. Физически, морально. Просыпалась утром и не хотела вставать. Смотрела на других женщин с колясками и ненавидела себя за зависть. А он… он работал. Говорил, что это его способ справляться. Что ему нужно чувствовать себя полезным. Зарабатывать на всё это – на врачей, на клиники, на надежду.
Машины впереди начали двигаться. Мы медленно поползли вперёд.
– И я понимала. Правда понимала. У каждого свой способ справляться с болью. Кто-то плачет, кто-то работает, кто-то бежит. Но…
Я замолчала, подбирая слова.
– Но иногда мне хотелось, чтобы он просто обнял меня. Не говорил ничего. Не предлагал решений. Не искал новых врачей. Просто обнял – и побыл рядом.
Пробка рассосалась. Мы набрали скорость. Дождь усилился – дворники заработали быстрее, ритмично размазывая воду по стеклу.
– Потом мы перестали пытаться. Решили: ну, значит, не судьба. Будем жить для себя. Путешествовать. Заводить собаку. Находить радость в том, что есть. Знаете, есть такие пары – без детей, но счастливые. Я думала, мы будем такими.
Я посмотрела в окно. Мы уже выехали за МКАД, и пейзаж изменился. Меньше зданий, больше деревьев. Придорожные кафе с яркими вывесками. Заправки. Мир за стеклом казался нереальным – как декорация.
– Собаку мы так и не завели. Путешествовали – три раза за всё время вместе. Турция, Сочи и один раз – Питер, на выходные. Игорь всегда был занят. Проекты, дедлайны, важные встречи. Всегда что-то важнее.
Важнее меня – но этого я не сказала вслух. Хотя, наверное, сказала. Какая разница.
– Знаете, что самое обидное? – я почти смеялась. Почти. Если это можно назвать смехом. – Я ведь понимала, что что-то не так. Давно понимала. Чувствовала это – как сквозняк, который не можешь найти. Вроде всё закрыто, а холодит. Но говорила себе: это просто период. Это пройдёт. Он устал на работе. У него проект. У него сложный начальник. У него сложный характер. У него… у него всегда что-то было.
Голос дрогнул.
– Всегда находила оправдания. Для него. Целую армию оправданий. Целый гарнизон. А он – он ни разу не искал оправданий для меня. Когда я срывалась, когда плакала, когда просила поговорить – он говорил, что я драматизирую. Что всё нормально. Что я накручиваю себя на пустом месте.
Водитель снова посмотрел в зеркало. Его глаза – я заметила только сейчас – были очень внимательными. Не пустыми. Не равнодушными. Он правда смотрел на меня. Не на дорогу в зеркале. На меня.
Я отвернулась к окну.
– Может, он прав. Может, я действительно накручиваю. Может, это нормально – после стольких лет брака жить как соседи по коммуналке. Есть за одним столом и молчать. Спать в одной кровати и не касаться друг друга. Смотреть разные сериалы в разных комнатах. Может, у всех так. Может, это и есть – настоящий брак.
Пауза. Долгая. Только дождь и дворники.
– Но я не хочу, чтобы у меня было так.
Голос сорвался. Я прижала ладонь ко рту, пытаясь удержать рыдание. Не получилось.
***
Несколько минут я просто плакала. Громко, некрасиво, с всхлипами и шмыганьем носом. Тушь наверняка потекла – хотя какая разница, какая к чёрту тушь. Слёзы были горячими и солёными, и я глотала их вместе со словами, которые никак не хотели выстраиваться в предложения.
И водитель не произнёс ни слова. Не предлагал салфетки. Не говорил «успокойтесь». Не включал радио, чтобы заглушить неловкость. Просто вёл машину сквозь дождь, и эта тишина была – странно – не холодной. Не отстранённой. Она была… тёплой. Как одеяло. Как чья-то рука на плече, когда не нужны слова.
Это было именно то, что мне нужно.
Когда слёзы кончились, я почувствовала себя пустой. Но не в плохом смысле. Не в том, как бывает после ссоры – когда внутри дыра, и туда задувает ледяной ветер. Нет. Это была другая пустота. Как будто что-то тяжёлое, что давило изнутри годами, наконец вышло наружу. И теперь там – чисто. Просторно. Можно дышать.
– Простите, – сказала я снова. Голос был хриплым. – Вам, наверное, такого наслушаться приходится. Каждый второй пассажир – со своими драмами.
Молчание. Только шум колёс по мокрому асфальту.
– Хотя нет. Наверное, не приходится. Обычно люди в такси болтают о ерунде. О погоде там. О политике. О ценах на бензин. А тут я со своими… – я махнула рукой, не в силах подобрать слово.
Мы проехали указатель – до Немчиновки оставалось двенадцать километров.
– Знаете, мне кажется, я впервые за очень долгое время сказала всё это вслух. Не в голове, а вслух. Игорю я это говорить боялась. Боялась, что он снова скажет – драматизирую. Или ещё хуже – что он пожмёт плечами и промолчит. Это было бы хуже всего.
Я сглотнула.
– Маме – не хотела расстраивать. Она и так переживает за меня. Каждый раз, когда звоню, спрашивает: «Как вы там с Игорьком?» – и я слышу в её голосе надежду. Надежду, что всё хорошо. Что дочь счастлива. Что не зря она благословила этот брак восемь лет назад.
За окном мелькнула заправка с ярко-зелёной вывеской.
– Подругам… у меня почти не осталось подруг. Мы как-то… растеряли друг друга. После свадьбы я всё время была с Игорем. А потом – всё время ждала, что буду с Игорем. А потом – всё время пыталась понять, почему я больше не с Игорем, хотя он вот – в соседней комнате.
Машина свернула с основной дороги. Знакомые места. Слева – лес, справа – первые дома посёлка. Забор с облезлой краской – его не красили с тех пор, как я была школьницей.
– А вам вот – сказала. Незнакомому человеку. И мне стало легче. Глупо, да?
Рашид – я вспомнила имя из приложения – повернул на мамину улицу. Здесь асфальт был похуже, машину чуть потряхивало на ямах. Но он вёл аккуратно, объезжая самые глубокие лужи.
– Вы хороший слушатель, – сказала я. – Серьёзно. Лучший, с кем я разговаривала за последние… не знаю. Годы, наверное. Вы не перебивали. Не давали советов. Не пытались меня утешить. Просто… были рядом.
Он остановил машину у маминой калитки. Дождь почти прекратился, только мелкая морось висела в воздухе. Дом светился тёплым светом – мама всегда оставляет лампу на веранде, когда ждёт гостей. Жёлтый уютный свет, как в детстве.
Я достала телефон, чтобы завершить поездку в приложении. На экране высветилось: час четырнадцать минут, семнадцать секунд. Час, за который я вывернула душу наизнанку перед незнакомцем. Час, который изменил что-то внутри меня – хотя я пока не понимала, что именно.
– Спасибо вам, – сказала я, открывая дверь. Вечерний воздух был свежим после дождя – пах мокрой травой и почему-то яблоками. У мамы в саду старая яблоня. – Правда. Спасибо, что слушали.
***
И тут он повернулся.
Впервые за всю поездку я увидела его лицо целиком. Не в зеркале, не краем глаза – а прямо. Немолодой, за пятьдесят. Широкие скулы. Спокойные черты. Спина прямая – он сидел так всю дорогу, ни разу не сутулясь.
Он показал на своё ухо. Покачал головой.
Потом показал на губы. Тоже покачал.
Я замерла.
Он достал из кармана куртки визитку. Протянул мне – широкая ладонь, короткие пальцы с плоскими ногтями. Те самые руки, которые час вели машину, пока я говорила.
На визитке было напечатано: «Рашид. Водитель. Если нужно ещё раз выговориться – звоните. Я не расскажу никому. Буквально».
Я смотрела на эти слова. На его лицо. На его руки, которые снова спокойно легли на руль.
И засмеялась.
Впервые за весь день. Впервые, наверное, за несколько недель – по-настоящему, от души. Смех рвался наружу, как те слёзы полчаса назад, – только это был совсем другой смех. Не истеричный. Не горький. Живой.
Он не слышал ни слова из того, что я говорила. Ни одного. Все мои признания, все слёзы, вся боль про Игоря, про наш брак, про собаку, которую мы не завели, и детей, которых у нас не случилось, – он не мог их услышать физически.
Он смотрел на меня в зеркало – но он смотрел. Не слушал.
А мне и не нужно было, чтобы кто-то слушал.
Мне нужно было сказать.
– Спасибо, – я произнесла это медленно, чётко, глядя ему в глаза. Может, он умел читать по губам. А может, и нет. Не важно. Главное – он понял. Понял что-то важное. То, что не требует слов.
Кивнул. Улыбнулся – первый раз за всю поездку. Улыбка была неожиданно тёплой. Не снисходительной, не вежливой – настоящей.
Я вышла из машины, прижимая визитку к груди.
Мама уже открыла дверь на веранду и смотрела в мою сторону, прикрывая глаза ладонью от света. Я помахала ей – сейчас иду.
Машина за спиной мягко тронулась с места и поехала обратно в город. Я проводила её взглядом – красные габаритные огни в мороси, пока они не скрылись за поворотом.
Час назад я задыхалась. Горло сжимало, в груди было тесно и больно, и я не знала, как дожить до завтра.
Сейчас – дышу.
Ничего не изменилось. Игорь всё ещё забыл про годовщину. Квартира всё ещё ждёт меня со всеми её молчаливыми вечерами. Годы никуда не делись.
Но что-то сдвинулось. Внутри. В той части, где живут слова, которые мы боимся произнести вслух.
Я произнесла их.
И кто-то – пусть даже он не слышал ни слова – был рядом.
Лучший слушатель – тот, кто не перебьёт.
Даже если он не слышит.
Даже если – особенно если – он не слышит.
Мама уже спускалась с крыльца, и на её лице было то самое выражение – «что случилось, доченька». Я улыбнулась ей. Завтра расскажу. Или не расскажу. Сейчас – просто обниму.
Визитка в кармане согревала пальцы.
«Буквально».
Я снова засмеялась – тихо, про себя.
Иногда жизнь подбрасывает такие истории, что даже придумать не сможешь. Глухонемой таксист. Час монолога в пустоту. И чувство, что тебя услышали – хотя никто не слышал.
Может, в этом и дело.
Может, нам всем иногда нужно просто сказать. Не для того, чтобы нас поняли. Не для того, чтобы нам ответили. Просто – сказать. Выпустить наружу то, что душит изнутри. Отдать словам то, что не помещается в голове.
А кто слушает – не так уж важно.
Важно, что мы наконец решились говорить.