Глава вторая: Чёрная месса в отеле де Гиза
Ночь после аудиенции опустилась на Париж, как влажная бархатная мантия. Но не всем было суждено спать. В особняке де Гиз, грозной цитадели лотарингского рода на улице Вье-дю-Тампль, окна светились кроваво-красным — отблеском бесчисленных факелов и камина, в котором пылало целое дубовое полено.
Герцог Генрих де Гиз, наконец скинувший ненавистные латы, сидел в кресле у огня. На нём был простой камзол из испанской кожи, но казалось, что сталь всё ещё чувствуется в его осанке. Рядом, в кресле-качалке, сидела его тётушка, госпожа де Монпансье, маленькая, сухая, с глазами-буравчиками. Её прозвали «фурия Лиги» не за громкие речи, а за умение плести сети из шёпота, денег и яда.
— Ну что, племянник? — прошипела она, не отрываясь от вязания чёрного чулка. — Как тебя принял наш король-миньон?
— Как принимают незваного гостя, — мрачно ответил Гиз. Он до сих пор чувствовал на себе холодный, оценивающий взгляд Генриха Валуа и, что было ещё невыносимее, насмешливый взгляд того шута. — Он дал мне понять, что я солдат, а не политик. Что моё место — на поле боя, а не в совете.
— А шут? — тётушка ткнула спицей в воздух. — Этот… Шико?
Гиз сжал кулак. Суставы побелели.
— Когда-нибудь я заставлю его съесть его же язык. С мёдом и перцем.
Дверь в кабинет тихо открылась. Вошёл человек в чёрном, с лицом аскета и горящими фанатичным блеском глазами. Это был отец Питер, капеллан Гиза, иезуит.
— Всё готово, монсеньор, — сказал он без предисловий. — Они ждут в часовне.
Часовня в особняке де Гиз была лишена позолоты и роскоши. Это была мрачная, сводчатая пещера, освещённая лишь двумя рядами чёрных восковых свечей. Их дым висел в воздухе едкой пеленой, смешиваясь с запахом ладана и сырого камня. Здесь собрались дворяне в тёмных плащах, судьи Парижского парламента с жёсткими лицами, богатые купцы-старшины. Все они, самые влиятельные католики Парижа, смотрели на входящего Гиза как на мессию.
Гиз поднялся на небольшую кафедру. Его голос, низкий и доверительный, заполнил тишину.
— Господа. Вы видели сегодня на улицах. Париж — с нами. Но трон… трон занят сомневающимся. Он боится собственной тени и шептаний еретиков больше, чем гнева Господня. Он называет войну за веру — «беспорядками». А нашу преданность — «крамолой». — Он сделал паузу, дав словам просочиться в сознание. — Я был сегодня у него. Я видел его двор. Это не двор короля-воина. Это будуар. Там пахнет амброй и страхом. А пока он боится, гугеноты крепнут. Колиньи, этот старый дьявол, уже нашёптывает ему свои советы. Скоро они потребуют не просто молельных домов, а ключи от Святой капеллы!
В толпе пронёсся глухой ропот. Гиз поднял руку.
— Что же делать? Ждать, пока нам всем перережут глотки во сне? Нет. Мы должны показать силу. Не где-нибудь, а здесь, в сердце Франции. В Париже не должно остаться ни одного еретика. Ни одного! Чтобы воздух, которым дышит король, был чист от их скверны!
В то же самое время в Лувре Генрих III не спал. Он сидел в своём кабинете, который больше походил на келью учёного. Книги, астрологические карты, редкие растения в горшках. Запах лаванды и воска. Перед ним на столе лежал отчёт — сухой список людей, посетивших сегодня особняк де Гиз.
— Господин прево, два судьи, купец Легра… — монотонно перечислял секретарь.
— Довольно, — король прервал его жестом. Он обернулся к Шико, который, сидя на подоконнике, чистил яблоко маленьким серебряным ножичком. — Ну что, мудрец? Ты, который всё знает. Что печёт наш добрый кузен в своём лотарингском горне?
— Пирог, государь, — с набитым ртом ответил Шико. — С очень простой начинкой: страх, фанатизм и… ваша корона. Рецепт старый как мир.
— И как ты предлагаешь охладить его пыл?
Шико дочистил яблоко, бросил огрызок в камин.
— О, есть много способов. Можно послать к нему красивого пажа с корзиной персиков — отравить. Скучно. Можно вызвать на дуэль одного из его горячих приспешников и перерезать ему глотку. Шумно. А можно… — Шико улыбнулся своей хитрой лисьей улыбкой. — Можно сыграть с ним в игру, которую он не понимает.
— В какую?
— В зеркало, государь. Он фанатик? Станьте больше, чем фанатик. Он собирает «Священную Лигу»? Объявите себя её главным покровителем. Возьмите её под свою руку. Скажите: «Дорогой кузен, твоё рвение мне дорого. Доверь мне своих людей, свои списки. Я поведу их к победе истинной веры!». Вы станете для него солнцем, вокруг которого он затеял кружить свою планету. И либо он обожжётся, приблизившись, либо навсегда останется в тени вашей «благочестивой» инициативы.
Генрих III задумчиво смотрел на пламя свечи. В его глазах отражались два маленьких огонька.
— Рискованно. Дать волкодавам почувствовать, что хозяин их боится и поощряет…
— Кто сказал, что нужно поощрять? — Шико прыгнул с подоконника. — Нужно возглавить. Стать во главе процессии, чтобы иметь право сказать, куда повернуть. И если процессия пойдёт не туда… что ж, у главы всегда есть право навести порядок. Дубиной.
В эту секунду в кабинет, не докладывая, ворвался перепуганный паж.
— Государь! От герцога Анжуйского! Спешная депеша!
Герцог Анжуйский — младший брат короля, вечный интриган и неудачливый претендент на пол-десятка тронов.
Генрих III быстро пробежал глазами письмо. Цвет лица его не изменился, лишь губы плотнее сжались.
— Мой брат сообщает, — сказал он ледяным тоном, — что к берегам Франции движется испанская армада. Филипп II, наш «дорогой кузен», решил, видимо, что раз мы сами не можем справиться с ересью, он поможет нам. С мечом и огнём.
Шико присвистнул.
— Вот и первая дубина, государь. Угроза внешняя. Теперь можно собирать всех волкодавов на цепи и указывать, куда рычать. На испанцев. А не на своих.
Король медленно разорвал письмо брата и бросил клочья в камин.
— Завтра, — тихо сказал он, — я назначу герцога де Гиза великим магистром королевской артиллерии. Пусть гремит пушками. Лучше против испанцев, чем против Лувра.
— Блестяще, — кивнул Шико. — Дать льву кость, чтобы он не присматривался к трону. Но помните, государь: рано или поздно кость закончится.
— Тогда, — Генрих III впервые за вечер улыбнулся, и улыбка его была холодной и безрадостной, — придётся показать льву, кто в этом дворце дрессировщик.
На улице Вье-дю-Тампль в часовне Гиза как раз заканчивали чёрную мессу. Они клялись в верности делу и герцогу.