В предыдущей части:
ГЛАВА 2:
Конский топот становился всё ближе, и, вопреки настойчивым советам и даже упрёкам его товарища, Вамба, снедаемый любопытством и желанием скорее разглядеть приближающихся всадников, то и дело останавливался под различными предлогами. То сорвёт с высокого куста ещё незрелый орех, то засмотрится на проходящую мимо деревенскую девушку. В результате, кавалькада довольно быстро их настигла.
Отряд состоял из десяти человек. Двое, ехавшие впереди, очевидно, занимали высокое положение, а остальные, судя по всему, были их слуги. Социальный статус одного из этих двоих установить не составило труда: перед ними был, без сомнения, представитель высшего духовенства. Одеяние его – одежда монаха-францисканца – было сшито из дорогой ткани, что явно противоречило скромным установлениям этого ордена. Плащ с капюшоном из лучшего фламандского сукна ниспадал широкими складками, облекая его полную, но всё же статную фигуру.
Его внешность говорила о смирении не больше, чем дорогая одежда – о презрении к мирским благам. Черты лица могли бы показаться приятными, если бы не хитрый, эпикурейский блеск в глазах, выдававший человека, любящего удовольствия. Впрочем, долг службы научил его владеть собой, и при желании он мог придать своему лицу выражение торжественности, хотя от природы оно скорее выражало благодушие и снисходительность. И вновь в противоречие с монастырским уставом, предписаниями пап и церковных соборов, его облачение отличалось роскошью: рукава плаща были отделаны дорогим мехом, а мантию скрепляла золотая пряжка. В целом, его одеяние было столь же изысканным, как наряды красавиц из квакерской общины, которые, соблюдая предписанные фасоны и цвета, умеют за счёт выбора тканей и их сочетаний придать своим туалетам кокетливость, совершенно не чуждую светской суете.
Прелат восседал на упитанном муле, двигавшемся плавной рысью. Упряжь мула была щедро украшена, а уздечка, следуя тогдашней моде, унизана серебряными колокольчиками. В его посадке не было ничего от монашеской неловкости – напротив, она выдавала уверенного и опытного наездника. Создавалось впечатление, что несмотря на удобство спокойной рыси и роскошное убранство мула, щеголеватый монах использовал это средство передвижения лишь для путешествий по дорогам. Один из слуг, мирянин, вёл под уздцы великолепного испанского жеребца, предназначенного для торжественных случаев. В те времена торговцы, рискуя многим и преодолевая бесчисленные трудности, привозили из Андалузии таких лошадей, пользовавшихся большим спросом у богатых аристократов. Седло и вся сбруя этого великолепного коня были накрыты попоной, спускавшейся до самой земли и вышитой крестами и прочими церковными символами. Другой слуга вёл в поводу вьючного мула, навьюченного, вероятно, личными вещами настоятеля. Позади всех ехали двое монахов того же ордена, но рангом пониже. Они оживлённо переговаривались и посмеивались, не обращая внимания на остальную часть процессии.
Спутником духовного лица был высокий, сухощавый и мускулистый мужчина лет сорока. Его атлетическое телосложение, результат постоянных тренировок, казалось, состояло из одних костей, мышц и сухожилий. Было видно, что он выдержал немало испытаний и готов выдержать ещё больше. Голову покрывала красная шапка с меховой опушкой, которую французы называли mortier из-за её сходства с перевёрнутой ступкой. Выражение его лица явно демонстрировало желание внушить окружающим страх и почтение. Нервное, выразительное лицо с крупными и резкими чертами, обветренное тропическим солнцем до черноты, в минуты покоя казалось застывшим после бури страстей, но вздувшиеся жилы на лбу и подёргивание верхней губы указывали на то, что буря может разразиться в любой момент. Во взгляде, смелом, тёмном и проницательном, читалась целая история о пережитых опасностях. Казалось, он намеренно провоцировал сопротивление, чтобы иметь возможность сокрушить противника, продемонстрировав свою волю и храбрость. Глубокий шрам над бровью придавал его лицу ещё большую суровость и зловещий оттенок левому глазу, слегка скошенному из-за того же удара.
Как и его спутник, этот всадник был облачён в длинный плащ, однако красный цвет указывал на то, что он не принадлежит ни к одному из основных монашеских орденов. На правом плече его плаща был нашит белый крест особой формы. Под плащом просматривалась кольчуга с рукавами и перчатками из мелких металлических колец, что было несовместимо с монашеским саном. Кольчуга была сделана очень искусно и плотно облегала тело, словно вязаный шерстяной жилет. Насколько можно было судить по складкам плаща, его бёдра также были защищены кольчугой, колени прикрыты стальными пластинами, а голени – кольчужными чулками. За поясом был заткнут широкий обоюдоострый кинжал – единственное видимое оружие.
Он ехал на крепкой, дорожной лошади, очевидно, чтобы поберечь силы своего боевого коня, которого вёл один из оруженосцев. На коне было полное боевое облачение. С одной стороны седла висел короткий бердыш с богатой дамасской насечкой, с другой – украшенный перьями шлем хозяина, кольчужный капюшон и длинный обоюдоострый меч. Другой оруженосец нёс копьё, на острие которого развевался небольшой флаг с изображением креста, аналогичного тому, что был нашит на плаще рыцаря. Он же держал небольшой треугольный щит, сужающийся книзу и предназначенный для защиты груди. Щит был в чехле из красной ткани, скрывавшем начертанный на нём девиз.
Позади оруженосцев ехали ещё двое слуг. Их смуглые лица, белые тюрбаны и своеобразный покрой одежды указывали на восточное происхождение. В общем облике воина и его свиты чувствовалось что-то дикое и чужеземное. Одеяние его оруженосцев отличалось роскошью, а восточные слуги носили серебряные обручи на шеях и браслеты на обнажённых руках и ногах. Шёлковые одежды, расшитые узорами, подчёркивали знатность и богатство их господина, создавая резкий контраст с простотой его собственной воинской экипировки. Они были вооружены кривыми саблями с золотой инкрустацией на рукоятках и ножнах, а также искусно выполненными турецкими кинжалами. К седлу каждого были приторочены пучки дротиков длиной около фута, с острыми стальными наконечниками. Это оружие было широко распространено среди сарацин и до сих пор использовалось в военной игре, популярной на Востоке и известной как «эль-джерид». Лошади, на которых ехали слуги, были арабской породы: поджарые, лёгкие, с упругим шагом и тонкими гривами. Они сильно отличались от тяжёлых нормандских и фламандских жеребцов, предназначенных для воинов в полном вооружении. Рядом с этими гигантами арабские скакуны казались изящными и невесомыми.
Необычный вид кавалькады привлёк внимание не только легкомысленного Вамбы, но и его более рассудительного товарища. В монахе он сразу узнал приора Жорвского аббатства, известного в округе любителя охоты и весёлых пирушек, а также, по слухам, и других мирских развлечений, ещё менее совместимых с монашескими обетами.
Однако в те времена к поведению монахов и священников относились не слишком строго, поэтому приор Эймер пользовался доброй славой среди соседей. Его весёлый нрав и готовность отпускать мелкие грехи сделали его любимцем у местной знати, как титулованной, так и нетитулованной, со многими из которых он был в родстве, поскольку принадлежал к известному нормандскому роду.
Дамы особенно снисходительно относились к поведению человека, который не только являлся поклонником прекрасного пола, но и умел развеять скуку, часто одолевавшую их в старинных замках. Настоятель был заядлым охотником, имел лучших соколов и борзых во всей округе, чем снискал симпатии дворянской молодёжи.
С людьми почтенного возраста он вёл себя иначе, что ему отлично удавалось, когда это было необходимо. Его поверхностные знания были достаточны, чтобы внушить невежественным соседям почтение к его учёности, а важная осанка и возвышенные речи об авторитете церкви поддерживали мнение о его святости. Даже простые люди, которые строже всего судили о поведении высших сословий, снисходительно относились к легкомыслию приора Эймера.
Дело в том, что настоятель был очень щедр, а за милосердие, как известно, прощается многое. Большая часть монастырских доходов находилась в его полном распоряжении, что позволяло ему не только тратить деньги на свои прихоти, но и оказывать помощь окрестным крестьянам.
Однако диковинный вид спутника Эймера и его свиты поразил воображение свинопаса и Вамбы настолько, что они не расслышали вопроса настоятеля о том, где можно было бы остановиться на ночлег. Особенно их удивила полувоенная-полу монашеская одежда обгорелого иностранца и необычный наряд, и вооружение его восточных слуг. Возможно также, что саксонским крестьянам неприятен был язык, на котором преподносилось им благословение и задавался вопрос, хотя они и понимали его значение.
– Я вас спрашиваю, дети мои, – повторил настоятель, повысив голос и перейдя на диалект, на котором общались между собой норманны и саксы, – нет ли поблизости доброго человека, который из любви к богу и из преданности святой церкви нашей оказал бы на эту ночь гостеприимство и подкрепил бы силы двух смиренных служителей её и их спутников? – Несмотря на видимую скромность, вопрос прозвучал довольно надменно.
«Двое смиренных служителей церкви! Хотел бы я увидеть, какими же тогда у неё должны быть дворецкие, кравчие и прочие важные слуги», – подумал Вамба, однако, будучи хоть и дураком, но всё же осторожным, благоразумно промолчал.
Сделав эту мысленную ремарку, он поднял глаза и ответил:
– Если почтенным отцам нужны сытные трапезы и мягкие постели, то в нескольких милях отсюда находится Бринксвортское аббатство, где им, по их сану, окажут самый радушный приём. Если же они предпочитают провести вечер в покаянии, то вон та лесная тропинка приведёт их прямиком к хижине отшельника в ущелье Копменхерст, где они найдут приют и разделят с ним вечерние молитвы.
Но приор, выслушав оба предложения, отрицательно покачал головой.
– Друг мой, – сказал он, – если бы звон твоих колокольчиков не лишил тебя разума, ты бы знал, что священнослужитель не платит десятину священнослужителю, то есть нам, монахам, не пристало искать приюта друг у друга. Мы обращаемся за этим к мирянам, чтобы предоставить им возможность послужить богу, оказывая помощь его слугам.
– Я всего лишь осёл, – ответил Вамба, – и даже ношу такие же колокольчики, как и мул вашего преподобия. Однако мне казалось, что доброта церкви и её служителей проявляется прежде всего по отношению к своим.
– Хватит дерзить, нахал! – крикнул рыцарь, грубо прервав болтовню шута. – Скажи лучше, знаешь ли ты дорогу к замку… Как вы назвали этого франклина, приор Эймер?
– Седрик, – ответил приор, – Седрик Сакс… Скажи мне, приятель, далеко ли мы от его дома и можешь ли ты нас туда проводить?
– Дорогу найти будет нелегко, – ответил Гурт, впервые вступая в разговор. – Да и в доме у Седрика рано ложатся спать.
– Ну, не говори глупостей! – возразил воин. – Могут и встать, чтобы принять таких путников, как мы. Нам не пристало просить гостеприимства там, где мы вправе его потребовать.
– Не знаю, – мрачно сказал Гурт, – хорошо ли я сделаю, если укажу путь к дому моего господина таким, которые хотят требовать то, что другие рады получить из милости.
– Ты ещё смеешь мне перечить, раб! – воскликнул рыцарь.
С этими словами он пришпорил коня, заставил его круто развернуться и поднял хлыст, намереваясь наказать дерзкого простолюдина.
Гурт бросил на обидчика злобный взгляд и с угрозой, хотя и нерешительно, схватился за нож. Но в этот момент приор Эймер поспешил вперёд на своём муле и, встав между воином и свинопасом, предотвратил опасное столкновение.
– Умоляю вас именем святой Марии, брат Бриан, – проговорил он, – помните, что вы сейчас не в Палестине, где подчиняли своей воле турецких язычников и неверных сарацин. Здесь, на нашем острове, не любят побоев и принимают их только от святой церкви, которая наказывает любя… Скажи мне, добрый человек, – обратился он к Вамбе, подкрепив свою речь серебряной монетой, – как проехать к Седрику Саксу? Ты, конечно, знаешь дорогу и обязан указать её любому путнику, а тем более духовным лицам, как мы.
– Ей-богу, честной отец, – отвечал шут, – сарацинская голова вашего преподобного брата так меня напугала, что я начисто забыл дорогу домой… Не знаю, смогу ли я сам сегодня туда попасть.
– Чепуха! – сказал настоятель. – Захочешь – вспомнишь. Этот почтенный брат мой всю жизнь сражался с сарацинами за гроб господень. Он принадлежит к ордену тамплиеров, о которых ты, возможно, слышал: наполовину монах, наполовину воин.
– Если он хоть наполовину монах, – заметил шут, – то ему не следовало так грубо обращаться с прохожими, которые не сразу отвечают на вопросы, не имеющие к ним никакого отношения.
– Хорошо, я прощаю тебя, если ты укажешь нам дорогу к дому Седрика, – сказал аббат.
– Ладно, – ответил Вамба. – Ваше преподобие, езжайте по этой тропе, пока не увидите крест, вросший в землю. От него торчит только верхушка, да и то не больше, чем на локоть. От этого креста расходятся четыре дороги. Поверните налево, и, надеюсь, вы доберётесь до ночлега прежде, чем разразится гроза.
Аббат поблагодарил шута, и вся кавалькада, пришпорив коней, поскакала, торопясь добраться до укрытия от надвигающейся бури.
Когда топот копыт стих вдалеке, Гурт сказал своему товарищу:
– Если преподобные отцы воспользуются твоим мудрым советом, то вряд ли они сегодня доберутся до Ротервуда.
– Да, – усмехнувшись, ответил шут, – зато они могут доехать до Шеффилда, если им повезёт, и то будет неплохо. Не такой уж я плохой лесник, чтобы указывать гончим псам, где залёг зверь, если я не хочу, чтобы они его затерзали.
– Ты хорошо сделал, – согласился Гурт. – Плохо, если Эймер увидит леди Ровену, а ещё хуже, если Седрик поссорится с этим монахом; это вполне может произойти. А мы с тобой – слуги верные: будем смотреть, слушать и помалкивать.
Всадники беседовали на нормано-французском языке, как это было принято в то время у представителей высшего сословия, за исключением тех немногих, кто всё ещё гордился своим саксонским происхождением.
– Чего хотели эти наглецы? – спросил тамплиер у аббата. – И почему вы не позволили мне их наказать?
– Брат Бриан, – отвечал приор, – один из них – просто дурак, было бы странно требовать от него ответа за его глупость; что же касается другого грубияна, то он из породы тех диких, непримиримых варваров, которые, как я тебе уже говорил, ещё встречаются среди потомков покорённых саксов. Для них нет большего удовольствия, чем при каждом удобном случае демонстрировать свою ненависть к победителям.
– Я мог бы быстро вбить в них вежливость, – ответил храмовник, – я знаю, как обращаться с такими людьми. Даже самые свирепые турецкие пленники, пробыв пару месяцев у меня, становились тихими, послушными и раболепными. Конечно, нужно постоянно остерегаться яда и кинжала, которыми они охотно пользуются при первой же возможности.
– У каждого народа свои обычаи, – возразил приор Эймер. – Если бы ты убил этого малого, мы бы так и не узнали дорогу к дому Седрика. Кроме того, если бы нам самим и удалось туда добраться, Седрик непременно вступился бы за своих рабов и вступил бы с тобой в ссору. Помни, что я тебе говорил: этот богатый франклин горд, вспыльчив, ревнив и не ладит с соседями – Реджинальдом Фрон де Бефом и Филиппом Мальвуазеном, которые не любят шуток. Он настолько привержен своим правам и гордится своим происхождением от Херварда, одного из самых известных защитников семицарствия, что его называют не иначе, как Седрик Сакс. Он гордится тем, от чего многие из его соплеменников охотно отрекаются, чтобы избежать участи побеждённых.
– Приор Эймер, – сказал храмовник, – ты знаток женской красоты и не уступаешь трубадурам в знании правил любви. Но эта Ровена должна быть поистине чудом, чтобы вознаградить меня за снисходительность и терпение, которые мне придётся проявить, чтобы расположить к себе такого мужлана и мятежника, как её отец Седрик.
– Седрик ей не отец, а только дальний родственник, – поправил аббат. – Она происходит из более знатного рода. Он лишь её опекун и привязан к ней, как если бы она была его родной дочерью. Но скоро ты и сам сможешь судить о её красоте. И пусть я буду еретиком, если белизна её лица и кроткое выражение голубых глаз не изгонят из твоей памяти чернооких дев Палестины и гурий мусульманского рая.
– Что ж, если твоя восхваляемая красавица окажется не столь хороша, как ты говоришь, ты помнишь наш уговор?
– Моя золотая цепь, – ответил аббат, – а твоя ставка – десять бочек хиосского вина. Я уже считаю их своими, будто они стоят в моем монастырском погребе под надзором старого Дениса, моего келаря.
– Но решение остаётся за мной, – сказал храмовник, – и я проиграю только в том случае, если признаю, что со дня Святой Троицы не видел девицы прекраснее. Так ведь мы договорились? Ну, приор, прощайся со своей цепью. Я надену её поверх доспехов на турнире в Эшби де ла Зуш.
– Если победишь честно, носи её когда захочешь, – ответил приор. – Я верю тебе на слово, как рыцарю и священнику. Но всё же, брат, прислушайся к моему совету и будь повежливее: тебе предстоит иметь дело не с восточными рабами. Седрик Сакс – человек, который легко оскорбляется и не останавливается ни перед чем. Он может проигнорировать твое рыцарское звание и мой духовный сан и выгнать нас ночевать под открытым небом, даже если сейчас полночь. И, кроме того, не смотри слишком пристально на Ровену: он очень ревниво её оберегает. Если мы дадим ему хоть малейший повод для опасений, нам не поздоровится. Говорят, он изгнал из дома единственного сына лишь за то, что тот осмелился посмотреть на неё с любовью. Похоже, ей можно поклоняться только издали, а приближаться к ней можно лишь с тем же чувством, с каким мы подходим к алтарю Пресвятой девы.
– Ладно, – ответил храмовник, – постараюсь вести себя сдержанно. В любом случае, не стоит опасаться, будто кто-то посмеет нас выгнать. Мы с моими оруженосцами и слугами, Аметом и Абдаллой, достаточно сильны, чтобы добиться хорошего приёма.
– Не стоит заходить так далеко, – ответил приор. – Но вот и крест, о котором говорил нам шут. Однако ночь такая тёмная, что трудно что-либо разглядеть. Кажется, он сказал, что нужно свернуть налево.
– Нет, направо, – заявил Бриан. – Мне помнится, что он сказал направо.
– Налево, конечно, налево. Я помню, что он именно налево указал концом своей деревянной шпаги.
– Да, но шпагу-то он держал в левой руке и показывал в противоположную сторону, – возразил храмовник.
Как это часто бывает, каждый упрямо стоял на своём. Слуг спросить было нельзя, так как они держались на расстоянии и ничего не слышали. Наконец, Бриан, всматривавшийся в темноту, заметил у подножия креста неясную фигуру и сказал:
– Там кто-то лежит: то ли спит, то ли умер. Гуго, ткни его копьём.
Оруженосец не успел и прикоснуться к лежащему, как тот вскочил, воскликнув на чистом французском языке:
– Кто бы ты ни был, невежливо прерывать мои размышления!
– Мы хотели лишь спросить, – сказал приор, – как проехать до Ротеруда, имения Седрика Сакса.
– Я сам иду в Ротервуд, – ответил незнакомец. – Если бы у меня была лошадь, я бы вас туда проводил. Дорогу, хоть она и запутанна, я знаю отлично.
– Мы отблагодарим тебя, друг мой, – сказал приор, – если ты нас проведёшь.
Аббат велел одному из слуг отдать свою лошадь незнакомцу, а самому пересесть на испанского жеребца.
Проводник устремился в сторону, противоположную той, которую указал Вамба. Тропа вскоре углубилась в чащу леса, пересекая ручьи с топкими берегами. Переправа через них была довольно рискованной, но незнакомец, казалось, безошибочно определял самые безопасные места. Наконец, осторожно продвигаясь вперед, он вывел их на широкую просеку, в конце которой виднелось огромное, грубо сработанное строение.
Протягивая руку в его направлении, проводник промолвил:
– Вот Ротервуд, жилище Седрика Сакса.
Эта новость особенно обрадовала Эймера, чьи нервы были на пределе от переправы через топкие места. Он так испугался, что не смог вымолвить ни слова. Теперь же, в безопасности и рядом с местом назначения, к нему мгновенно вернулось самообладание. Его любопытство тут же проснулось, и он спросил проводника:
– Кто ты такой и откуда?
– Я простой паломник, вернулся только что из Святых мест.
– Лучше бы ты там воевал за обладание святым гробом, – сказал храмовник.
– Ты прав, почтенный рыцарь, – ответил пилигрим. – Но что же удивляться, если простой человек, как я, вернулся; ведь и те, кто клялся отдать жизнь за освобождение священного города, теперь путешествуют вдали от тех мест, где они по своему обету должны сражаться?
Храмовник собирался разразиться гневной тирадой, но аббат перебил его, выразив изумление, что проводник, так давно покинувший эти места, до сих пор так хорошо помнит все лесные тропы.
– Я здешний уроженец, – прозвучал ответ.
В тот же миг они оказались перед жилищем Седрика. Это было огромное строение с несколькими внутренними дворами и оградами. Его размеры и грубость указывали на богатство хозяина, однако оно резко отличалось от высоких, каменных замков с зубчатыми башнями, в которых жили нормандские дворяне и которые впоследствии стали архитектурным стилем всей Англии.
Впрочем, и Ротервуд был защищён. В те неспокойные времена ни одно поместье не могло обойтись без укреплений, иначе оно было бы немедленно сожжено и разграблено. Усадьбу окружал ров, заполненный водой из близлежащей реки. Параллельно рву проходили частоколы из заостренных бревен, доставленных из окрестных лесов. С восточной стороны в наружной стене были ворота. Подъёмный мост соединял ворота внешней и внутренней стены. Выступы по обе стороны от ворот позволяли вести обстрел лучников и пращников.
Остановившись перед воротами, храмовник настойчиво затрубил в рог. Спешка была необходимостью, так как дождь, так долго собиравшийся, в эту минуту разразился с новой силой.
Продолжение следует...