Знаете, иногда, чтобы понять масштаб какого-то явления, нужно увидеть его глазами со стороны. Вот представьте себе норвежскую семью где-нибудь в Осло, канун Рождества, за окном снег, на столе традиционные блюда, а на экране телевизора... советская коза в блестящем платье поет дуэтом с усатым волком в клетчатом пиджаке под залихватский рок-н-ролл. Для них это такая же часть праздника, как для нас «Ирония судьбы» или «Чародеи». Звучит сюрреалистично, правда? Но это абсолютная реальность. Фильм «Мама» 1976 года — это не просто детская картина. Это культурный феномен, дипломатический прорыв и личная драма, сплетенные воедино. Его история — это история о том, как сквозь железный занавес пробивался не политический манифест, а чистая, безудержная радость, и как эта радость, рожденная в муках, сумела обойти весь земной шар.
А начиналось все, как это часто бывает, с простой идеи и сложных споров. Румынская режиссер Элизабета Бостан, уже покорившая сердца советских зрителей трогательной «Вероникой», задумала сделать музыкальную сказку. Но какую? Тут-то и всплыл первый, казалось бы, неразрешимый вопрос национального авторства. С советской стороны аргумент был железный: конечно, это сказка братьев Гримм «Волк и семеро козлят», известная каждому с пеленок. Румынская же сторона горячо доказывала, что это их национальное достояние — сказка Иона Крянгэ, где козлят было всего трое. Представьте эти творческие совещания: серьезные кинематографисты, продюсеры, худсоветы спорят о количестве вымышленных козлят! Казалось бы, абсурд. Но за этим стояло нечто большее — национальная гордость, попытка отстоять культурный суверенитет в рамках общего проекта. Споры зашли в тупик. И тогда кто-то, наверное, уставший от бесконечных дискуссий, предложил гениально простое решение: а давайте сделаем их пять. Ни три, ни семь. Пять. Так, с математического компромисса, и началась жизнь этой удивительной сказки. Это был первый шаг к интернациональности. Проект стал трехсторонним: «Мосфильм», румынская студия «Букурешть» и французская «Ралюкс-Фильм». Уже сам этот союз был событием невероятным. Французы, отвечавшие за костюмы и грим, привносили ту самую западную эстетику, недоступную в чисто советском производстве.
Теперь о людях, которые стали душой проекта. Кастинг — это всегда мистика. Роль Волка могла пойти совсем другим путем. Говорят, рассматривалась кандидатура Ролана Быкова — представьте себе этого гениального, но совсем другого по энергетике актера в роли лихого рок-н-рольщика. Или Николай Караченцов с его бешеной харизмой — он тоже был в числе потенциальных претендентов. Но судьба, как часто бывает, распорядилась иначе. Поэт Юрий Энтин, приглашенный в проект, однажды вечером зашел в Театр имени Ленсовета на «Бременских музыкантов». И увидел там молодого артиста с горящими глазами и невероятной, заразительной энергетикой, который играл Трубадура. Это был Михаил Боярский. Энтин, пораженный его пластикой, голосом и этой особой, хулиганской легкостью, практически настоял на его кандидатуре. И знаете, что самое интересное? Боярский тогда был уже немного в тени своих более именитых коллег. Роль кота Матвея в «Новогодних приключениях Маши и Вити» была заметной, но не звездной. Он искал своего большого прорыва. И Волк стал этим прорывом. Он не просто сыграл отрицательного персонажа — он создал типаж обаятельного, ироничного, стильного антигероя, которому невозможно не симпатизировать. Его Волк — не злодей, а скорее уставший от одиночества артист, хулиган с грустными глазами, который просто хочет быть частью веселой компании. Этот психологический нюанс был гениально уловлен актером.
С Людмилой Гурченко история была еще более драматичной и личной. К середине 70-х за ее плечами был оглушительный, но уже далекий успех «Карнавальной ночи». Потом была полоса невостребованности, сложные роли, не всегда понятые публикой и критиками. Она, артистка с безупречным музыкальным чутьем и невероятной сценической пластикой, жаждала праздника. Жаждала роли, где можно петь, танцевать, блистать — не драматической героини, а дивы. И когда ей предложили стать Козой-мамой, она, не раздумывая, сказала «да». Этот выбор дался ей дорогой ценой. Одновременно с «Мамой» ей поступило предложение от Никиты Михалкова — сыграть в его глубокой, психологической драме «Неоконченная пьеса для механического пианино». Это был шанс утвердиться как серьезной драматической актрисе в кругу интеллектуальной элиты. Но Гурченко выбрала сказку. Выбрала лед, песни, яркие костюмы и пять маленьких козлят. Это был смелый, рискованный шаг, который многие коллеги могли счесть шагом назад. Но она чувствовала, что именно здесь, в этой музыке, ее настоящее призвание. И, как показала история, не ошиблась.
И вот съемочная площадка. Это был настоящий вавилонский карнавал. Представьте: три съемочные группы, три языка. Актеры играли одну и ту же сцену сначала по-русски, потом по-румынски, потом на ломаном английском для международной версии. Боярский потом с юмором вспоминал, что рычать и выть на любом языке было легко, а вот следить за артикуляцией в лирических моментах — настоящая мука. Костюмы, созданные при непосредственном участии французов, были не просто одеждой. Это были сложные конструкции, произведения искусства. Парики, грим, который накладывался часами, — все это превращало актеров не в ряженых зверей из школьного утренника, а в фантастических существ из какого-то параллельного, сверкающего мира. Декорации тоже поражали: не уютные избушки, а абстрактные, яркие, почти сюрреалистичные пространства. Это был сознательный уход от бытового реализма в сторону условности мюзикла, что для советского кинематографа было вызовом.
И тут случилась трагедия, которая могла поставить крест на всем проекте. Съемки эпизода на льду. Известный клоун Олег Попов, игравший Медведя, в перерыве между дублями, решив развеять напряжение, дурачась, раскрутил Гурченко на коньках. Она потеряла равновесие и упала. А сверху, не успев среагировать, рухнул сам Попов, мужчина далеко не хрупкого телосложения. Тишину ледовой площадки пронзил хруст, от которого кровь стынет в жилах. Сложнейший оскольчатый перелом ноги. Врачи, осмотрев снимки, развели руками: девятнадцать осколков. Шли разговоры об ампутации. Для актрисы, чье тело, ее пластика и грация были главными инструментами, это звучало как смертный приговор. Десять дней она пролежала в больнице в ожидании операции, десять дней между надеждой и отчаянием. Операция длилась несколько часов, ногу собрали буквально по кусочкам, скрепив металлическими шурупами. Казалось, о каких съемках может идти речь? Режиссеры в панике думали, как переписать сценарий или даже заменить актрису. Но Гурченко приняла решение, которое и сегодня кажется невероятным. Она вернулась. На костылях, в гипсе, испытывая адскую боль при каждом движении. Для нее соорудили хитроумные подпорки, чтобы она могла стоять, ее ногу прятали за спинками дивана или за маленькими актерами-козлятами. И она пела. Она улыбалась в кадру своей ослепительной улыбкой. А между дублями закрывалась в гримерке и плакала от бессилия и боли. Этот факт не был тогда известен широкой публике. Зрители видели на экране сияющую, легкую, невесомую Маму. Они не видели костылей у края кадра и слез за ним. Эта история мужества навсегда сплотила съемочную группу. Отношение к Гурченко стало не просто профессиональным, а благоговейным. И, возможно, именно эта внутренняя боль, преодоленная силой воли, и подарила ее героине ту особую, пронзительную нежность и глубину, которые чувствуются за всеми песнями и улыбками.
Отдельная сага — это создание музыки. Здесь тоже не обошлось без творческих боев. Изначально всю музыку должен был писать румынский композитор Темистокле Попа. Но французская сторона, почувствовав свою значимость, выдвинула ультиматум: половина музыки — за их композитором, Жераром Буржоа, или они уходят, забирая с собой свои костюмы и технологии. Пришлось уступать. Так музыкальный мир фильма стал гибридом — румынская мелодичность, часто с фольклорными мотивами, встретилась с французской эстрадной легкостью и аранжировками. А в центр этого союза встал Юрий Энтин, которому приходилось сочинять стихи, что называется, «на уже готовое». Он вспоминал, как ему принесли заводную, хулиганскую мелодию для песни Волка. И нужно было вписать в нее текст. Так родилось это знаменитое «Ау-ауа!». Но в припеве возникла загвоздка. Музыкальная фраза была такой, что традиционная рифма не ложилась. И Энтин, к ужасу редакторов, написал: «Серый волк невинен, как дитя, Серый волк напрасно оклеветан кем-то». Рифмы нет! На него ополчились: «Так нельзя! Дети не поймут! Это безграмотно!». Но Энтин стоял на своем: так диктует мелодия, так органично для образа этого хитрованного, оправдывающегося Волка. И он отстоял свою правоту. А главный хит, песня «Мама», родилась уже в союзе с Жераром Буржоа. Это была не просто мелодия, это был гимн, который, минуя все барьеры, попадал прямо в сердце. Любопытно, что пели в кадре звезды, а голосами за кадром стали другие великие артисты: Валентина Толкунова, чей серебристый голос подарил жизнь Ласточке, Елена Камбурова с ее неповторимым тембром в зимней песне, Клара Румянова, озвучившая всех козлят. Это создавало невероятно богатую, многослойную аудиовселенную фильма.
Премьера в СССР состоялась в октябре 1977 года, почти через год после румынского показа. И это был не просто успех, это был взрыв. Залы были полны, пластинки с песнями из кино расходились миллионными тиражами. Дети напевали «Ау-ауа», а взрослые украдкой смахивали слезу во время финальной «Песни мамы». Фильм стал абсолютным лидером проката. Но что важнее — мир тоже его заметил. В 1977 году на престижном детском кинофестивале в Венеции картина получила «Серебряный кубок». Западные критики, привыкшие видеть в советском экспорте либо суровые драмы, либо пропагандистские эпопеи, были ошеломлены. Они увидели профессиональный, яркий, сделанный с безупречным вкусом мюзикл, который ни в чем не уступал лучшим образцам жанра. Английская версия, названная Рок-н-ролл Вольф, разошлась по телеканалам Европы. Но настоящая магия произошла в Норвегии. Там фильм не просто показали — его полюбили всем сердцем и сделали частью национальной традиции. Его стали показывать каждое Рождество, как у нас «Щелкунчика». Выросло несколько поколений норвежцев, для которых советский волк и коза — такие же символы уюта и праздника, как олени Санта-Клауса. В 2011 году эта любовь выплеснулась на театральные подмостки: Национальный театр в Осло с огромным успехом поставил мюзикл «Рок-волк», прямую адаптацию нашего фильма. Представьте себе: сцена, полная норвежских артистов, поющих на своем языке песни Энтина и Буржоа, рассказывающих историю, рожденную из спора советских и румынских кинематографистов. Это ли не высшая форма культурного признания?
Так почему же именно «Мама»? Почему не какой-нибудь другой, может быть, даже более качественный советский фильм? Ответ, на мой взгляд, кроется в нескольких слоях. Во-первых, это была идеальная жанровая форма. Это был не «фильм с песнями», а цельный мюзикл, где музыка не иллюстрировала действие, а была его движущей силой. Такое Запад умел делать и ценил. Увидев, что «у них» это получается не хуже, а в чем-то даже свежее и искреннее, зарубежный зритель испытал удивление и восторг. Во-вторых, абсолютная неидеологичность. В картине нет ни намека на политику, колхозы или пятилетки. Это универсальная история о любви, прощении, семье и о том, что даже в самом отъявленном хулигане живет тоска по домашнему теплу. Такой месседж понимают в любой точке мира без перевода. В-третьих, невероятная харизма дуэта. Гурченко и Боярский создали не шаблонные образы добра и зла. Они создали двух ярких, самодостаточных, творческих личностей. Их противостояние — это не борьба, а диалог, почти флирт, соревнование в артистизме. Волк Боярского обаятелен и талантлив, он поет рок-н-ролл и танго. Коза Гурченко — не просто мать-наседка, она элегантна, мудра, в ней есть стержень и внутренняя сила. Их финальный дуэт — это не капитуляция одного перед другим, а объединение двух сильных начал. И, наконец, четвертое — история подвига. Когда западной публике (уже позже) стали известны детали о травме Гурченко, о ее возвращении на съемки, фильм обрел еще одно, человеческое измерение. Он стал историей не только о вымышленной материнской любви, но и о реальной любви актрисы к своему делу, о профессиональном долге и нечеловеческой силе воли. Такие истории трогают до глубины души.
«Мама» — это больше, чем фильм. Это памятник эпохе, когда искусство могло строить мосты поверх любых стен. Это результат редкого алхимического сплава: румынская сказочность, французский лоск и неповторимая русская душа, воплощенная в образах Гурченко и Боярского. Это история о том, что если делать что-то с абсолютной самоотдачей, с любовью и, не побоюсь этого слова, с болью, то результат сможет преодолеть любые границы — и географические, и временные. Стоит сегодня включить «Маму», и вы снова увидите не просто старую сказку. Вы увидите момент, когда целая страна, ненадолго отложив в сторону суровость, позволила себе быть просто счастливой, звонкой, музыкальной. И весь мир, к своему удивлению, подпевал ей в унисон.