Где-то там, за пределами карт, куда не добирается сотовый сигнал, а дороги заканчиваются раньше, чем начинается настоящее бездорожье, лежит Черепаново. Простое, звучное название, будто вырубленное топором из уральской лиственницы. Найти его на спутниковом снимке — задача для терпеливого: крошечная точка посреди бескрайнего зеленого моря тайги, куда впадает Колва. Десять лет назад сюда, в это место, которое мир давно списал со счетов, пришла жизнь. Не та, что была тут раньше — с колхозными полями и пароходиками по реке, а другая. Совершенно новая и при этом отчаянно древняя. Жизнь людей, для которых этот заброшенный поселок стал последним рубежом, краем земли, за которым отступать уже некуда.
Если попытаться понять этих людей, нужно начать не с Урала, а с центра России, с тихих костромских лесов. Именно там, в начале 2010-х, собралась община вокруг человека в рясе — бывшего священника, именовавшего себя иеромонахом Евстратием. Что их объединяло? Не просто общая вера, а общее, всепоглощающее чувство угрозы. Они видели знаки грядущего Антихриста не в громких политических событиях, а в тихих, бытовых деталях: в рядах цифр в паспорте, в черно-белых полосках штрих-кода на пачке молока, в самой системе, которая стремилась всех учесть, пронумеровать, поставить на учет. Для них это был не вопрос удобства или неудобства, это был вопрос спасения души. Сама возможность быть вписанным в эту всеобщую цифровую сеть означала для них духовную смерть.
Их жизнь в Костромской области была своего рода репетицией к будущему уединению. Они пытались жить своим хозяйством, своими правилами. Но мир, от которого они хотели отгородиться, нашел их и там. История с изъятием детей — трагичный и переломный момент, о котором они сами рассказывали. Для них это был не акт заботы государства, а прямое подтверждение их худших опасений: система пришла за самым дорогим, за будущим их маленького мира. Именно тогда, под давлением этого события и окрепшей решимости, и родилась идея найти место, куда эта система просто не дотянется. Место, забытое богом и государством. Их поиски привели на Урал, в Чердынский край — один из самых суровых, безлюдных и исторически значимых регионов. Землю Перми Великой, землю, хранящую память о князьях, ссыльных и староверах.
Их путь в Черепаново был не простым переездом. Это было настоящее путешествие-исход. Сначала они нашли другую заброшенную деревню — Семь Сосен. Но что-то там им не приглянулось. Возможно, дух места не совпал с их духом. И тогда, с помощью местного речника, знающего эти воды как свои пять пальцев, они погрузились на катер и отправились вверх по Колве. Плыли долго, мимо молчаливых берегов, поросших темным лесом. И когда капитан указал им на покосившиеся избы на высоком берегу, они поняли — это оно. Черепаново. Место их последней стоянки.
То, что они увидели, спустившись по сходням, сложно назвать деревней в привычном смысле. Скорее, это был призрак деревни. Дома, из которых ушла жизнь, стояли, словно кости, обглоданные временем. Окна были пусты, двери распахнуты в никуда. Но для них это была не депрессивная картина упадка, а чистый лист. Холст, на котором они могли нарисовать свой мир. Они заняли пустующие избы, начали потихоньку обживаться. Их быт с самого начала пытался подражать монастырскому уставу. Подъем затемно, в пять утра. Долгая общая молитва. Работа — «послушания»: кто ровнял забор, кто пытался оживить огород, заросший бурьяном, кто ладил печь. Потом скромная трапеза, снова труд, вечерняя служба. Они сознательно отказались от всего, что связывало их с миром Антихриста: никаких генераторов, телевизоров, покупных полуфабрикатов. Их идеалом была допетровская, домонгольская Русь, живущая в ладу с природой и Богом.
Но природа Урала — не идиллическая картина из детской книжки. Это суровая, аскетичная, требовательная стихия. И главное, что было у этих людей, — это вера и решимость. А вот знаний, вековых навыков выживания в тайге, которые есть, например, у староверов-семейских, у них не было. Они были горожанами, интеллигентами, рабочими, переквалифицировавшимися в беглецов. Они знали, как отвергать систему, но не знали, как построить печь, которая не будет дымить всю избу, или как заготовить столько дров, чтобы хватило на шестимесячную зиму. Их сила была в их идее, а их ахиллесова пята — в практической неподготовленности.
Местные власти узнали о нежданных жителях Черепаново не сразу. А когда узнали — забеспокоились. Не из-за угрозы порядку, а из-за вполне конкретных вещей: а как там дети? В общине было восемь ребятишек разного возраста, от малыша до подростка. Они не ходили в школу, не проходили медосмотры, жили в условиях, которые для городского чиновника выглядели откровенно опасными. Осенью 2013 года в Черепаново отправилась целая экспедиция. Добраться туда можно было только вертолетом или долгим путем по воде и пешком через тайгу. Комиссия в составе полицейских, медиков, детского омбудсмена и чиновников увидела картину, которая заставила их замереть в сложной, противоречивой тишине.
С одной стороны, они увидели не дикарей, не фанатиков с горящими глазами, а усталых, изможденных трудом людей, которые говорили тихо и твердо. Медики, осмотрев и взрослых, и детей, не нашли признаков насилия или тяжелых болезней. Дети, хоть и были одеты попроще, смотрели на пришельцев из другого мира с любопытством, а не со страхом. Но с другой стороны, обстановка кричала об опасности. Холод в избах, который уже в сентябре пробирал до костей. Примитивный быт. И самое главное — полная, абсолютная беззащитность перед лицом надвигающейся зимы. Чиновники говорили потом, что их поразило одно: среди этих сорока человек не было ни одного, кто знал бы, что такое настоящая уральская зима. Их бунт был духовным, но природа собиралась предъявить им счет материальный, и платить по нему было нечем.
Перед властями встала дилемма, достойная античной трагедии. С одной стороны — закон, требования безопасности, ответственность за жизни, особенно детей. Их долг — вывезти, обезопасить. С другой — право человека на свободу, на выбор своего пути, даже если этот путь ведет в пропасть. Как применить силу к людям, которые уже дошли до края земли, дальше которого идти некуда? Глава района тогда произнес ключевую фразу: «Если человек осознанно уехал на край земли, как к нему можно применить какую-то меру?» Вместо силового решения они выбрали путь гуманитарный, хоть и не лишенный горькой иронии. Людям, отвергающим помощь системы, привезли помощь от системы: мешки с мукой и крупой, теплую одежду, валенки, инструменты. Это был акт не слабости, а скорее мудрого и печального признания: вы хотите быть свободными от нас, но вы не свободны от мороза и голода. Вот вам инструменты для вашей свободы. Выживите.
Зима 2013-2014 годов стала для Черепановской обители временем истины. Истина оказалась беспощадной. Сорокаградусные морозы, которые скрипят настолько громко, что этот звук въедается в мозг. Темнота, длящаяся по восемнадцать часов в сутки. Бесконечная, изматывающая борьба за тепло и еду. Под таким давлением начала трескаться и сама община. Первыми не выдержали те, кто, возможно, приехал сюда за романтикой, а не за подвигом. Они уехали еще до самых лютых холодов. Потом ушла семья с детьми — страх за их жизнь пересилил все духовные устремления. Но самый страшный удар пришел не с мороза, а изнутри. В условиях, где царил примитивный быт, где о медицине не могло быть и речи, умерла от гангрены пожилая женщина. Ее смерть стала холодным, неопровержимым аргументом против их утопии. Она доказала, что их идеальный мир без системы столь же смертоносен, сколь и прекрасен.
К весне стало ясно, что проект провалился. Силы природы и человеческой натуры оказались сильнее силы духа. Отец Евстратий, их лидер, сделал то, что для них было высшим проявлением компромисса — он вышел в интернет. На видеохостинге появился простой ролик: черный экран, бегущие строки текста. Это было обращение к власти, к миру, который они покинули. В нем была благодарность «святой пермской земле» и просьба о помощи в переезде в другую деревню, чтобы оттуда уехать навсегда. Поразительный парадокс: чтобы окончательно сбежать от цифрового мира, им пришлось использовать его главный инструмент. К лету 2014 года Черепаново снова начало пустеть. Большинство уехало, разочарованное, разбитое, но, возможно, обогащенное опытом абсолютной границы. Евстратий, по слухам, с семьей уехал аж в Москву — словно полный круг, из центра в глушь и обратно в центр.
Но в этой истории есть еще одна линия, более тихая и от того еще более пронзительная. Пока основная группа искала спасения в Черепанове, неподалеку, в тех самых Семи Соснах, жил другой человек. Его звали Владимир. Он был не из их общины, не «романовец». Он был просто отшельником. Человеком, который ушел от мира по своим, одному ему ведомым причинам. Он жил там с другим монахом-самоучкой, Питиримом, который своими руками построил в лесу церковь. Когда в Черепаново пришли новые люди, Владимир, томившийся одиночеством, потянулся к ним и перебрался в деревню. А когда эти люди, не выдержав, разъехались, Владимир… остался. Он остался вместе с еще одним мужчиной, таким же немым и упрямым, как он сам. Зима 2014 года была для них не первой, и припасов, оставшихся от большой общины, было в избытке. Физически они выжили.
Но есть голод физический, а есть голод душевный. Тишина Черепанова после отъезда сорока человек была уже иной. Это была не тишина уединения, а тишина опустения. Давящая, звенящая пустота. И весной, когда снег осел и стал крепким, Владимир собрал котомку, взял лыжи и пошел. Просто пошел, без четкого плана, кроме одного — выйти к людям. В Верхнюю Колву. Сорок километров по тайге по весеннему насту — путь для опытного таежника. Но был ли Владимир таковым? Или он был просто уставшим человеком, который вдруг осознал, что его свобода стала его тюрьмой?
Он вышел из Черепанова и растворился в лесу. Навсегда. Его тело так и не нашли. Весенняя тайга — ловушка для неосторожных: под крепкой коркой снега журчат ручьи, зияют промоины. Достаточно одного неверного шага. Его друг, отец Питирим, предпочитает думать, что Владимир дошел. Что он выбрался и исполнил свою мечту — уехал к теплому морю. Это красивая, добрая версия. Но тайга редко дает такие подарки. Скорее всего, он нашел свой конец именно там, среди деревьев и снега, в полной тишине и одиночестве. Его смерть стала последней, самой горькой точкой в истории чердынских отшельников. Если смерть женщины в общине была трагедией от отсутствия цивилизации, то смерть Владимира — трагедией от ее присутствия внутри него. Он ушел от мира, но мир внутри него тосковал по другому.
Что осталось от всей этой истории сегодня? Черепаново, наверное, снова пусто. Лес медленно, но неуклонно затягивает раны, нанесенные человеком: вползает в окна, поднимается между бревен, стирает тропинки. История эта, длившаяся меньше года, оставила после себя не материальные следы, а вопросы. Громкие и неудобные.
Это история о пределе. О том, как далеко может зайти человек, убегая от того, что он считает злом. И о том, что на пути этого бегства его поджидает не только желанная свобода, но и равнодушная, безжалостная стихия, которой нет дела до его идей. Они бежали от виртуальных номеров в паспорте — и столкнулись с реальным сорокаградусным морозом. Какая из этих сил оказалась убедительнее?
Это история о выборе и ответственности. О тонкой, почти невидимой грани между правом родителей растить детей в соответствии со своей верой и долгом общества защитить этих детей от опасности, пусть даже исходящей от благих, с точки зрения родителей, намерений. Чиновники, прилетевшие на вертолете, были в этой истории не карателями, а, как ни странно, ангелами-хранителями с гуманитарной помощью. Парадокс, достойный притчи.
И, наконец, это история о самой русской глубинке. О тех гигантских пространствах, которые когда-то были обжиты, наполнены голосами, дымками печей, а теперь возвращаются в состояние первозданной природы. Эти земли становятся не просто географическим, а метафизическим фоном. Они, как магнит, притягивают тех, кто ищет последнего пристанища, нового начала или конца всего. Черепаново — не аномалия. Таких точек на карте России, куда однажды приходят люди с последней надеждой, может быть много. И каждая такая точка — это маленькая вселенная, где разыгрывается своя драма борьбы духа и плоти, идеи и реальности.
Их эксперимент провалился. Но можно ли назвать его полностью бессмысленным? Они, как герои древних мифов, попытались совершить невозможное — построить свой мир с нуля, отменив время. Они проиграли. Но само их путешествие на край земли, их тихий, упрямый бунт против всеобщей цифровизации, их готовность променять комфорт на смысл — все это оставляет в душе не просто осадок жалости, а странное, щемящее чувство уважения. Они проиграли тайге, зиме, своим собственным слабостям. Но в своей попытке они на мгновение коснулись чего-то, что для большинства из нас навсегда остается абстракцией: абсолютной свободы выбора. И заплатили за это абсолютную цену.
Сегодня, когда мы сканируем QR-код, вводим СМС для подтверждения платежа или просто ищем свою фамилию в электронной базе, где-то далеко, в уральской тайге, стоят пустые избы Черепанова. Они — немой памятник иному выбору. Тихий укор и тихое напоминание о том, что у любого пути, даже ведущего в глухую чащу, есть своя цена. И что иногда эта цена — все, что у тебя есть.