На столе стоял черничный пирог. Дима потянулся к солонке, которая стояла возле Инги — он любил чуть подсолить томатный сок.
— Инга, передай соль, пожалуйста, — попросил он спокойно.
В комнате повисла тишина. Инга медленно отложила вилку. Она посмотрела на Диму с такой смесью жалости и превосходства, словно он только что признался, что ест детей.
— Дима... — её голос дрожал от наигранного драматизма. — Ты сейчас понимаешь, что ты сделал?
— Соль попросил? — Дима начал терять терпение.
— Нет. Ты только что продемонстрировал классический императив. Ты не попросил, ты приказал. Это избегающий тип привязанности с элементами пассивной агрессии. Ты командуешь женой, а теперь пытаешься командовать гостьей, чтобы компенсировать свою глубокую детскую травму отвержения. Мама тебя недолюбила, да? И теперь ты мстишь всем женщинам вокруг?
Дима покраснел. Густо, до корней волос. Рука, тянущаяся за солонкой, замерла.
— Инга, ты берега не попутала? — голос мужа стал низким. — Я просто попросил соль.
— Вот! — взвизгнула Инга, обращаясь к Кате. — Видишь? Агрессия! Триггер сработал! Он не может выносить правду! Ему срочно нужно в терапию, к психиатру, на таблетки! Катя, беги! Пока он не сломал тебе психику окончательно! Он же социально опасен!
Она сидела, раскрасневшаяся, довольная собой. Она ждала. Ждала, что Катя сейчас разрыдается, признает, что живет в аду, и они вместе уйдут в закат, прорабатывать травмы и покупать новые курсы.
Катя аккуратно положила нож на тарелку. Звякнул фарфор.
Она посмотрела на мужа. В её взгляде было столько спокойствия, что Дима выдохнул и расслабил кулаки. Он понял: сейчас будет шоу. И солировать будет не он.
Катя перевела взгляд на подругу. Её лицо разгладилось, став похожим на лик святой мученицы, познавшей дзен. Она улыбнулась — мягко, снисходительно, так улыбаются психиатры особо буйным пациентам перед уколом.
— Инга, — начала Катя. Её голос стал тихим, бархатным, вкрадчивым. — Я сейчас слышу в твоем голосе очень много боли. Просто невыносимо много боли.
Инга поперхнулась воздухом. Сценарий пошел не по плану.
— Чего? Какой боли? Я тебе глаза открываю!
— Тш-ш-ш, — Катя мягко подняла ладонь, останавливая поток. — Не защищайся. Это нормально. Скажи мне, милая, почему чужое семейное счастье вызывает у тебя такую острую, такую болезненную защитную реакцию?
— Ты бредишь? — Инга вытаращила глаза.
— Это проекция, Инга, — продолжила Катя, не меняя тона. Она использовала те же слова, которыми подруга бомбардировала её полгода, но теперь они были заряжены ледяной логикой. — Проекция твоего глубокого, разъедающего одиночества. Ты видишь монстров там, где их нет, потому что твоя внутренняя пустота требует заполнения. Ты хочешь поговорить об этом?
— Я... я замужем была! — вякнула Инга.
— И где он сейчас? Сбежал, не выдержав твоего "развития"? — Катя чуть наклонила голову. — Твоя агрессия сейчас — это крик о помощи. Ты пытаешься обесценить Диму, обесценить наш брак, только чтобы не чувствовать собственную никчемность. Это классический перенос. Тебе ведь больно, правда? Видеть, что кого-то любят просто так, без курсов и проработок. А тебя — нет.
Инга открыла рот, закрыла. Её лицо пошло красными пятнами, но не от гнева, а от унижения. Её били её же оружием, только прицельно, в самые уязвимые места.
— Да ты... Да я... Я забочусь о тебе! Ты слепая курица! — сорвалась она на визг.
— Вот видишь, — с грустной улыбкой констатировала Катя. — У тебя нервный срыв. Эмоциональная лабильность. Ты не можешь контролировать аффект. Это всё непроработанные детские травмы, Инга. Зависть к материнской фигуре? Или конкуренция с сестрой? Кто тебя так обидел, что ты стала токсичной?
— Я не токсичная! Я осознанная! — заорала Инга, вскакивая со стула. Стул с грохотом упал.
— Ты сейчас нарушаешь мои границы, — жестко отчеканила Катя, мгновенно убирая улыбку. Глаза её стали холодными, как сталь. — Ты кричишь в моем доме, оскорбляешь моего мужа и портишь атмосферу своими неврозами. Твой ресурс на исходе, дорогая. Тебе пора домой. Проработать этот триггер. В одиночестве.
Инга стояла посреди кухни, хватая ртом воздух. Её "экспертность" рассыпалась в прах. Она привыкла быть сверху, быть гуру, а её опустили на уровень истеричной хабалки, прикрыв это псевдозаботой.
— Да пошли вы! — выплюнула она. — Живите в своем болоте! Абьюзеры! Оба!
Она вылетела в прихожую. Схватила пальто, не попадая в рукава. Дверь хлопнула так, что с полки упала ложка для обуви.
В кухне повисла тишина.
Дима медленно взял солонку. Посолил свой сок. Посмотрел на жену.
— Кать, я тебя боюсь, — восхищенно сказал он. — Ты где так научилась?
— С кем поведешься, — усмехнулась Катя, наливая себе вина (настоящего, а не теплой воды с лимоном). — Она думала, что психология — это дубина, которой можно бить других. А это зеркало. И если в него посмотреть слишком пристально, можно увидеть такое, от чего захочется выть.
— Думаешь, она еще придет?
— Нет, — Катя отрезала кусок пирога. — Я задела её нарциссическую травму. Теперь я для неё враг номер один. И слава богу. Дышать легче стало, скажи?
Дима кивнул. Воздух в квартире действительно очистился. Пахло пирогом, жареной курицей и спокойствием. Настоящим, непроработанным, человеческим спокойствием.