— Убирайся со своей самодеятельностью! Вон отсюда!
Папка с финансовым отчетом, в который я вложила душу и три бессонные ночи, пролетела через весь кабинет и с глухим шлепком ударилась о дверной косяк. Белые листы разлетелись по ламинату, как перья из распоротой подушки.
Я стояла, вцепившись пальцами в край своего стола так, что костяшки побелели. В висках стучало: «Терпи, Ленка, у тебя ипотека. Терпи, Ленка, маме на зубы надо. Терпи». Но терпелка, кажется, сломалась именно в эту секунду.
Максим Андреевич, наш «золотой» генеральный директор, стоял у окна, тяжело дыша. Красный, как помидор, галстук сбился набок. Ему всего тридцать восемь, а ведет себя как барин крепостной эпохи.
— Я просил таблицу в каком формате? — прорычал он, не оборачиваясь. — Я просил, чтобы «Итого» было внизу справа! А ты что наворотила? Это что за графики? Кто тебя просил умничать?
— Максим Андреевич, — голос у меня дрожал, но я старалась говорить твердо. — Старая форма отчета не показывает динамику. Вы же сами жаловались, что не видите, куда уходят деньги на логистику. Я сделала сводную таблицу, она обновляется автоматически. Это экономит три часа работы в неделю.
— Мне плевать, что она экономит! — он резко развернулся. — Я начальник, ты подчиненная. Я сказал копать — ты копаешь. Я сказал не копать — стоишь и ждешь команды. Ты возомнила себя самым умным финансовым аналитиком? Так иди и анализируй на улице! Уволена!
В кабинете повисла тишина. Слышно было только, как гудит кулер в коридоре и как секретарша Анечка за дверью перестала стучать по клавиатуре — греет уши, конечно.
Я посмотрела на разбросанные бумаги. На свои туфли, купленные на распродаже специально для «дресс-кода». На этот душный офис с жалюзи, которые вечно заедают. Полгода. Полгода я терпела его придирки. То шрифт не тот, то кофе холодный, то «почему ты ушла в 18:00, у нас ненормированный день», хотя в трудовом договоре черным по белому прописано обратное. Он штрафовал меня за опоздание на две минуты, когда я стояла в пробке из-за аварии, но сам мог позвонить в час ночи с вопросом: «Где файл по закупкам?».
Внутри что-то щелкнуло. Громко так, отчетливо. Будто лопнула струна, которая держала меня в вертикальном положении.
— Хорошо, — сказала я тихо.
Максим Андреевич моргнул. Он ждал оправданий. Ждал слез. Ждал, что я сейчас ползать начну и бумажки собирать.
— Что «хорошо»? — переспросил он, сбавляя тон, но все еще с вызовом.
— Уволена так уволена. — Я взяла со стола свою кружку с надписью «Лучший бухгалтер» (подарок от коллектива на прошлой работе), вытащила из тумбочки зарядку для телефона и бросила в сумку. — Расчет сегодня. Трудовую сейчас. И компенсацию за неиспользованный отпуск, будьте любезны.
— Ты... ты что, серьезно? — он растерялся. Вся его спесь вдруг куда-то делась, остался только растрепанный мужчина в дорогом костюме посреди хаоса из бумаги. — Елена Викторовна, прекратите истерику. Поднимите отчет и переделайте как сказано.
— Нет, — я подошла к двери, аккуратно перешагнув через титульный лист своего гениального отчета. — Я не буду ничего переделывать. Я не школьница, чтобы меня носом тыкали. И не прислуга, чтобы на меня орать. Вы искали повод? Вы его нашли. Счастливо оставаться с вашей табличкой «Итого справа». Надеюсь, она поможет вам не разориться к новому году.
Я вышла и хлопнула дверью. Не сильно, но так, что штукатурка, наверное, посыпалась.
Анечка в приемной сидела с открытым ртом.
— Печатай приказ, — бросила я ей на ходу. — По собственному. Нет, лучше по соглашению сторон. С выплатой двух окладов. Иначе пойду в трудовую инспекцию и расскажу про черную кассу. Он подпишет.
Пока я собирала вещи, руки тряслись так, что я не могла попасть в рукав пальто. В голове крутилась только одна мысль: «Глупая. Какая же ты глупая. Чем платить за квартиру? Что маме сказать?». Но возвращаться было нельзя. Не после того, как в тебя швыряют твоим же трудом.
Домой я ехала как в тумане. Зашла в «Пятерочку», купила бутылку самого дешевого вина, торт «Прага» (гулять так гулять, все равно диета теперь не по карману) и пачку пельменей.
Квартира встретила тишиной и пылью — уборку я не делала две недели, всё сидела над этим проклятым отчетом. Кот Барсик вышел в коридор, зевнул и требовательно мяукнул.
— Всё, Барсик, — сказала я, стягивая сапоги. — Мать теперь безработная. Будем есть овсянку. Ты любишь овсянку?
Я переоделась в старый растянутый халат, смыла косметику, открыла вино и села на кухне. Было шесть вечера. Обычно в это время я еще только сводила дебет с кредитом, получая гневные смски от шефа. А теперь — свобода. Горькая, страшная, но свобода.
Я нарезала торт, включила сериал, чтобы заглушить мысли, и просто сидела, глядя в одну точку. Обида накатывала волнами. Я ведь хотела как лучше. Я ведь видела, что фирма теряет деньги. Я душу вложила в эту систему учета. А он... Самодур. Истеричка в брюках.
В восемь вечера в дверь позвонили.
Я вздрогнула. Мама? Нет, она на даче. Соседка за солью? Я никого не ждала.
Посмотрела в глазок. На лестничной клетке стоял Максим Андреевич. Без галстука. В расстегнутом пальто. В руках он сжимал какой-то нелепый, огромный веник из красных роз, завернутый в шуршащую слюду.
Первая мысль была — не открывать. Притвориться, что меня нет. Уехала в Гагры. Но он позвонил снова, настойчиво, длинно.
Я открыла.
— Вы адрес перепутали? — спросила я, поправляя халат. Вид у меня был тот еще: заплаканные глаза, пучок на голове, в руке — кусок торта.
Он посмотрел на меня, потом на торт. Вид у него был побитый. Куда делся тот грозный лев, что рычал в офисе? Сейчас передо мной стоял уставший мужик с виноватыми глазами спаниеля.
— Лен... Елена Викторовна, — начал он и запнулся. — Можно войти?
— Зачем? Еще чем-нибудь кинуть хотите? У меня вазы есть, тарелки. Можете побить, мне не жалко.
— Прости, — он выдохнул это слово, как будто выплюнул горячую картофелину. — Я идиот.
Я молчала, держа дверь полуоткрытой.
— Я посмотрел отчет, — он переступил с ноги на ногу. — Анечка... она мне его собрала с пола. Я сел, успокоился и посмотрел. Ты права. Там всё видно. Про логистику, про перерасход. Я просто... Я привык всё контролировать, понимаешь? А тут ты со своим новым методом. Я испугался, что перестану понимать, что происходит в моей собственной фирме.
— И поэтому надо было орать? — холодно спросила я.
— Нет. Не надо было. Я сорвался. У нас налоговая проверка на носу, поставщики давят, я три ночи не спал...
— Я тоже три ночи не спала! — перебила я его. — Чтобы вы этот чертов отчет вовремя получили!
— Я знаю, — он протянул мне цветы. Розы были красивые, бордовые, дорогие. С шипами. — Возьми. Пожалуйста. И... не увольняйся. Я без тебя не вытяну. Анечка цифры путает, главбух в декрет собралась. Ты мне нужна.
Я смотрела на него и не понимала, что чувствую. Злость еще кипела, но где-то под ней начало пробиваться что-то другое. Жалость? Торжество?
— Я не вернусь на прежних условиях, — сказала я, не беря букет. — Никаких ночных звонков. Никаких криков. И повышение зарплаты на тридцать процентов. За вредность.
Он усмехнулся. Впервые за полгода я увидела, как он улыбается — не саркастически, а нормально, по-человечески. У него оказались приятные морщинки вокруг глаз.
— Сорок, — сказал он. — Повышение на сорок процентов. И я оплачиваю такси, если задерживаемся.
— И кофе, — добавила я. — Нормальный кофе в офис, а не ту бурду, что мы пьем.
— Договорились.
Я вздохнула и наконец забрала у него цветы. Они пахли морозом и немного табаком.
— Чай будете? — спросила я, отступая в сторону. — У меня торт есть. «Прага».
— Буду, — он шагнул в квартиру, сразу заполнив собой мою маленькую прихожую. — Я с утра ничего не ел. Только орал и кофе пил.
Мы сидели на кухне до полуночи. Пили дешевое вино, ели торт ложками прямо из коробки. Оказалось, что он умеет слушать. Оказалось, что он тоже живет один, только с собакой, а не с котом. Что он ненавидит эти отчеты так же, как и я, но боится разориться, потому что фирма — это всё, что оставил ему отец.
— Знаешь, — сказал он, когда бутылка опустела. — Я ведь на тебя орал не только из-за таблицы.
— А из-за чего?
Он покрутил в руках бокал.
— Ты слишком независимая. Меня это бесило. Все смотрят мне в рот, а ты смотришь... сквозь меня. И делаешь по-своему. И получается лучше, чем у меня. Это бьет по самолюбию.
— Привыкайте, — усмехнулась я. — Если я вернусь, я буду делать так, как нужно для дела, а не для вашего самолюбия.
Он поднял глаза. В них было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Не начальственное. Мужское.
— Я надеюсь на это, — тихо сказал он. — Лена. Просто Лена, без Викторовны. Можно?
— Можно, Максим.
На работу я вернулась через день. Приказ об увольнении мы порвали вместе. Анечка смотрела на нас квадратными глазами, когда Максим Андреевич лично принес мне кофе. Хороший, из кофейни внизу — и поставил на стол.
— Отчет утвержден, — сказал он официально, но подмигнул, когда поворачивался спиной к остальным. — Работайте, Елена Викторовна.
Вечером он предложил подвезти меня до дома. А через месяц мы поженились. Не было пышной свадьбы, просто расписались и улетели на выходные в Сочи.
Теперь, когда он начинает закипать над какой-нибудь накладной дома, я просто молча ставлю перед ним тарелку с ужином и забираю документы.
— Не командуй, — ворчит он, но уже без злобы.
— Я не командую, — отвечаю я, целуя его в макушку. — Я оптимизирую процессы. Ешь, директор.
И он ест. Потому что знает: спорить со мной — себе дороже. А таблицу я ему все-таки переделала еще раз. Теперь она идеальная. Как и наша жизнь — не без споров, конечно, но зато «Итого» всегда сходится.