Тишина в квартире №48 стояла с самого утра.
Похороны прошли, как в тумане. Странно, но Елена не плакала. Ей было стыдно перед соседками, перед дальней родней, приехавшей из-под Тулы, даже перед батюшкой в церкви. Все ждали от нее истерики, обморока — ведь она, Леночка, 58 лет прожила с мамой бок о бок, ни мужа, ни детей, только эта бесконечная, душная, симбиотическая связь.
А Елена чувствовала не горе, а пугающую, звенящую легкость. Будто с плеч сняли рюкзак с камнями, который она тащила в гору с первого класса.
Квартира пахла корвалолом и старой бумагой. Этот запах въелся в обои, в тяжелые бархатные шторы, которые мать запрещала менять («Это немецкий бархат, Лена, сейчас такого не делают!»), в полированный сервант, забитый хрусталем, из которого никогда не пили.
Елена села на диван. Тишина давила на уши. Больше никто не крикнет из спальни: «Ленка, ты опять тапки не надела? Почки застудишь!», «Ох, Ленка, кому ты нужна такая кулема, кроме матери?».
— Ну вот, мама. Теперь я совсем никому не нужна, — сказала Елена вслух. Голос прозвучал скрипуче и чужо.
Нужно было разбирать вещи. Этого требовал какой-то внутренний порядок, ритуал прощания. Елена начала с маминого «святилища» — нижнего ящика комода, который всегда запирался на ключ. Ключ теперь лежал на тумбочке, сиротливый и холодный.
В ящике было предсказуемо: стопки накрахмаленного постельного белья, которое берегли «на черный день», пачки советских облигаций, давно обесценившихся, и плотная жестяная коробка из-под монпансье.
Елена открыла коробку, ожидая увидеть свои детские рисунки или, может быть, украшения бабушки. Но там лежали бумаги.
Сверху — ее свидетельство о рождении. Елена Витальевна Скворцова. 12 апреля 1968 года.
А под ним — еще одно. Точно такое же зеленоватое, гербовое.
Виктор Витальевич Скворцов. 12 апреля 1968 года.
Елена моргнула. Потерла глаза. Взяла бумажку в руки. Бумага была настоящей, шершавой. Время рождения: 04:15. У нее — 04:25.
Десять минут. Десять минут разницы.
Руки задрожали так, что жестяная банка с грохотом упала на паркет. Из нее веером высыпались сложенные тетрадные листы. Елена, опустившись на колени, начала жадно хватать их, не разбирая дат.
«Уважаемая Галина Петровна! Администрация дома ребенка №3 сообщает, что Витя перенес ветрянку без осложнений...» (1970 год)
«Галина, ты совершаешь грех. Забери парня, пока не поздно. Отец бы тебя проклял, если б узнал» (письмо от какой-то тетки Зои, 1972 год).
«Отказ от родительских прав подтверждаю...»
Елена привалилась спиной к комоду. Мир, такой привычный, такой понятный мир в своей серости, рухнул.
Мама. Ее святая мама, которая всю жизнь твердила: «Мы с тобой, Леночка, одни в целом свете, мужики — предатели, родня — стервятники». Мама, которая не пустила ее замуж в тридцать лет («Он тебе не пара, бросит с пузом, как пить дать!»). Мама, которая требовала стакан воды и полного отчета за каждые пять минут опоздания.
Она отдала сына. Брата-близнеца. Просто вычеркнула. Как лишний рот.
В груди поднялась горячая, удушливая волна. Это была не обида. Это была ярость. Впервые за 58 лет Елена разозлилась на мать по-настоящему.
Поиски заняли три месяца. Елена, тихая учительница сольфеджио, проявила бульдожью хватку. Она научилась пользоваться архивами, писала запросы, даже наняла частного детектива на отложенные деньги, которые мать копила под матрасом.
Детектив, ушлый парень в кожаной куртке, нашел его за неделю.
— Вам повезло, Елена Витальевна. Ваш брат не иголка в сене. Он... как бы это сказать... стог. Большой такой, золотой стог.
Виктор Скворцов. Владелец крупной строительной фирмы в областном центре. Женат, двое детей. На фото, которое протянул детектив, на Елену смотрел мужчина с жестким, волевым лицом. У него были мамины глаза — холодные, серо-голубые. И ее, Ленин, разрез губ. Только у нее уголки вечно опущены вниз, в скорбной покорности, а у него — сжаты в жесткую линию.
Елена долго смотрела на фото. У нее есть брат. Родная кровь. Половинка ее души, которая где-то ходила по земле, пока она слушала мамины нотации и варила диетические супы.
Сердце забилось, как птица. Он успешный. Значит, выжил, выкарабкался. Может быть, он всю жизнь ждал? Может, он тоже одинок в своем богатстве?
Она представила встречу. Как они обнимутся. Как она расскажет ему, что мама... нет, про маму лучше не надо. Она расскажет, что не знала. Что искала бы его, если бы знала. Что теперь они — семья...
Офис компании «Скворцов-Строй» занимал три этажа в стеклянной высотке. Охрана на входе окинула Елену презрительным взглядом: старое пальто, вышедшая из моды сумка, стоптанные сапоги. Но фамилия в паспорте и настойчивость сделали свое дело.
Ее пропустили.
Виктор вышел к ней не сразу. Она прождала в приемной два часа, разглядывая идеальный минимализм интерьера и чувствуя себя грязным пятном на белом диване.
Наконец, секретарша кивнула:
— Проходите. У вас десять минут.
Кабинет был огромным. Виктор стоял у окна, спиной к ней. Он был высоким, плечистым, в дорогом костюме, который сидел как влитой.
— Здравствуй... те Витя, — голос Елены дрогнул.
Он медленно повернулся. Вживую сходство было пугающим. Будто она смотрела в кривое зеркало, которое показывало, какой она могла бы стать, будь у нее сила и свобода.
— Виктор Витальевич, — поправил он. Голос был низким, раскатистым. Никакой теплоты. Никакого узнавания. — Садитесь.
Елена растерялась. Она не села, так и осталась стоять, прижимая к груди сумку с документами.
— Я... я нашла бумаги. После смерти мамы. Галина Петровна умерла в январе.
— Я знаю, — равнодушно бросил он.
— Знаешь? те... — Елена ахнула. — Но как? Ты... ты знал о нас?
— Садитесь, я сказал, — в голосе звякнул металл. Елена послушно опустилась на краешек стула.
Виктор подошел к столу, не сводя с нее тяжелого взгляда.
— Я знал о вас с двадцати лет. Когда вышел из интерната и получил право на личное дело. Я нашел адрес. Я приезжал.
— Приезжал? — прошептала Елена. — Но мы... мы не видели...
— Конечно, не видели. Я стоял во дворе. Видел, как Галина выходила из подъезда. В новой шубе. А за ней семенила ты. В какой-то куцей курточке, с тяжелыми сумками. Она шла королевой, а ты — как прислуга. Она тебя отчитывала за то, что ты хлеб не тот купила, а ты кивала и извинялась.
Виктор усмехнулся, и от этой усмешки у Елены похолодело внутри.
— Я смотрел на это и думал: зайти? Плюнуть ей в лицо? Спросить, почему одного ребенка оставила, а другого выкинула, как щенка, потому что «двоих не потянет»? Но потом я понял одну вещь.
Он наклонился через стол, приблизив свое лицо к ее лицу.
— Мне повезло, Лена. Мне дьявольски повезло, что она меня сдала. Детдом был адом, да. Но он научил меня грызть глотки и выживать. Я стал тем, кто я есть, вопреки ей. А ты?
Он окинул ее взглядом, полным брезгливой жалости.
— Посмотри на себя. Ты же тень. Ты всю жизнь положила на то, чтобы подтирать сопли женщине, которая предала своего сына. Ты жила с монстром и стала ее частью. Ты — не жертва, Лена. Ты — сообщница.
— Витя, как ты можешь... — слезы все-таки брызнули из глаз. — Я же не знала! Я любила ее...
— Вот именно, — жестко перебил он. — Ты ее любила. Ту, которая лишила меня детства. Ты ела мой хлеб. Ты спала на моем месте. И теперь ты пришла ко мне... Зачем? Совести захотелось? Родственных чувств?
Он открыл ящик стола, достал пачку денег — толстую, перетянутую резинкой. Бросил на стол. Пачка шлепнулась с глухим звуком.
— Здесь хватит на памятник. Хороший, гранитный. Чтобы придавил ее посильнее. И тебе на пальто новое хватит. А теперь — пошла вон.
Елена смотрела на деньги. Потом на брата. В его глазах не было ни капли боли, только холодное торжество. Он наслаждался этим моментом. Он ждал его тридцать лет.
Это было несправедливо. До тошноты несправедливо. Она, отдавшая матери все, осталась у разбитого корыта, старая и нищая. А он, брошенный, ненавидящий, получил от жизни всё: деньги, семью, успех.
Добро было наказано. Зло — вознаграждено.
Елена медленно встала. Рука потянулась к деньгам, но зависла в воздухе.
Она вспомнила свои штопаные колготки. Пустой холодильник. Неоплаченную коммуналку. Гордость шептала: «Брось ему эти деньги в лицо!». Жизненный опыт шептал: «Бери, д-у-р-а, тебе жить не на что».
Она взяла пачку. Положила в сумку. Застегнула молнию...
И посмотрела на Виктора уже другим взглядом. В ее мягких глазах вдруг проступило то самое, мамино, стальное выражение, которого она сама в себе боялась.
— Спасибо, Виктор Витальевич, — сказала она тихо, но твердо. — Деньги я возьму. Это моя доля наследства за то, что я тридцать лет отбывала срок рядом с ней вместо тебя. Ты прав, тебе повезло. Ты был свободен. А я сидела в тюрьме. Теперь мы в расчете.
Она развернулась и пошла к двери, не оглядываясь. Спина ее была прямой впервые за много лет.
Виктор смотрел ей вслед, и его самодовольная усмешка медленно сползла с лица. Он ожидал слез, мольбы, "благородного отказа". Но он не ожидал, что «серая мышь» выставит ему счет...
Выйдя из стеклянной башни бизнес-центра, Елена первым делом зашла в ближайшую кофейню. Не в ту, где пластиковые стаканчики, а в настоящую — с мягкими креслами, приглушенным светом и запахом корицы, от которого кружилась голова.
Она заказала самый дорогой кофе и пирожное. Раньше, при маме, это было преступлением. «Ленка, ты с ума сошла? Триста рублей за воду с сахаром? На эти деньги можно курицу купить и суп на неделю сварить!» — голос матери звучал в голове так отчетливо, что Елена даже дернулась.
Но потом она положила руку на сумку. Там лежали деньги. «Компенсация за срок», — так она сказала брату.
Елена откусила кусок пирожного. Оно было божественным. Сладким, нежным, тающим. И вдруг она поняла: она не будет ставить памятник. Не сейчас. Маме хватит и деревянного креста пока. А эти деньги... Эти деньги пойдут на то, чтобы вылечить то, что мама методично разрушала годами.
Елена достала телефон и набрала номер санатория в Кисловодске, о котором мечтала десять лет, листая буклеты в поликлинике.
— У вас есть свободный люкс? Да. С лечением. На двадцать один день.
Она чувствовала себя преступницей, сбегающей с каторги. Но с каждым глотком кофе страх уходил, уступая место злому, веселому азарту.
В это же время Виктор ехал домой. Его «Майбах» плыл по пробкам, отсекая шум города бронированными стеклами.
Разговор с сестрой оставил гадкое послевкусие. Он ожидал увидеть жалкую попрошайку, которую раздавит своим величием. А увидел женщину, которая посмотрела на него как на равного. И эта ее фраза про «срок»... Она зацепила его. Как заноза.
Дома, в элитном поселке за высоким забором, его ждал привычный холод.
Жена, Лариса, сидела в гостиной с планшетом. Она даже не подняла головы, когда он вошел.
— Ужин на столе, греть не будут, прислугу я отпустила, — бросила она. — Вить, мне нужно двести тысяч на карту. Там у косметолога новый аппарат привезли.
Виктор прошел на кухню. На столе стояла тарелка с остывшим стейком. Ни салата, ни бокала вина, ни вопроса «Как прошел день?».
На лестнице появился сын, Артем. Двадцать два года, балбес, отчисленный из второго университета.
— О, пап, здорово. Слушай, я там бампер поцарапал на «Ауди». Не сильно. Скинешь денег на ремонт? Или мне в твой сервис загнать?
Виктор смотрел на них и вдруг отчетливо увидел ту самую картину, которую описывал Елене. Галина Петровна в шубе и семенящая Лена с сумками.
Только здесь в роли Лены с сумками был он.
Он был кошельком. Банкоматом на ножках.
— А вы не ох....и? — тихо спросил Виктор.
Артем замер на ступеньке. Лариса наконец оторвалась от планшета.
— Что? — переспросила она, удивленно приподняв бровь.
— Я говорю, вы не ох....и? — голос Виктора набрал силу. — Я прихожу домой, и первое, что слышу — «дай денег». Ни здрасьте, ни как ты себя чувствуешь. Я для вас вообще существую? Или я просто функция?
Лариса фыркнула, возвращаясь к экрану:
— Вить, не начинай. У тебя опять кризис среднего возраста? Выпей виски и успокойся. Мы живем так двадцать пять лет. Ты сам нас так приучил: откупался подарками, потому что тебя вечно не было. А теперь любви захотел? Поздно, милый.
Она была права. И от этой правоты хотелось выть. Он действительно всё и всех купил. Жену — модель, которая вышла за него назло бывшему. Сына, которого он задаривал гаджетами, чтобы тот не мешал работать.
Он презирал Елену за то, что она терпела унижения от матери за крышу над головой. Но его собственная семья терпела его только за деньги.
Виктор швырнул недопитый стакан с водой в стену. Осколки рухнули на итальянскую плитку. Лариса взвизгнула, Артем попятился.
— Чтобы завтра... — прорычал Виктор, — ни копейки не получите. Пока не увижу нормального отношения.
Он ушел в свой кабинет и заперся. Сердце колотилось, отдавая тупой болью в левую лопатку.
Он открыл ноутбук. У него была привычка — контролировать всё. Еще днем он дал задание начальнику своей службы безопасности «пробить» эту Елену Скворцову. Куда она денет деньги? Наверняка отдаст каким-нибудь мошенникам или купит бесполезный хлам.
На почту пришел отчет.
«Объект: Скворцова Е.В. Посетила кафе «Шоколадница». Приобрела путевку в санаторий «Долина Нарзанов» (Кисловодск), номер категории Люкс. Оплатила курс массажа и стоматологические услуги (протезирование) в частной клинике. Купила два платья в ТЦ «Европейский», чек прилагается. Алкоголь не покупала. Контактов с подозрительными лицами не зафиксировано».
Виктор перечитал отчет дважды.
Она не побежала ставить памятник матери. Она не купила икону. Она не отдала деньги «на храм» или бедным родственникам.
Она вкладывала в себя. В свое здоровье. В свою жизнь.
Она делала то, что он, Виктор, давно перестал делать, превратившись в машину по зарабатыванию бабла.
Он откинулся в кресле. Эта «серая мышь» оказалась умнее, чем он думал. Она вырвалась из клетки за один день. А он сидел в своей клетке, оббитой золотом, и даже не знал, где выход.
В груди снова кольнуло. На этот раз сильнее. Виктор полез в ящик за таблетками, но пузырек выскользнул из потных пальцев и закатился под стол. Он наклонился, и в глазах потемнело...
Елена сидела в купе поезда «Москва-Кисловодск». Попутчицей оказалась приятная разговорчивая женщина ее лет.
— Едете лечиться? — спросила попутчица, раскладывая на столике домашние пирожки. — Угощайтесь, свои, с капустой, вот эти с рисом, тут сладкие.
— Спасибо, — улыбнулась Елена. — Да, лечиться. И учиться.
— Учиться? Чему же?
— Жить, — просто ответила Елена. — Оказывается, это сложнее, чем сольфеджио.
Она смотрела в темное окно, где мелькали огни полустанков. Ей было страшно. Она одна, в 58 лет, едет в неизвестность. Но где-то там, в глубине души, она чувствовала связь с братом. Странную, болезненную связь.
Она не знала, что в этот момент ее могущественного, успешного брата грузят на носилки «Скорой помощи», а его жена истерично кричит не врачам, а адвокату в трубку: «Срочно приезжай, если он кони двинет, надо успеть счета переоформить!».
Елена вдруг почувствовала резкий озноб. Она достала телефон. Набрала номер, который ей дал детектив. Номер Виктора.
Гудки. Длинные, тягучие. Никто не брал трубку.
— Возьми же, — прошептала она. — Мы же половинки. Ты не можешь вот так...
Трубку сняли. Женский голос, резкий и злой:
— Кто это? Не звоните сюда больше, Виктор Витальевич в реанимации. У нас и так проблем по горло.
Связь оборвалась.
Поезд мчался в ночь. Елена сжала телефон...
«В реанимации».
Она только обрела его — и уже теряет?
— Остановите, — вдруг сказала она вслух. Попутчица поперхнулась пирожком.
— Что?
— Мне нужно сойти. На ближайшей. Мне нужно обратно.
Елена Скворцова, которая всю жизнь плыла по течению, впервые в жизни разворачивала реку вспять. У нее были деньги на лечение зубов и больную спину. Но у нее не было запасного брата.
И если та женщина в телефоне сказала правду, то Виктор сейчас был таким же одиноким и беспомощным, каким была она сама все эти годы...
В приемном покое областной клинической больницы пахло болью, йодом и хлоркой.
Елена, не спавшая сутки, с растрепавшейся прической, в том же пальто, в котором уехала, выглядела здесь своей — такой же потерянной, как десятки родственников в коридоре.
Но внутри у неё горел холодный огонь. Она не чувствовала усталости.
— К Скворцову нельзя. Он в реанимации, состояние стабильно тяжелое, — монотонно бубнила медсестра в окошке. — Пускаем только близких родственников. Жену, детей. Вы кто?
— Я сестра.
— У Виктора Витальевича нет сестры. В карте указана только жена, Лариса Юрьевна. Отойдите, женщина, не мешайте работать.
Елена отошла к стене. Она сжимала в руках файл с теми самыми документами — свидетельствами о рождении. Своим и его. Она возила их с собой как талисман.
В дальнем конце коридора хлопнула дверь. Появилась Лариса.
Даже здесь, среди горя и боли, она выглядела так, словно сошла с обложки журнала. Укладка, темные очки (скрывающие отсутствие слез, а не их наличие), дорогой кашемировый костюм. Рядом с ней семенил невысокий лысоватый мужчина с портфелем — явно юрист.
— ...нужно решать вопрос с деньгами сейчас, пока он овощ, — донесся до Елены резкий голос Ларисы. — Если его парализует, я не собираюсь таскать утки. Оформим перевод в частный пансионат в Подмосковье, там закрытая территория, никто не подкопается. А управление холдингом — по доверенности.
У Елены перехватило дыхание. Пансионат? Закрытая территория? Она знала, что это такое. «Элитная богадельня», где богатых стариков пичкают нейролептиками, чтобы они быстрее освободили жилплощадь и этот мир.
Она шагнула им наперерез.
— Вы не отдадите его ни в какой пансионат.
Лариса остановилась, брезгливо оглядывая преграду. Сдвинула очки на нос.
— Женщина, вы кто? Уборщица? Мы не подаем.
— Я Елена. Сестра Виктора.
Лариса рассмеялась. Смех был сухим, как треск ломающейся ветки.
— А, "сестра"... Я слышала про тебя. Витя говорил, приходила какая-то городская сумасшедшая, денег просила. Слушай, тетка. Лавочка закрыта. Банкомат сломался. Витя в коме, а я благотворительностью не занимаюсь. Иди отсюда, пока я охрану не позвала.
— Я никуда не уйду, — тихо сказала Елена. — Я его кровная родня. А вы... вы обсуждаете, как его сдать в утиль, пока он еще дышит. Стервятники.
Лицо Ларисы перекосилось. Маска светской львицы слетела.
— Ты как со мной разговариваешь, чучело? — прошипела она, делая шаг к Елене. — Кровная родня? Ты для него никто! Он тебя тридцать лет знать не хотел! Ты думаешь, он тебе спасибо скажет? Да он проснется и вышвырнет тебя сам! Если проснется.
Она повернулась к юристу:
— Вадим, скажи охране, чтобы эту ... на пушечный выстрел не подпускали.
Лариса и юрист скрылись за дверями отделения реанимации. Елена осталась стоять посреди коридора.
Её трясло. Хотелось сесть на пол и завыть. Она никто. У неё нет прав. У неё есть только бумажка 1968 года и глупое чувство, что она обязана спасти человека, который её унизил.
«Уходи, — шептала гордость. — Пусть они сожрут друг друга».
Но перед глазами стояло лицо Виктора в кабинете. Жесткое, злое, но... с такой тоской в глубине глаз, которую могла увидеть только она.
«Нет. Мама бросила его один раз. Я не брошу во второй».
Елена подошла к посту охраны. Там сидел крепкий парень, уткнувшись в телефон.
— Сынок, — сказала она. — Мне нужно к главврачу.
— Не положено, бабуль. Приемные часы...
— Сынок! — в голосе Елены зазвенела сталь, от которой парень вздрогнул и выронил телефон. — У меня там брат умирает. А его жена хочет оформить его как недееспособного, чтобы отобрать фирму. Если ты меня сейчас не пустишь, я лягу здесь, у турникета, и буду кричать так, что сюда приедет телевидение. Я старая, мне терять нечего. Ты хочешь скандал в свою смену?
Парень посмотрел на неё. В глазах этой женщины в старом пальто было что-то такое, что было страшнее начальства.
— Второй этаж, направо. Кабинет Степанова. Только быстро...
Главврач Степанов, уставший мужчина с сигаретой (курил прямо в форточку), вертел в руках свидетельства о рождении.
— Двойняшки, значит... — он посмотрел на Елену. — Похожи. Глаза одни.
— Доктор, мне не нужны его деньги. У меня свои есть, — Елена вытащила из сумки пачку, которую дал Виктор. Там всё еще оставалась большая часть. — Возьмите. Купите лекарства, наймите сиделку, что хотите. Только не давайте его жене увезти его. Она его погубит.
Степанов усмехнулся, глядя на деньги, но не взял.
— У нас не платный санаторий, а государственная больница. Лекарства есть. А вот насчет жены...
Он затушил сигарету.
— Она требует отключить его от аппаратов жизнеобеспечения, если не будет динамики через три дня. Говорит, Виктор Витальевич был против «искусственного продления мучений». Документов нет, только ее слова. Но она законный представитель.
— Он хочет жить! — выкрикнула Елена. — Он сильный! Он выжил в детдоме! Он не мог такого сказать!
— Я тоже так думаю, — кивнул врач. — Сердце у него крепкое. Это стресс. Ему нужен покой и... стимул. Знаете, в реанимации слышат. Даже в коме.
Он встал и открыл дверь халатом.
— Идемте. У вас пять минут. Если жена увидит — я вас не знаю.
В палате пищали приборы. Виктор лежал, опутанный трубками. Без своего дорогого костюма, без надменного выражения лица он казался маленьким и беззащитным. Просто Витя. Тот самый мальчик, которого она никогда не видела, но о котором молилась тайком от матери.
Елена подошла. Взяла его руку. Она была тяжелой и горячей.
— Братик, — прошептала она. — Это я, Лена. Я не поехала в санаторий. Я вернулась.
Прибор пискнул чуть чаще.
— Ты не бойся. Я им не отдам тебя. Слышишь? Лариса хочет тебя увезти, но я не позволю. Я теперь зубастая, Витя. Я у тебя научилась.
Она гладила его руку, сухую, тяжелую...
— Помнишь, ты говорил, что я сидела в тюрьме с мамой? Ты прав. Но теперь я на свободе. И ты будешь свободен. Вставай, брат. Вставай, а то они все растащат. Ты же жадный, ты же не позволишь?
Виктор не открыл глаза. Но его пальцы — едва заметно, слабым, судорожным движением — сжали её ладонь.
Елена заплакала. Впервые за все эти дни...
В этот момент дверь с грохотом распахнулась.
— Что здесь происходит?! — визг Ларисы, казалось, разбил стерильную тишину вдребезги. — Я же сказала — не пускать! Вы что, совсем уже все тут?!
За спиной Ларисы маячили два амбала из частной охраны.
— Выведите эту отсюда! И врача увольте! Я звоню в министерство!
Охранник грубо схватил Елену за плечо.
— На выход, мамаша.
Елена вцепилась в руку брата.
— Витя! — крикнула она. — Витя, очнись! Они пришли!
Приборы взвыли тревожной сиреной. Кривая на мониторе скакнула. В палату вбежали реаниматологи.
— Остановка сердца! Все вон! Быстро! Разряд!
Елену вышвырнули в коридор. Двери захлопнулись. Она слышала только крики врачей: «Заряжай! Двести! Еще раз!».
Лариса стояла рядом, поправляя прическу.
— Ну вот, — сказала она с ледяным спокойствием. — Ты его и добила. Готовься к тюрьме, сестренка...
Виктор выжил. Выжил вопреки всему...
Но это была не та жизнь, которой он привык управлять. Инсульт превратил «хозяина жизни» в заложника собственного тела. Речь пропала, правая сторона отнялась.
Лариса забрала его домой. Не из любви — из жадности. В частной клинике к нему могли пустить нотариуса или следователя, а за высоким забором особняка он был ее собственностью. Она отключила его телефоны, уволила старый персонал и наняла двух молчаливых санитарок из ближнего зарубежья, которые не понимали по-русски.
Елена приходила к воротам поселка каждый день. Она стояла там в дождь, в ветер, как немое напоминание о совести. Охрана гоняла ее, смеялась: «Бабка, иди домой, пока собак не спустили».
Она писала заявления в полицию, в прокуратуру. Ответы приходили под копирку: «Семейный конфликт, оснований для вмешательства нет, жена является законным опекуном».
Елена худела, чернела лицом, но в ее глазах горел тот самый фанатичный огонь, с которым она когда-то ухаживала за матерью. Только теперь это была не жертва, а война...
Помощь пришла, откуда не ждали.
В один из вечеров, когда Елена, промерзшая до костей, собиралась уходить от ворот, рядом затормозила спортивная машина. Стекло опустилось. За рулем сидел Артем, сын Виктора. Тот самый «балбес».
Он выглядел напуганным.
— Садитесь, — буркнул он. — Мать увидит по камерам — убьет.
Елена села. В салоне пахло дорогим одеколоном и страхом.
— Зачем вы сюда ходите? — спросил Артем, не глядя на нее. — Мать говорит, вы хотите отжать наследство.
— Мне не нужно наследство, Тема, — тихо сказала Елена. — Мне нужен брат. Я боюсь, что она его заморит. Ему нужна гимнастика, невролог, массаж каждый час, разговоры... А она его заперла, как собаку.
Артем сжал руль.
— Она... она вчера обсуждала с юристом, как быстро оформить его недееспособность, чтобы продать фирму. Папа все слышал. Он плакал. Я никогда не видел, чтобы папа плакал.
Парень всхлипнул, по-детски шмыгнув носом.
— Я не знаю, что делать. Я трус. Я привык жить на всем готовом. Но я не хочу, чтобы он умер.
Елена накрыла его руку своей ладонью — сухой, шершавой, теплой.
— Ты не трус. Ты просто запутался. Помоги мне войти. Просто открой дверь. Остальное я сделаю сама...
Они вошли в дом ночью. Артем отключил сигнализацию. В огромном, темном особняке было тихо, только тикали напольные часы, отсчитывая время чужой беды.
В комнате Виктора пахло застоем и лекарствами. Он лежал в темноте, глядя в потолок. Когда дверь открылась, он дернулся, в глазах мелькнул ужас — он ждал очередного унижения от жены.
Но в полосу лунного света шагнула Елена.
Она не бросилась рыдать. Она деловито подошла к кровати, поправила сбившуюся подушку, проверила капельницу.
— Ну, здравствуй, — сказала она своим спокойным, учительским голосом. — Хватит лежать. Я пришла долг отдавать. Помнишь? Я за тебя тридцать лет у мамы срок мотала. Теперь твоя очередь — поработать, чтобы встать.
Виктор смотрел на нее, и по его небритой щеке катилась слеза. Он пытался что-то сказать, но выходило только мычание.
— Молчи, — строго сказала Елена. — Потом наговоримся...
Утром разразился скандал. Лариса, спустившись к завтраку, обнаружила на кухне Елену, которая варила овсянку. Не на воде, как приказала хозяйка, а на молоке, с маслом.
— Ты?! — Лариса побелела. — Охрана! Полиция! Взлом!
— Не ори, — спокойно ответил Артем, входя в кухню. В руках у него была папка с документами. — Я ее впустил. И полицию я уже вызвал. И нотариуса.
Лариса осеклась.
— Ты что, щенок? Против матери пошел? Я тебя лишу всего!
— А нечего лишать, мам, — усмехнулся Артем. — Я показал папе документы, которые ты готовила на продажу фирмы. И знаешь что? Он смог подписать бумагу. Левой рукой. Криво, косо, но нотариус заверил. Генеральная доверенность теперь на меня. А опекунство мы оспорим. У нас есть видео с камер, как твои санитарки его водой холодной обливали, чтобы не мыть.
Лариса поняла, что проиграла, в ту секунду, когда увидела глаза сына. В них больше не было страха. В них была брезгливость Виктора.
Она ушла громко, с проклятиями, с битьем посуды, забрав все драгоценности. Дом опустел, но наконец-то наполнился воздухом.
Прошел год...
На террасе старого дачного дома сидели двое.
Осень была золотой, теплой, «бабьей». Пахло антоновкой и дымом от костра.
Виктор сидел в кресле-каталке. Он сильно постарел, осунулся, но в глазах больше не было того ледяного, волчьего блеска. Он восстановился не полностью — ходил с тростью, говорил медленно, иногда путая слова, но разум его был ясен.
Фирмой управлял Артем — под жестким присмотром отца. Парень оказался толковым, стоило только отобрать у него кредитку и дать ответственность.
Елена разливала чай. В старые, щербатые чашки с цветочками — те самые, из маминого серванта.
— Знаешь, — медленно произнес Виктор, глядя на кружащийся кленовый лист. — Я ведь тогда ... завидовал.
Елена замерла с чайником в руке.
— Завидовал? Мне? Нищей училке в стоптанных сапогах?
— Да. Ты была... цельная. Ты знала, кто ты. Ты любила, пусть и тирана. А я был пустой. Золотой манекен. Я думал, что ненавижу тебя, потому что ты украла у меня мать. А на самом деле я ненавидел себя за то, что у меня никого нет.
Он потянулся здоровой рукой и накрыл ее ладонь.
— Хорошо, что не потратила деньги на памятник.
Елена улыбнулась. Улыбка у нее теперь была другая — светлая, молодая.
— Я потратила, Витя. Просто я памятник нам с тобой поставила. Нерукотворный. Вот этот, — она обвела рукой сад, стол, их самих. — Живой.
Она достала из кармана вязаной кофты ту самую жестяную коробку из-под монпансье.
— Я тут письма нашла, — сказала она. — Мамины. Черновики. Она писала тебе каждый год. В день рождения. 12 апреля.
— Писала? — Виктор напрягся. — И что?
— Не отправляла. Боялась. Тут написано... — Елена надела очки. — "Сынок, прости меня, прости, если сможешь. Я каждый день смотрю на Ленку и вижу тебя. Я ее заела совсем, потому что мне больно. Я тебя отдала, чтобы ты выжил, а сама умерла в тот же день".
— Налей еще чаю, сестренка, — хрипло попросил он. — И расскажи мне про нее. Какая она была? Любила ли она... конфеты?
— Любила, — кивнула Елена, наливая чай. — "Мишку на севере". И песни Анна Герман.
— Я тоже, — тихо сказал Виктор. — Я тоже люблю "Мишку на севере".
Они сидели на веранде, две половинки одного целого, разлученные жестокостью и соединенные горем, и впервые за полвека чувствовали себя дома. Где-то высоко в небе летел клин журавлей, унося прошлое, а на столе остывал чай в двух одинаковых чашках...